Глава 3

Через полчаса в офисе собрался мой «штаб».

Селиванов со своими амбарными книгами, Шаховская, Корф, Никифоров и Осеев, который к тому времени наконец выглядел опрятно, был обут в оба сапога.

Тимофея я честно пытался запихнуть в медчасть, но он туда запихиваться не пожелал. Увязался со мной на совещание.

— Начинаем с жилья, — объявил я, занимая своё место за столом. — Пётр Иванович, докладывай.

Управляющий раскрыл книгу, зачем-то послюнявил карандаш и сразу приступил к отчёту, который выглядел как драматическое выступление.

— Значит, так, ваше сиятельство. Бараков у нас два. В каждом нары в два яруса вдоль обеих стен. Мест по сто будет, ежели в притирку, и это я уже с натяжкой говорю. Народу двести душ ровно. Стало быть, все места заняты, свободных нет ни единого. Вот и весь доклад.

— Считай дальше. Сколько у нас женщин, детей и семейных, а сколько холостых мужиков.

Селиванов засопел и полез в книги. Шаховская молча пододвинула к себе второй том бесконечных «сочинений» Петра и начала листать с конца — у неё свой учёт, по семьям, он в некоторых вопросах точнее.

Возились они минут пятнадцать, переговариваясь вполголоса. Один раз крепко поспорили из-за вдовы Прасковьи, которую Пётр считал за одинокую, а княгиня за семейную, поскольку при ней двое племянников.

— Сто девятнадцать, — объявил наконец управляющий. — Бабы, дети, старики и все семейные, вместе взятые. Мужиков холостых и бобылей — восемьдесят один. Итого две сотни.

— Отлично, — кивнул я. — Тогда так. Первый барак целиком отдаём женщинам, детям и семейным. Второй барак будет полностью мужской.

Пётр моргнул, зашевелил губами. Принялся заново подсчитывать:

— Восемьдесят один наш да пятьдесят два казака… Это ж сто тридцать три, ваше сиятельство. А мест сто.

— Значит, тридцати трем не хватит… — задумчиво протянул я. — Ну хорошо, поступим следующим образом. Есть ещё медчасть. Две комнаты оставьте под палаты, перевязочную и операционную не трогать. Далее, мастерская Шэня и его спальня остаются. А из остального пространства делаем жилые помещения.

— Павел Александрович! Это же лазарет! — вытаращился на меня Селиванов.

— Это пакгауз, в котором расположен лазарет, — поправил я. — Причём лазарет на одного лежачего больного, который, между прочим, вопреки всем предписаниям доктора каждый день бегает по двору и орёт на караульных.

Тимофей, который пристроился у печки, крякнул, но благоразумно промолчал.

— А если завтра десять раненых? — не сдавался Селиванов.

— Тогда и решим, — категорично заявил я. — У нас тридцать три человека могут остаться под открытым небом. Селим туда наших, не казаков.

— А отчего же не казаков? — искренне удивился управляющий.

— Оттого, что отряд надо держать вместе, а не растаскивать по углам. Владимир Николаевич подтвердит.

— Подтверждаю, — отозвался Корф. — Разбросанные по территории люди — это не отряд, а полсотни отдельных людей. Ночная тревога, и я их полчаса собирать буду.

Управляющий хмыкнул и застрочил карандашом.

— И вот ещё что, — добавил я. — Комнату Манью под жильё не отдавать.

Пётр поднял голову.

— Так она ж пустая, ваше сиятельство. Там аккурат ещё двое встанут, а то и трое, ежели нары в два яруса.

Я поманил управляющего пальцем. Он подался вперёд.

— Ты, Пётр Иваныч, по-моему, забыл, для чего нам служит та комната. Она под склад приготовлена.

В офисе, помимо тех, кто знает о лазе и подземном ходе, присутствовали ещё Шаховская и Никифоров, говорить открыто я не мог.

Селиванов моргнул. Потом до него дошло, и он весьма заметно поменялся в лице.

— Понял, ваше сиятельство, — кивнул управляющий. — Тогда мы из той комнаты аккурат склад и сделаем, как планировали. Перенесём все медицинские принадлежности в неё. Как раз место внизу освободится.

Он выпрямился, записал что-то в книгу с самым безмятежным видом.

— Дальше, — продолжил я. — В мужском бараке пусть поставят третий ярус нар вдоль одной стены. Леса у нас навалом, плотников хватает.

Селиванов задумался.

