Глава 17

Обратная дорога вышла молчаливой, но слегка напряжённой.

Я сидел, погрузившись в свои мысли, и всячески игнорировал спектакль, который разыграл передо мной Тимофей. А он, чего уж скрывать, развернулся по полной.

Пластун устроился рядом и так активно сопел в две ноздри, что Маруся несколько раз сбивалась с шагу. Мой верный вахмистр всем видом изображал глубоко оскорблённого человека. Причина была предельно простая — его сиятельство не пожелал рассказать Тимофею страшную тайну, видать, не доверяет. Когда мы стояли у крыльца управления, я обронил про крысу, но развивать эту тему не стал. Поторопил казака — мол, время позднее, пора возвращаться.

На самом деле говорил совершенно искренне. После бурной ночи чувствовал себя совершенно разбитым, тупо хотел добраться домой, лечь и выспаться. Это первое. Второе — в двух словах ничего Тимофею и не объяснил бы. Когда у нас закрутилась вся эта эпопея со стукачом, казак как раз лежал в лазарете раненый. То есть самое основное он пропустил. Ему надо рассказывать с самого начала, подробно, а не впопыхах под носом у гвардейцев.

В общем, Тимоха пребывал теперь в абсолютно расстроенных чувствах и всячески пытался вызывать у меня чувство вины.

Раза три он открывал рот, намереваясь снова завести разговор, но тут же закрывал обратно. Понимал, если я сказал «позже», значит, до того момента, пока сам не заговорю, ни черта не выйдет.

Мы подъехали к лесопилке, ворота открылись почти моментально, караульные сразу опознали князя, и пролётка вкатилась во двор.

Ерёма спрыгнул первым, подхватил вожжи, тут же начал бормотать кобыле что-то ласковое. Как всегда. Возница у меня к лошади прикипел крепче, чем иной мужик к жене.

— Распрягай да ступай отдыхать, — бросил я ему, слезая на снег. — Завтра поедем по делам рано, утром будь готов.

— Понял, ваше сиятельство, — отозвался Ерёма, не оборачиваясь.

Я оглянулся на грустного Тимофея, поманил его пальцем.

— Идём уже, актёр погорелого театра. Побеседуем.

Вахмистр моментально преобразился, в глазах появился блеск. Уныло опущенные плечи снова браво расправились.

Мы вошли в контору, поднялись на второй этаж. В кабинете я первым делом задёрнул занавеску, потом выглянул в окно, крикнул Селиванову, чтобы кто-нибудь принёс нам чаю. Мороз на улице снова крепчал, и пока ехали домой, я немного подмёрз.

Через десять минут появилась Дарья. Она принесла кипяток, заварку и чашки. Я как раз успел снять шубу, переодеться в «домашнее», а Тимоха раскочегарил печку.

Как только кухарка покинула комнату, я тихонько подошёл к двери, приоткрыл её немного и выглянул в коридор. Пусто. Плотно закрыл дверь. Вернулся к столу, Тимохе кивнул на стул, чтобы он сел поближе.

Вахмистр следил за этими манипуляциями с нарастающей тревогой. Едва устроился на стуле, сразу завёл песню:

— Пал Саныч, вы меня пугаете. Чего за секреты такие, что аж за дверью проверяете?

— Сейчас всё узнаешь, Тимофей. Разговор долгий, невесёлый. Слушай и не перебивай, пока не закончу.

Вахмистр поёрзал на месте, положил лапищи на колени. Приготовился.

— У губернатора Бао есть свой человек. Здесь. На лесопилке.

Тимоха пару секунд смотрел мне в глаза, а потом с чувством, смачно, выругался. Я поднял ладонь — молчи.

— Не перебивай, сказал же. Так, по порядку. Откуда пошло. Ты тогда в беспамятстве лежал, после ранения, а я в «Модерне» с губернатором встречался. Разговор вышел тяжёлый, напряжённый. Вот там-то у меня первое подозрение и появилось. Бао знал про ту бумагу — помнишь, список фальшивых предателей, куда мы с Михаилом вписали его имя. Знал ещё до того, как Дин Сян хоть что-то успел с ней сделать. А про ту бумагу, Тимофей, было известно ровно двоим. Тебе да грузину. И всё. Больше ни одной душе.

