Глава 18

Вера Николаевна явилась минут через двадцать после того, как ушёл вахмистр. Постучала, дождалась разрешения, вошла. Несмотря на позднее время, выглядела она исключительно, будто сейчас не время отходить ко сну, а самый разгар дня. Платье сидит идеально, волосы уложены, шаль на плечах. За всё время знакомства я ни разу не видел княгиню растрёпанной или в домашнем. Иногда закрадывалась мысль, что она вообще не ложится спать.

— Звали, Павел Александрович? Тимофей сказал — срочно.

Шаховская остановилась у порога, глянула на стол. Заметила грязные чашки, чайник, которые ещё не убрали, чуть нахмурилась. Думаю, кому-то из женщин прилетит за нерасторопность. Князь спать собирается, а у него в комнате бардак.

— Присаживайтесь, Вера Николаевна. — Я вышел из-за стола, указал княгине на стул.

Она прошла, аккуратно устроилась на краешке. Спина прямая, руки сложены на коленях. Приготовилась слушать.

А я вдруг понял, что не знаю, с чего начать. Потом решил не ходить вокруг да около и рубанул как есть.

— Жениться надумал, Вера Николаевна. Хочу, чтобы вы занялись подготовкой, и как можно быстрее. Организовали всё. Шикарной свадьбы не надо, пусть всё будет скромно.

Шаховская даже бровью не повела.

— Поздравляю, — произнесла она спокойно. — Позвольте узнать, кому выпала честь стать княгиней Арсеньевой?

— Манью.

Несколько секунд Вера Николаевна молча меня разглядывала. Пыталась понять — шутит князь или ещё не отошёл от вчерашнего загула.

— Павел Александрович, — начала она осторожно. — Если это из-за гостиницы… Я понимаю. Вы человек чести и полагаете, что обязаны…

— Гостиница тут ни при чём, — махнул я рукой. — Ничего непозволительного между нами не произошло.

— Верю, — кивнула Шаховская без малейшей заминки. — Тогда почему?

— Влюбился.

Сказал — и сам удивился, как легко это вышло. Чисто теоретически соврал, чтобы не говорить правду, а по факту, получается, это было почти искренне.

Тут вот в чём проблема. Я понятия не имею, как оно чувствуется, любовь эта. Не приходилось прежде ни с чем подобным сталкиваться. Все женщины были для меня проходящим вариантом, ни одна не цепляла. Так что чёрт его знает, может, реально влюбился, и у меня вот такая странная любовь. Несомненно одно: Манью мне не безразлична. Даже наоборот. Очень интересна.

— Влюбились, — повторила княгиня и стала до ужаса похожа на доктора, который сомневается в диагнозе.

Она помолчала, разгладила складку на юбке. Потом подняла на меня взгляд.

— Павел Александрович, выслушайте, не перебивайте. Вы — последний Арсеньев. Всё, ради чего ваш батюшка жизнь отдал, теперь в вас одном. И в ваших детях. — Шаховская покачала легонько головой. — А кто Манью? Внучка китайского травника. Без роду, без имени, без приданого.

Насчёт приданого Вера Николаевна, конечно, сильно заблуждалась. Однако сказать это вслух я не мог.

— Некрещёная, — продолжала княгиня. — Нрав такой, что упаси господи. При людях вам дерзит, голос повышает. А после вчерашнего… — Она поморщилась. — И дело даже не в том, что она с вами в гостиницу поехала. Говорят, на приёме эта девушка пила вино наравне с вами. А когда вы там… танцы организовали, активно поддерживала.

— Вы ей сами своё колье надели, — напомнил я. — На приём.

— Надела. — Шаховская кивнула. — И не жалею. Одеть девицу так, чтобы она не посрамила нашу общину, — одно. Поддержать ваш выбор — совсем другое. И снова напомню, Павел Александрович, она по вере вам совсем не подходит. Я не уверена, что, даже если Манью согласится креститься, ей это позволит церковь.

