Глава 2

До лесопилки добрались часам к девяти.

Мост миновали без задержек, потом пришлось двигаться по окраине Пристани, сделать небольшой крюк. Соваться такой оравой в узкие улочки, где полным-полно извозчиков, рикш и лотки расположились в три ряда, — верный способ устроить затор. Застрянем до обеда.

Поэтому от съезда с моста мы двинулись вдоль складов и штабелей, мимо угольных ям и глухих кирпичных заборов. Жилых кварталов не задели вовсе. В этом даже имелся неоспоримый плюс.

О том, что казаки перешли на службу к князю Арсеньеву, Харбин заговорит уже сегодня. Это меня не напрягает, а даже наоборот радует. Плюс сто баллов к репутации. Но одно дело обсуждать сплетни, а другое — видеть. Я пока не хотел, чтобы мой отряд светился перед горожанами. Надо казаков сначала привести в порядок. Чтобы выглядели устрашающе и воинственно, а не как толпа погорельцев. Пусть даже очень организованная толпа.

Другое дело, что и здесь зрители нашлись.

У дровяного склада стояли ломовики, грузили сани. Увидев колонну казачьего войска, все шестеро побросали работу и вытянулись столбами. У следующего пакгауза на улицу выскочил сторож, привлечённый шумом. Посмотрел, перекрестился и шустро скрылся обратно за дверь. Возле товарной станции нас проводила взглядами целая артель китайских грузчиков.

Ну и ладно. Что видели, то видели.

А вот дальше я допустил небольшую промашку, которая чуть не превратилась в драму. Причём на ровном месте.

Дело в том, что о моей поездке на шпальный двор знали трое. Корф, Тимофей и Гастон. Последний в данный момент вообще находился со мной. Остальные просто видели, как рано утром князь уезжал со двора. Его сиятельству с какого-то перепугу вздумалось раскатывать на старых убитых санях, в которые запряжена такая же старая убитая лошадь. Бывает. Может, князю не спится да он по Харбину прогуливается, пока не рассвело. Дворянину любая дурь позволительна.

А вот про то, что я собираюсь привести пятьдесят два человека, не знал вообще никто. Сам до конца не верил, что получится, потому и не болтал.

Соответственно, на лесопилке меня ждали одного, в лучшем случае — в компании француза. И то не факт. Гастон уезжал с базы почти на два часа позже.

Мы вывернули из-за поворота и двинулись прямиком к лесопилке. До ворот осталось шагов сто. Впереди ползли мои убогие розвальни, рядом ехал Гастон. Прямо за нами тянулась колонна казаков.

Вот тут и случилась некоторая путаница.

Что творилось внутри, я не видел. Забор у нас глухой, доска к доске, в полтора человеческих роста. Зато прекрасно слышал.

Сначала с вышки заорали. Слов было не разобрать, что-то вроде «Господь всемогущий». Интонация у орущего была испуганной, голос незнакомым. Видимо, в карауле стоит кто-то новый. Корф после моего приказа усилить охрану подтянул в свой отряд ещё несколько парней, которые прежде занимались только хозяйственной работой.

Потом ударили в рельс. Три раза, коротко. Я сначала не понял, по какому поводу. Вообще-то это сигнал тревоги.

Тут же из-за забора донеслись звуки паники, топот, лязг металла. Кто-то надрывался, требуя звать барона. Кто-то отвечал, что барон уже бежит.

А потом на сторожевой вышке клацнула затворная рама «максима». То есть караульный на полном серьёзе решил стрелять из пулемёта.

И только тогда до меня дошла вся нелепость ситуации. Видимо, дежурный, имеющий мало опыта в таких делах, заступил на смену в шесть утра, когда я уже отбыл. За это время он изрядно замёрз и перенервничал. Всё-таки дело ответственное, надо показать себя и своё служебное рвение.

И вот стоит парень, вглядывается в дорогу. И вдруг из-за поворота выкатывается полсотни конных. Ровным строем.

Дальше он раздумывать не стал. Даже не обратил внимания, что перед отрядом плетётся лошадь с санями, а рядом катится знакомая пролётка. Караульный сделал ровно то, что ему велели делать в критической ситуации, — объявил тревогу. Именно этому своих людей учил Корф, когда я сам велел усилить посты и ждать Красильникова со дня на день.

Вот ответственный парнишка и решил — час настал. Явились ироды белогвардейцы громить лесопилку. А тут ещё как назло князя на месте нет.

— Стой! — рявкнул я, разворачиваясь к колонне. — Всем стоять! Оружие не трогать!

Казаки моментально замерли. Кони встали как вкопанные. Загляденье.

— Макар! — теперь заорал в сторону ворот. — Макар, чтоб тебе пусто было! Есть там кто-то адекватный⁈ Старшего зовите!