— Разумно, ваше сиятельство, только потолок там низкий. На третьем ярусе сидеть не выйдет, разве лёжа.

— Лёжа и надо. Они там спать будут, а не в преферанс играть. Сколько времени уйдет на все перестройки, переселения и обустройство?

— В два дня уложимся, Павел Александрович, — отрапортовался Петр.

— Не устраивает, — категорично отрезал я, — Все должно быть готово сегодня к вечеру. Где ты прикажешь людям спать эти два дня? Возле лошадей стоя?

Пётр посмотрел на меня как на деспота и ирода, открыл рот, собираясь что-то возразить, но по моему взгляду понял — не стоит. В итоге просто молча кивнул и сделал очередную пометку.

— Печей хватит на сто тридцать душ? — подал голос Корф.

— Печей-то хватит. — Управляющий тяжело вздохнул. — Дров не хватит. Вы поймите, это ж не только нары. Это полторы сотни пудов хлеба в месяц сверху. Крупа. Сало. Чай. Мыло. Бельё исподнее. Портянки. И тулупы! Вы им новую одёжу обещали?

— Естественно, — подтвердил я.

— Пятьдесят два тулупа! — Пётр аж привстал. — Да где ж я их возьму разом? Вся Пристань лапки кверху задерёт от такого заказа!

— Значит, брать будем не разом, а по частям и у разных людей. — Я посмотрел на Шаховскую. — Вера Николаевна, у вас в общинном запасе что-нибудь осталось?

Княгиня чуть склонила голову, подумала, затем ответила:

— Осталось. Немного, но на первое время хватит. Сегодня выдам всем чистое бельё и рубахи. Тулупы… — она помолчала. — Тулупов у меня восемь будет.

— Восемь так восемь, — согласился я. — Пётр, остальное закупаешь.

Управляющий записал и на всякий случай ещё раз тяжело вздохнул. Для порядку.

Тут в разговор вступила Шаховская.

— Павел Александрович. У меня забота другая, не про тулупы.

— Слушаю.

— Полсотни здоровых мужчин, которые женщину вблизи не видели давно. У нас в общине порядка двадцати незамужних девиц. Вдовых особ не считаю. Поэтому предлагаю следующее. Первое: бабий барак — женская территория. Мужчине туда хода нет ни под каким предлогом, будь он хоть трижды казак. Второе: после отбоя во дворе никого, кроме караула. Третье, и самое главное. За всякую обиду девице спрашивать не с девицы, как это обыкновенно водится, а с мужика. Строго и при всех. И ещё…

Княгиня нахмурилась, помялась, потом всё же продолжила:

— Я знаю, что у вас в городе имеются договорённости с некоторой… как бы это сказать… дамой. По поводу отдыха для наших мужчин. Так вы отправьте их что ли без очереди, казаков. Пусть пар спустят. По возможности прямо завтра.

Я с уважением посмотрел на Веру Николаевну. Нет, ну что же за фантастическая женщина. Будь я постарше, непременно на ней женился бы.

Она, будучи дворянкой, открыто мне сейчас посоветовала отправить семёновцев в бордель мадам Розы, с которой у нас и правда договор. Парни с лесопилки наведываются к продажным женщинам раз в две недели, оплачиваю это всё я по корпоративному счёту.

Никифоров, до сих пор молчавший, вдруг подал голос:

— Дозвольте, ваше сиятельство.

— Говори, — разрешил я.

— Со своих за любое непотребство всегда спрошу. — Урядник посмотрел на Шаховскую. — И спрошу так, что второй раз никому не захочется. Токма и ко мне просьба будет, госпожа княгиня. У вас девицы есть весёлые. Одна вон с крыльца такими глазами по двору стреляла, что у половина отряда шапки поправлять кинулась. Тут ведь как ни спрашивай, ежели с двух сторон охота, оно всё одно случится.

Шаховская помолчала. Потом кивнула.

— Справедливо. С девицами поговорю я. С этой конкретной — отдельно.

Мне на секунду даже стало жаль Дарью.

— Владимир Николаевич, — я обернулся к Корфу. — С этим закончили. Теперь лошади. Что нужно, чтобы тридцать пять голов хорошо себя чувствовали?

Никифоров подобрался. Разговор о конях — это, как выяснилось, для него главное. Про людей он слушал молча и вопросов не задавал, а тут сразу подался вперёд. Ждал, что скажет Корф.