Вахмистр насупился, глухо повторил:

— Двое…

— Именно. Сразу скажу, в тебе я не усомнился ни на секунду, даже мысли такой не было. С первого дня ты рядом, собой рискуешь ради моего благополучия. Причины продаться у тебя нет и быть не может. Остаётся Михаил. Он появился уже тут, в Харбине, год неведомо с кем водился. Вот на него подозрение и легло.

Я помолчал, отхлебнул чаю.

— А на крестинах Бао всё это подтвердил. Прижал я его превосходительство — спрашиваю, откуда, мол, узнали про японскую бумажку. А он усмехается и говорит: есть, князь, у меня на вашей лесопилке человечек, который аккуратно относит мне всё, что видит и слышит. Но, говорит, имя вам не скажу. Нынче у нас дружба. А завтра…

Я замолчал. Продолжение было понятно без слов.

— Как в воду глядел, — хмыкнул вахмистр. Потом снова нахмурился, посмотрел на меня расстроенно. — И что думаете? Неужто правда Михаил?

— Не знаю, Тимоха. Не знаю. Но был ещё один эпизод. Пока ты лежал в лазарете, приключилась такая история. Отпросился Михаил в город — сказал, знакомый помер, надо проститься. А Гастон в тот вечер за ним шёл. По моей просьбе. И привёл наш грузинский князь лягушатника не на похороны, а в кафе на Китайской. «Волга». Там Манджгаладзе встречался с неким человеком, передал ему свёрток. Что за свёрток — чёрт его знает. Я велел Гастону только наблюдать, не вмешиваться. С тех пор Михаил под большим подозрением.

Вахмистр слушал, и лицо у него делалось всё темнее.

— Дык чего ж вы его до сих пор… — Он стиснул кулак. — Я б давно из него душу вынул.

— Вот потому и не сказал тебе раньше. Надо предателя поймать за руку. А у нас пока никаких фактов не имеется. Доказательств нет. Взять того же Михаила. Одна встреча в кафе — ещё не измена. Гастон сам, когда докладывал, засомневался. Сказал, грузин и этот господин сидели за вином долго, обстоятельно, будто дело обсуждали. Михаил ни разу не оглянулся, не проверился. Так что, может, он крыса. А может, свёрток тот — самая невинная вещь на свете, и я зря на человека грешу. Нельзя обвинять просто так — не по совести и не по уму.

Я помолчал немного, потом добавил:

— Потому и держу его при себе. Если невиноват, слава богу. Если и правда сливает информацию губернатору… тоже пока полезно наблюдать за ним со стороны.

Тимоха посидел, переваривая. Крякнул. Помотал головой.

— Хитро, Пал Саныч. Не по-нашему, не по-казачьи, а хитро. — Он поскрёб бороду. — Токма всё одно не по нутру мне. Ходит гнида рядом, а ты ей улыбайся.

— Не по нутру и мне. Но других раскладов нет.

Я наклонился вперёд.

— А теперь главное. У нас есть сутки, Тимофей, чтобы настоящего предателя поймать. Я сделал Бао предложение, которое его очень заинтересовало. Предмет торга — некая бумажка, способная перевернуть расклад сил в Маньчжурии с ног на голову… — коротко, в двух словах, рассказал Тимофею и про меморандум, и про миллионы в Шанхае, и про настоящую родословную Манью. Последнее его впечатлило особенно сильно.

— То-то я смотрю, девка совсем неуправляемая… — хмыкнул казак. — Думал, откуда гонору взяться, теперь понятно.

— Ну да, — пожал я плечами, — только речь сейчас не о ней. Бао взял день на раздумье. И вот что скажу: сидеть сложа руки он не станет. Не сможет. Постарается узнать, где спрятана бумага. Или как минимум вызовет своего соглядатая и даст ему задание искать копию меморандума или выяснить любую информацию о документе. Впервые за всё время крыса получит горячее поручение. Значит, забегает. Задёргается. Полезет туда, куда обычно не суётся. Вот тут мы её за хвост и поймаем.

Вахмистр расплылся в понимающей улыбке.

— Капкан, — сказал он тихо. — Вы капкан ставите.

— Ставлю. Только не знаю, кто в него попадёт. Может, Михаил. А может, и не он вовсе. И вот с этим, Тимоха, мне нужна твоя помощь. Ты пластун, чужих лазутчиков ловил и в разведку ходил. Давай хорошенько подумаем, как взять крысу чисто, наверняка, чтоб не спугнуть и не ошибиться?

Тимоху тот факт, что я вот так открыто прошу его помощи и совета, тронул до глубины души. Он, уже привычно, как бывает в минуты серьёзных размышлений, пожевал ус, посопел.