Моих криков никто не услышал. Или услышали, да не признали. Голос у меня после долгих пафосных речей и двух часов на морозе сел, а видок был очень сомнительный. К тому же орал я, по сути, в глухие доски.

Секунды тянулись отвратительно долго. За это время успел подробно, в деталях представить, как «максим» работает по плотной колонне семёновцев и как потом объясняю Никифорову, зачем привёз его людей на бойню. Отчего-то в голову полезла именно такая перспектива. Что могут и меня зацепить, совсем не думал.

— Князь, — Гастон наклонился в сторону саней. — Ты бы что ли похвалил людей за рвение. Гляди, как стараются. Если, конечно, нас прежде не расстреляют перед собственными воротами.

Француз выпрямился, а потом не удержался и коротко рассмеялся. Весело ему.

И тут за забором раздался знакомый рёв. Такой, что перекрыл вообще всё.

— Куды⁈ Куды, дурьи головы!!! Ослепли совсем⁈ Это ж его сиятельство! Отворяй, кому сказано!

Тимофей.

Ему по всем правилам полагалось лежать в лазарете, но он, судя по громкости голоса, стоял посреди двора.

— Отворяй, я сказал! Руки от ленты убери! Убери руки, мать твою за ногу! Да стащите вы этого блаженного с вышки! Он же сейчас с перепугу по князю стрелять начнёт!

Снова послышались звуки беготни и возни. Потом на вышке кто-то гулко приложился о доски. То ли сам упал, то ли реально начали стягивать. Ещё через минуту створки поехали в стороны, их развели полностью, до упора.

Я тронул вожжи, кобыла обиженно фыркнула, потащила розвальни во двор. Правда, теперь гораздо быстрее. Видимо, поняла, что мы прибыли к финальной точке и теперь от неё наконец отстанут.

Сразу направил её к крыльцу конторы, чтобы не мешать семёновцам распределиться по двору. Гастон сделал то же самое.

Следом потянулись казаки.

И вот тут возникли первые, пока ещё мелкие, проблемы. Двор у нас, конечно, немаленький, но и не Дворцовая площадь. Тридцать пять лошадей — это, оказывается, до неприличия много.

Хуже того, я сам себе всё усложнил перед приездом гарнизонной комиссии. Специально велел вычистить территорию до земли, но штабеля с досками и поленницы не трогать. Чтобы чжунвэй Сюй со своими восемью санями встал у меня во дворе враскоряку. Тогда это отлично сработало. Только фишка в том, что теперь враскоряку встал я сам. Вернее, мой доблестный казачий отряд.

Первый десяток вошёл нормально, но сразу упёрся в штабель у бани. Второй начал обходить его слева и наткнулся на поленницу. Кони затоптались, кто-то из казаков крякнул, кто-то был более откровенным и выматерился вслух.

К счастью, Никифоров моментально взял процесс в свои руки. Он рявкнул короткий приказ «рассредоточься!», и семёновцы реально рассредоточились. Думаю, надо взять у урядника несколько уроков, он потрясающе организовал схему «приказ — исполнение». Без всякого перехода в виде «обсудили и поспорили», «подумали и спросили».

Потом казаки начали спешиваться. Те, кто ещё не успел въехать во двор, тоже. Они повели лошадей в поводу — так вдвое компактнее, любой конник это знает.

Урядник занял позицию у ворот, чтобы всех держать под контролем. Он продолжал отдавать приказы, разводя людей десятками. Первый — к бане. Второй — за ним. Третий — вдоль забора, до самой пилорамы. Четвёртый сдал вглубь, ближе к вагону. Пятый выстроился практически за моей спиной. Коней определили ближе к навесу, где обычно стоит Маруся.

Кстати про Марусю. Первым, кто бросился нам навстречу, был Еремей. Он птицей пролетел расстояние от конторы до пролётки, хотя «лететь» там было не особо много. Возница обхватил кобылу за шею и что-то принялся ей нашёптывать в ухо. При этом он умудрялся бросать на Гастона раздражённые недовольные взгляды.

Разлуку с любимой лошадью Еремей пережил тяжело, как и тот факт, что она несколько часов провела в чужих руках.

Помимо Ерёмы были ещё встречающие. Я бы сказал, целая делегация.

Впереди стоял Корф. Барон был при полном параде, в шинели — он с шести утра ждал моего возвращения и, похоже, весь извёлся за это время. Увидев его сиятельство в целости и сохранности, Владимир Николаевич с облегчением выдохнул и посветлел лицом.

Ему объяснять ничего не пришлось. В частности, появление отряда семёновцев. На такой поворот он, конечно, не рассчитывал, однако был одним из немногих, кто знал, куда отправился князь. Стоило ему увидеть казаков, сразу всё понял.