Барон начал загибать пальцы:

— Перво-наперво крыша и три стены. Открытой ставить надо на полдень, чтоб ветер с реки в спину не бил. Пол хоть какой, лишь бы не голая земля. Доски да опилок сверху. Коновязь. Кормушки, по числу голов. Дальше сено, ваше сиятельство. Много сена. На тридцать пять голов до весны — возов сорок, если не жадничать. Овёс. Соль. Скребницы, попоны, подковы. И кузнец нужен, потому как половина коней, уверен, перекована бог знает когда.

Владимир Николаевич подумал, соображая, всё ли перечислил, потом добавил:

— И самое главное — кормить их сразу досыта нельзя. Они голодали. Дай нынче овса вволю — половина к утру ляжет. Неделю надо подымать помалу, сенцом да тёплым пойлом. Место под конюшню предлагаю определить за баней. Там ровно и от ветра закрыто…

Селиванов в этом месте бароновской речи издал характерный стон. Я сразу понял, на что он среагировал.

— Владимир Николаевич, за баней теперь парники.

— Ах ты ж… — Корф осёкся, виновато посмотрел на управляющего. — Верно. Парники. Тогда вдоль восточного забора, за цехом, — предложил бодро. — Только там штабеля горбыля лежат, саженей на двадцать. Ну это мы уберём.

Осеев, который до этого сидел молча, вклинился в обсуждение:

— Ваше сиятельство, — обратился он. — Вы сказали, надо всё сделать за день. Но с лошадьми можем не успеть. Тридцать пять голов, это навес шагов на сорок в длину. Столбы вкапывать надо, а земля мёрзлая.

Я подумал немного, потом ответил:

— А ты не вкапывай.

Инженер удивлённо приподнял брови. Он-то не знает, что князь его когда-то давно сам был инженером.

— Ставь на лежни, — пояснил я. — Кладёшь на землю продольные брусья, к ним крепишь стойки укосинами. Как времянку. Простоит до весны, а весной переделаем по-человечески.

Алексей на секунду завис, осмысляя моё предложение. Было заметно, что он удивлён. Потом кивнул:

— Точно, Павел Александрович. Так быстрее. За день управимся.

Дальше пошло по мелочи, но этой мелочи оказалось на добрый час.

Договорились, что казаков первым делом отведут в баню в три захода, потому что все разом не влезут. Шаховская выдаёт чистое бельё. Драные шинели и бекеши складывают за баней. Пётр Иванович попросил не жечь, сказал, надо перебрать, авось на ветошь сгодится.

Кормить решили сразу после бани. Арина уже потребовала себе в помощь ещё шесть женщин и объявила, чтоб ближайшие пару часов под ногами никто не мешался. Потом осмотр у Лебедева, надо проверить, кто в каком состоянии. Двух больных, которые приехали на розвальнях, сразу после помывки и еды отправить в палату.

Последним пунктом остался договор о найме. Я сказал Никифорову, что завтра он будет готов отдельно для каждого. Только попросил список имён с полными данными, год рождения, звание, место рождения. Настраивался к этому делу подключить стряпчего Соломона, который составлял договор с Ковальским.

Тут же написал Блауну записку.

Мол, уважаемый Соломон Маркович, требуется договор о найме на службу для охраны предприятия, с указанием жалованья, довольствия, порядка расчёта и оснований для расторжения. Прошу поручить вашему стряпчему. Форму отдаю на его усмотрение, но нужна такая, чтобы бумага выглядела как обычный найм рабочих. Готовые пятьдесят два экземпляра прошу прислать завтра к утру.

Запечатал письмо, отдал Селиванову, чтобы тот отправил Еремея. Потом представил лицо Соломона, когда он прочтёт количество экземпляров, и тихо рассмеялся. Думаю, сегодня же к вечеру можно ждать старого еврея в гости. Он не преминет сунуть свой нос на лесопилку, чтобы выяснить — какого чёрта тут у князя происходит.

Наконец совещание закончилось. Селиванов схватил свои книги и понёсся во двор искать Ерёму. Осеев за ним. Никифоров вышел вместе с Корфом, и я слышал, как барон в дверях уже начал что-то втолковывать уряднику про смены и посты.

А вот Тимофей уходить не собирался.

Я пошёл на улицу, он за мной. Там нас попытался подловить Лебедев, чтобы вернуть-таки нерадивого пациента назад в койку, но вахмистр аккуратно взял доктора за плечи и натурально отставил его в сторону, чтобы не мешался на дороге.