— Значит, так, Пал Саныч. Перво-наперво — давайте забудем, что предателем может быть грузинский князь. Будем думать на него одного — меньше внимания достанется прочим. Да, про тот фальшивый список знали мы трое, но… — казак поднял указательный палец, как учитель в классе. — Поверьте моему опыту, ваше сиятельство. Иной раз предателем такой человек оказывается, на которого и не подумаешь вовсе. Старая наука: коли не знаешь врага в лицо — стереги не человека, а тропу. Кто у нас вечно рядом да кто мотается в город? Вот их всех и надо брать в расчёт.

Я открыл рот, чтобы ответить… и завис.

Тимоха тоже замолчал. Осёкся на полуслове.

Мы посмотрели друг на друга. Секунду. Другую. Третью.

А потом сказали хором. В один голос.

— Еремей.

В кабинете повисла тишина. Только дрова потрескивали в печке.

— Дык а кто ж ещё, — первым опомнился Тимоха. — Он же, зараза, каждый божий день в разъездах.

— Погоди. Давай по порядку.

Я поднялся, прошёлся по кабинету. Так мне лучше думается.

— Смотри, что выходит. С лесопилки туда-сюда мотаются, по сути, двое. Ерёма да Пётр. Ерёма с облучка вообще не слезает, возит меня повсюду. Селиванов реже, но тоже в городе бывает — то к торговцам, то за припасом. А Михаил… — Я остановился. — А Михаил, если подумать, так часто и не отлучается. Сидит тут, бумаги ведёт, на планёрках торчит. В город выбирается от случая к случаю.

Прошёлся ещё раз, от окна к двери.

— Итого подозреваемых получается трое. И у каждого своё «за» и своё «против». Михаил про ту бумагу знал — это плюс в пользу версии о предательстве князя. Зато в город почти не ездит — тут версия сильно провисает, кстати. Ерёма мотается день и ночь, но про бумагу с именем Бао он ни сном ни духом не ведал. А Селиванов…

Я поморщился.

— Селиванов — это уж совсем будет чёрт знает что. Пётр с нами с самой Читы ехал. И преданность свою вроде бы каждый день показывает. Если он окажется человеком Бао… — я покачал головой, — вообще в людей верить перестану. Хотя… Исключать не станем и его. Раз стережём тропу, стало быть, рассматриваем всех, кто по ней ходит. Пётр в город ездит, вечно у меня под боком торчит. По твоей же науке, Тимофей, его нельзя со счетов сбрасывать. Про бумагу он, правда, тоже не слыхал.

— Трое, значит, — подытожил вахмистр. — Грузин, возница да приказчик.

— Трое.

— Дык и славно, что трое. — Тимоха оживился. — С тремя оно проще простого. Надо всем троим рассказать меченую байку. Каждому свою. При Михаиле надо оговориться: бумага, мол, спрятана среди папок, что лежат внизу, в конторе. При Ерёме — что в подполе схоронили, например, в мастерской Шэня. Туда никогда не ходят посторонние. Селиванову — можно своё место придумать. То есть для каждого своя история. А потом надо посмотреть, как Бао себя поведёт. Говорите, не усидит на месте? Дык и хорошо. Значит, на лесопилку явится. Думаю, не один. Пока будет вам в глаза заглядывать да чаи распивать, кто-то из его людей попробует добыть документ. А вот где искать будет — это и станет доказательством.

Я несколько секунд молча смотрел на вахмистра. Анализировал его предложение.

Пластун предложил исключительный вариант. Если просто следить за тремя и кто-то из них в город поедет сегодня на ночь глядя или завтра в течение дня — это мало. При желании отмажутся. Даже если я прямо на встрече с губернатором кого-то из них спалю. Да и встреча будет точно не на улице. А вот… как Тимоха это назвал? Меченая байка? Самое оно. Прямо как купюры пометить перед тем, как взятку давать.

— Толково, — сказал я вслух. — Очень толково.

— Дык дело-то не хитрое, — расплылся довольной улыбкой Тимоха.

— Дело-то не хитрое, — согласился я. — А вот исполнить как следует — уже забота. Байки байками, но кто-то должен смотреть за всеми тремя. За Михаилом, за Ерёмой, за Петром. Кто из них куда денется, с кем шептаться будет, не заторопится ли вдруг со двора. А мы с тобой вдвоём не уследим.