Рядом с бароном прыгал Осеев. Реально прыгал, на одной ноге. Вторая нога была занята тем, что Алексей упорно пытался попасть ею в сапог. Инженер выскочил из барака в чём был, спросонья. Одевался на ходу, обувался, походу, так же.

Дальше стоял Селиванов в распахнутом полушубке, Шаховская, несколько караульных и бабка Арина с половником в руках. Она, пожалуй, выглядела воинственнее прочих. Вид у нашей кухарки был боевой, лицо решительное.

На крыльце конторы замерла Дарья. В руках она держала ведро, из которого сиротливо свисала тряпка. Сегодня очередь Дарьи мыть полы. За этим занятием её, видимо, и застал сигнал тревоги.

Ещё чуть в стороне топтались пятеро мужиков из рабочей бригады Селиванова. У каждого наблюдался какой-то рабочий инструмент. У кого топор, у кого лопата. То есть эти тоже собрались биться за родную лесопилку.

А в самом центре замер Тимоха. К нему я, по сути, и подкатил на санях.

Вахмистр широко расставил ноги, скрестил руки на груди и смотрел на меня таким взглядом, каким на ученика смотрит учитель. Типа — видали? Мой пацан! Тимофей сейчас искренне и от всей души мною гордился. Тем, что я вернулся, что у меня всё получилось, что не только сам приехал, но и целый отряд с собой привёл. Казак быстрее остальных, даже быстрее Корфа понял, что отряд этот действительно мой. Потому как Тимохе вся казачья история известна лучше, чем прочим. Он наверняка знает — полсотни семёновцев просто так не попёрлись бы за князем.

Рядом с вахмистром подпрыгивал на месте и тихо ругался Лебедев. Так понимаю, Сергей Петрович тщетно пытался догнать пластуна, чтобы вернуть его в медчасть. Догнать получилось, а вот с возвращением — хрен там.

Первым подал голос Селиванов.

— Ваше сиятельство, — растерянно произнёс он, оглядывая толпу семёновцев и коней. — Это что ж у нас за гости такие? А как же ж… А чего без предупреждения?

Управляющий сделал два шага вперёд, снова окинул взглядом колонну, потом подался в мою сторону и громким шёпотом спросил:

— Чем мы их кормить-то сейчас будем?

Пётр Иванович в своём репертуаре. Другой бы спросил, откуда взялись, кто такие и не зарежут ли нас ночью. Этот сразу перешёл к сути.

— Это не гости, Пётр, — «успокоил» я управляющего. — Это наш боевой отряд.

Селиванов моргнул, размашисто перекрестился. То ли от восторга, то ли надеясь проснуться. Вдруг это только кошмарный сон.

Я отвлёкся от страданий Селиванова, повернулся к барону.

— Ваше превосходительство, — произнёс с улыбкой. — Принимайте пополнение.

Корф выпрямился, расправил плечи. Даже помолодел как-то, честное слово. Оглядел семёновцев слева направо. Медленно, не торопясь. С высказываниями пока не торопился, изучал, с чем предстоит работать. Вернее, с кем.

Внезапно из того десятка, который выстроился возле бани, раздался громкий, удивлённый голос:

— Владимир Николаевич⁈ Ваше превосходительство?

Барон прищурился, пытаясь понять, кто его позвал.

От десятка отделился пожилой казак с седыми усами. Шёл он быстро, на ходу стягивая папаху. Конкретно к Корфу.

Не дойдя трёх шагов, остановился. Вытянулся. Папаху прижал к бедру, каблуки сдвинул. И доложил, как положено:

— Ваше превосходительство. Младший урядник Мокеев. Пятая сотня, в двенадцатом году под вашим началом служил.

— Мокеев, — задумчиво повторил Корф. — Мокеев…

Он нахмурился, что-то соображая, а потом лицо барона буквально озарилось радостью.

— Ну как же! Помню! Мокеев Иван… Иван Гаврилович!

— Так точно! — обрадовался казак.

— Лагеря под Читой, двенадцатый год. Смотр в августе. — Владимир Николаевич шагнул вперёд. — У тебя на джигитовке подпруга лопнула. Прямо на карьере. Другой бы стянул повод и сошёл, а ты седло коленями зажал и упражнение до конца доделал. Я тебе тогда рубль серебром дал.

Мокеев расплылся в улыбке. Его пышные седые усы поехали в стороны.

— Дали, ваше превосходительство. Дали рубль. А ещё сказали: ежели за амуницией смотреть не буду, вы этот рубль мне… — Семёновец покосился на Арину, смущённо кхекнул. — При барышне не могу сказать, куда обещали рубль тот засунуть.