— Окрестим. Это я решу.

— А вы уверены, что она не устроит очередной скандал? — Княгиня чуть склонила голову. — Вы у неё самой спрашивали?

Я молчал, ничего не говорил в ответ. Про веру как раз, если честно, забыл напрочь. А у нас выходит та же ситуация, что и у Тимохи. Придётся невесте переходить в православие. По-другому никак.

Шаховская по моему молчанию всё поняла.

— Не спрашивали, значит… Но при этом всё равно крепки в своих намерениях?

— Всё равно.

Повисла пауза. Княгиня долго смотрела мне в лицо, будто искала там что-то. Потом вздохнула и поднялась.

— Воля ваша, князь. Прикажете готовить — приготовлю. Всё сделаю как положено, стыдиться не придётся. Но радость, уж простите, изображать не буду.

— Хорошо, всё понимаю. И не требую. Главное, чтобы свадьба состоялась побыстрее. Сколько понадобится времени на подготовку?

— Не знаю, — честно ответила Шаховская. — Надо всё продумать, посчитать. Завтра утром вам скажу.

Я поблагодарил Веру Николаевну и отпустил её отдыхать. Она вышла, дверь притворила тихо, без хлопка.

После ухода Шаховской суетиться не стал, выждал минут десять. Этот взгляд, брошенный на грязные чашки, был не случайным, точно сейчас кого-нибудь пришлёт. Так и вышло. В дверь тихонько поскреблись, створка приоткрылась, и в комнату бочком протиснулась одна из женщин, что помогают Арине на кухне. Немолодая, в сером платке, повязанном под самый подбородок. Имени её я так и не запомнил, хотя видел каждый день.

— Простите, ваше сиятельство, — смущённо извинилась она. — Разрешите прибрать посуду?

Я сделал жест рукой, разрешая кухарке заняться порученным делом. Она метнулась к столу, шустро собрала чашки, чайник, смахнула со стола крошки. Суетилась, а сама то и дело косилась в мою сторону. Видимо, Вера Николаевна успела высказать кухонной братии всё, что думает о порядке в княжеских покоях.

— Ступай, — кивнул я женщине, когда всё было закончено. — И спасибо.

Она ещё раз извинилась, поклонилась и выскользнула за дверь.

Подождал, пока её шаги стихнут на лестнице. Потом подошёл к сейфу.

Меморандум лежал там, где я его оставил. В кожаном свёртке, рядом с ларцом, в котором хранились нефритовые печати Чжан Жуна. Два скреплённых листа плотной бумаги. Текст машинописный, ровными столбцами: справа китайский, слева японский, строка в строку. В нижнем углу — круглый оттиск с хризантемой. Регистрационный штемпель консульской канцелярии.

Имелась ещё одна копия. Та, которую Манью переписала от руки в ночь, когда мы вскрыли тайник Хлынова. Штемпель девчонка перерисовала, как смогла, — сходство так себе. Зато текст слово в слово, знак в знак.

Её в сейфе я не держал. Старое правило из прошлой жизни: никогда не складывай все яйца в одну корзину. Рукописный экземпляр остался в тоннеле, в нише, которую Осеев выдолбил под золото.

Вытащил документ, закрыл сейф, повернул ключ. Затем вышел в коридор и направился к комнате Михаила.

Только из-под двери в дальнем конце коридора пробивалась узкая полоска света. Это как раз спальня Манджгаладзе, аккурат напротив комнаты Манью. Грузин вообще редко ложится раньше полуночи — читает, пишет, стихи сочиняет. Чёрт его знает. А может, строчит доносы губернатору.

Возле спальни китаянки я невольно замедлил шаг. Прислушался.

Тишина.

Ни шороха, ни скрипа.

И вот это, признаться, пугало больше всего. Когда Манью шипит, дерзит и хлопает дверями — всё нормально, жизнь идёт своим чередом. А вот когда девчонка затихает… Как бы опять какой-то ерунды не придумала. Чтобы избавиться от очередного жениха. Вообще, надо сказать, девица у нас прямо нарасхват. Столько желающих на ней жениться — закачаешься.