— Павел Саныч, — бубнил Тимоха, топая за мной следом.

Хотя я, в общем-то, просто вышел во двор глянуть, что там происходит.

— Что?

— Дык это… — Казак ускорил шаг, пристроился рядом. — Вы бы рассказали, как оно там вышло-то.

— Позже, Тимофей.

— А есаул чего? Сам сознался али припирали?

— Позже.

— А японцы у ворот? Вас как выпустили-то? — Пластун обошёл меня, встал передо мной, загораживая дорогу.

— Тимоха.

— Я ж не любопытства ради, ваше сиятельство, — обиделся вахмистр. — Я ж по делу. Мне надобно знать, как оно у вас там вышло, чтоб в другой раз…

— В другой раз ты уже со мной будешь. А в твоей компании мне плевать на всех с высокой колокольни.

Тимофей сначала расплылся довольной улыбкой, но тут же насупился.

— Это вы мне, ваше сиятельство, зубы заговариваете. Чтобы не рассказывать.

— Это я тебе приказываю вернуться в медчасть и слушаться доктора. Вечером, обещаю, сяду и расскажу от начала до конца.

— Вечером вы к поляку поедете, — мрачно сообщил мне Тимофей.

Осведомлённость у этого человека, конечно, феноменальная.

— Хорошо. Значит, завтра, — пришлось поправиться.

Вахмистр пожевал ус, крякнул и потопал через двор. Правда, не в медчасть, а совершенно в другую сторону. К бане, где как раз толклись казаки в ожидании первого захода.

Логика была простая. Раз князь не рассказывает, значит, расскажут другие.

Через полчаса мне довелось услышать финал этого рассказа.

Возле поленницы стояли человек десять семёновцев, а в середине — тот самый детина, что орал в бараке про четвёртый разъезд. Он размахивал руками перед Тимохиным лицом, и голос у него был как у дьякона на Пасху.

— … и вот, значится, стоит он посередь двора. В тулупишке драном, в валенках. А супротив него семеро с винтовками, и все на него смотрят. И говорит он тому япошке…

— Погоди, — перебил вахмистр. — А винтовки-то в него уже наставлены были?

— Наставлены! Аккурат в грудь! А он и глазом не моргнул. Говорит: любезный, а ты уверен, что твои с моими казаками сдюжат? Вот прям так и сказал — с моими казаками!

Я посмеялся и пошёл опять в контору. Мне нужен был Корф. Разыскал его в офисе.

Барон сразу понял, что от него требуется. Подошёл к полкам, на которых лежали книги, вытащил из одной все те бумаги, что я оставил ему перед уходом. И дарственную на Тимоху, и список распоряжений, и указания, кому при какой должности оставаться.

— Он не в курсе? — спросил Владимира Николаевича, под «он» подразумевая, естественно, вахмистра.

— Никак нет. Специально убрал до поры до времени, — ответил Корф. — Верил, что всё сложится хорошо.

Я взял бумаги обеими руками и разорвал их пополам. Потом ещё раз. И ещё, пока не осталась горсть мелких клочков. Сгрёб их со стола в печку, с минуту смотрел, как они занимаются.

Всё. Это было последнее из насущных, требующих немедленного участия дел.

Дальше я наконец занялся собой, и, честно говоря, давно пора было.

Отправился в помывочную. Первая партия казаков заняла баню, поэтому воспользовался душевой. Отмывался долго и остервенело, потому что креозот, оказывается, въедается в кожу не хуже угольной пыли. Волосы пропахли насквозь, а тулуп, в котором я изображал возчика Иванова, вообще было проще сжечь.

Потом вернулся в контору, поднялся на второй этаж к себе в комнату. Селиванов притащил горячего чаю с мёдом и пирогов.

И вот тут меня накрыло.

Организм, который честно терпел мороз, мешки, шпальный двор и активную подготовку к операции по «захвату» казаков, наконец сообразил, что опасность миновала. Голова стала пустой, руки — чужими, а топчан вдруг оказался самой удобной вещью на свете.

Часы показывали половину второго.

К семи мне надо быть у Ковальского. В приличном виде, с ясной башкой и готовыми ответами на вопросы про производство, объёмы и поставщиков меди. Потому что там будут люди с деньгами, а такие люди чужой усталости не прощают.

Значит, четыре часа сна. Больше не выйдет. И то хорошо.

Я плюхнулся на топчан и в одно мгновение, без всяких посторонних мыслей, вырубился.