Тимоха посерьёзнел, погладил бороду.

— Верно. А ежели кто из троих в город соберётся — за тем и вовсе ехать надо.

— Вот и давай решать, кого подтянем. Первая кандидатура в помощники — Гастон. По двору походит, посмотрит — никто и не заподозрит, у него на роже вечно написано, что ему на всех наплевать. А главное — если подозреваемый рванёт в город, Гастон сможет проследить. Кто ещё? Тут, на дворе, нужен свой человек. Такой, чтоб мог у ворот торчать да по территории шастать, ни у кого вопросов не вызывая.

Тимоха думал недолго.

— Никифоров, — сказал он уверенно. — Ефим Данилыч. Он над караулами старший, ему сам бог велел ворота стеречь да по двору ходить. Хоть день, хоть ночь. Никто не заподозрит подвоха.

Дельно. Урядник на лесопилке фигура приметная, но потому и удобная — начальник караула смотрит на кого хочет, служба такая.

— Годится, — кивнул я. — Только Никифорову всю правду говорить не будем. Скажем коротко: есть подозрение, что кто-то из своих ведёт двойную игру. Кто — не знаю. Надо на сутки-двое установить тихий пригляд за всеми. Да! Отлично. Зови обоих по очереди.

Тимоха поднялся, вышел. Минут через десять вернулся с Гастоном. Разговор вышел короткий. Француз о предателе уже в курсе, сам мне идею подал про слив информации, ему просто велел быть начеку и смотреть в оба глаза. Но уточнил три кандидатуры.

— Селиванова? — переспросил лягушатник. Он явно был удивлён. А вот насчёт Ерёмы, кстати, даже бровью не повёл.

— Его я меньше всех подозреваю. Но исключать не стану.

Француз кивнул.

— Понял, князь. Буду держаться в тени. Как всегда. Если один из твоих троих уедет со двора — узнаю, куда и к кому.

Следом за танкистом Тимоха привёл Никифорова.

Урядник вошёл, остановился у порога, стянул папаху. Смотрел настороженно — понимал, что в такой час к чаю не зовут.

— Садись, Ефим Данилыч. Дело короткое.

Он опустился на краешек табурета, спину держал прямо.

— Есть у меня подозрение, — начал я, тщательно подбирая слова, — что кто-то из моих общинников имеет интересы на стороне, которые совсем не соответствуют моим целям и планам. Кто — не знаю. Потому от тебя вот что нужно. На сутки-двое установи тихий пригляд за всеми, кто отлучается с территории. Кто вышел, куда, надолго ли, когда воротился. Выбери среди своих парней несколько смышлёных, чтобы можно было, если что, отправить следом. Но тихо.

Никифоров нахмурился, однако допытываться не стал. Приказ был озвучен, а что, зачем и почему — не его дело.

— Мимо постов, ваше сиятельство, мышь не проскочит, — ответил ровно. — Это я вам точно говорю. Слово даю. Подходящих ребят тоже подберу. Таких, которые тенью за кем надо всю дорогу пройдут. Один вопрос… Кто-то в особом внимании? Или все одинаково интересны вашему сиятельству?

— Все интересны, — ответил я после короткой паузы, — даже те, кто на первый взгляд кажутся надёжными и безобидными.

Решил не говорить семёновцу про троицу подозреваемых. Тимоха прав, так надёжнее. Точно не упустят. А Гастон как раз будет присматривать конкретно за Михаилом, Петром и Ерёмой.

— Уяснил. — Урядник поднялся, нахлобучил папаху. — Выполним всё в лучшем виде, Павел Александрович.

Он вышел. Я откинулся на спинку кресла, потёр глаза. Усталость стала совсем невыносимой. Посмотрел на вахмистра. Тот тоже выглядел не сказать что очень бодро. Всё-таки он ещё не до конца восстановил силы.

— Тимофей, ступай отдыхать. Как говорится, утро вечера мудренее.

Вахмистр кивнул, пожелал мне доброй ночи и двинул на выход. Уже возле самой двери я его окликнул.

— Погоди. По пути загляни к Вере Николаевне. Передай — прошу пожаловать ко мне, есть разговор. Срочный.

Тимоха приподнял бровь, однако спрашивать ничего не стал. Кивнул и вышел.

Я остался один. Подошёл к окну. Ну что ж. Теперь, когда вопросы с Бао и поимкой крысы начали решаться, пора и свадьбой озаботиться.