Наша кухарка, услышав, что её назвали барышней, зарделась как маков цвет. Принялась поправлять платок, повязанный на голову, одёрнула ватник. Я чуть не расхохотался, честное слово. Не потому, что Арина выглядела смешно, просто я её прежде в таком амплуа никогда не видел. Это же бабка Арина! Нянька Никиты! Наш «шеф-повар»!

Корф шагнул вперёд прямо к казаку, стянул перчатку, сунул её в карман шинели и протянул руку. Не по-начальственному, а как равный равному. Такое, пожалуй, только в эмиграции и возможно. Когда на чужбине встречаются генерал и обычный казак. Осколки рухнувшей империи.

— Здравствуй, братец, — сердечно высказался барон.

— Здравия желаю, ваше превосходительство, — кивнул Мокеев, а потом осторожно обеими ладонями схватил руку Владимира Николаевича и несколько раз тряхнул её.

Ясное дело, сейчас первый момент неожиданности пройдёт, ностальгия отступит, и Корф снова станет бароном, начальником моей службы безопасности. Но сейчас он был обычным человеком, увидевшим сослуживца. У него даже в глазах что-то подозрительно блеснуло.

Когда рукопожатие закончилось, Корф спросил:

— А из наших кто ещё здесь?

Мокеев помолчал. Было видно, что ответ ему даётся с трудом. Потом всё же заговорил:

— Из пятой сотни, ваше превосходительство, я один. Есаул Гнездилов под Верхнеудинском погиб, в девятнадцатом. Сотник Панкратов… тоже. Тарасенко тифом сгорел в эшелоне, сам его выносил. О многих давно не слыхал. Но большинство померли. Кто где. — Урядник повёл плечом. — Я, почитай, последний.

Корф опустил голову, выдержал положенную паузу, молча прощаясь с теми, кто ушёл насовсем, потом посмотрел на семёновца:

— Урядник Мокеев.

— Я! — казак снова вытянулся.

— Жду ко мне в контору через час. Вместе с вашим старшим. Будем смотреть, что у нас с людьми, с оружием, и решать насчёт будущей службы.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

Мокеев нахлобучил папаху, развернулся и пошёл к своим.

Пока Корф разговаривал со старым знакомцем, Никифоров тоже времени даром не терял. Он сразу подгрёб к Тимофею. Тут обошлось без трогательных моментов. Эти просто постояли, посмотрели друг на друга, а затем молча обнялись.

Дверь конторы скрипнула, на крыльце появилась взволнованная Шаховская. Вышла, остановилась рядом с Дарьей. Княгиня явно наблюдала за происходящим из окна офиса и теперь решила присоединиться. Я заметил, что из бараков тоже выглядывают люди. Пока ещё осторожно, не до конца понимая, как реагировать на происходящее.

И только один человек был откровенно счастлив. Это Дарья. Она поставила ведро на ступеньку и приняла такую позу, будто её сейчас будут писать маслом.

Полсотни статных мужиков, военных, пусть даже пока немного общипанных, — для нашей знойной красавицы это событие уровня гастролей европейского цирка. Она у нас спит и видит, как бы найти себе достойного, а главное знатного мужа.

Я на её заигрывания внимания так и не обратил. Корф женат, да и возраст у него уже почтенный. Тимофея Дарья побаивается. Селиванов вроде при должности, но у него двое детей. А тут целая толпа семёновцев, среди которых всякие урядники. Хоть старшие, хоть младшие. Осталось только определиться, кто достоин её большой и чистой любви.

Дарья глубоко вздохнула, обвела двор сияющими глазами и уже открыла рот, чтобы что-нибудь пропеть.

Не успела.

Шаховская, стоявшая рядом, молча ткнула её локтем в бок. Не по-княжески ткнула, а как обычная тётка, которой смертельно надоело разгульное поведение нерадивой дочери.

— Уймись, — коротко сказала Вера Николаевна.

Дарья охнула, схватилась за бок и с большой обидой посмотрела на княгиню. Однако стрелять глазками перестала и пыл поумерила. Правда, уверен, это ненадолго.

Селиванов тем временем подобрался ко мне вплотную. Наклонился и заговорил громким шёпотом, каким обычно сообщают, что в доме покойник.

— Ваше сиятельство. Тут ведь какое дело. Их же полсотни. У нас два барака, и оба под завязку, ни единого места свободного. Стало быть, третий барак нужен. Строить надо. Прямо сейчас надо, а земля мёрзлая…

— Пётр…

— … и лесу уйдёт немерено, и печи класть, а печника где я вам возьму…

— Пётр Иванович, — я слез с саней, встал перед управляющим и крепко взял его за плечо. — Не суетись. Сейчас сядем и всё прикинем. Дай хоть дух перевести.