Постоял ещё пару секунд, покачал головой, затем подошёл к двери Михаила и тихонько постучал.

— Войдите, — отозвался он сразу.

Грузин сидел за столом при керосиновой лампе. Перед ним лежала раскрытая книга, рядом — стопка исписанных листов. Увидев меня, Михаил поднялся. Даже ночью, в собственной комнате, он держался так, будто находился на светском приёме. Рубашка застёгнута на все пуговицы, жилет, волосы аккуратно зачёсаны.

— Павел? — удивился князь. — Что-то случилось? Час поздний.

— Не случилось, не беспокойтесь. Просто нужна ваша помощь, Михаил. Причём именно ваша.

Прикрыл за собой дверь, прошёл к столу и положил перед грузином меморандум.

— Прочтите, будьте добры.

Михаил вопросительно глянул на меня, но спрашивать ничего не стал. Сел обратно, придвинул лампу поближе.

Сначала читал спокойно. Скользнул взглядом по первым строчкам, чуть нахмурился. Потом вдруг замер. Вернулся к началу. Перечитал. Пальцы, лежавшие на краю листа, едва заметно напряглись.

Дальше Манджгаладзе читал уже медленно. Очень медленно. Слово за словом. Дошёл до конца, задержал взгляд на оттиске штемпеля. Потом осторожно, будто бумага могла обжечь, отодвинул её и поднял на меня взгляд.

— Павел… Вы понимаете, что это такое?

— В общих чертах, — пожал я плечами. — Потому и пришёл к вам. Хочу услышать от человека, который в этих иероглифах разбирается.

— Это соглашение. — Михаил понизил голос, хотя в комнате, кроме нас, никого не было. — Между маршалом Чжан Цзолинем и японским консулом Очиаи. Оружие, заём… И плата за них. — Он ткнул пальцем в одну из строк. — Вот здесь. Жизнь Чжан Жуна. Если эта бумага подлинная…

— Копия, — поправил я. — Но канцелярская.

— Понятно… — Грузин провёл ладонью по волосам. — Откуда она у вас, Павел?

— Попала в руки совершенно случайно. — Я небрежно повёл плечом, будто речь идёт о сущем пустяке. — Долгая история, не буду вас отягощать, время позднее. Мне нужно было понять главное. Насколько эта бумажка действительно важна. А то, может, я зря над ней трясусь.

Михаил посмотрел на меня так, будто я поинтересовался, насколько опасен заряженный маузер, приставленный к виску.

— Важна? — переспросил он. — Павел, за такую бумагу убивают. Не раздумывая. Попадёт к врагам маршала — Цзолиню конец. А если к самому маршалу… Конец тому, у кого её найдут. То есть вам.

— Вот как. — Я задумчиво потёр подбородок, изобразил озабоченность. — Ну раз так, её надо хорошенько припрятать.

— Разумеется.

— В сейфе держать не буду. Сейф — первое место, куда полезет любой, кто станет её искать. — Взял документ, повертел в руках. — Отнесу к Шэню. В его комнату. Там доски на полу старые, одну можно поддеть. Засуну под половицу, так, чтобы и сам старик не догадался. К нему всё равно никто не суётся. Ни днём, ни ночью.

Михаил медленно кивнул. На лице ни одна жилка не дрогнула. То ли ему действительно было всё равно, то ли держался он не хуже губернатора Бао.

— Разумно, — произнёс Манджгаладзе. — И, Павел… Позвольте совет. Не говорите об этом месте больше никому. Даже мне не стоило.

Вот так. Предупредил. Или прикрылся. Чёрт его разберёт.

— Вам полностью доверяю, Михаил, — улыбнулся я, пряча меморандум за пазуху.

— Благодарю. — Грузин слегка наклонил голову. — Постараюсь оправдать.

Пожелал ему доброй ночи и вышел.

В коридоре было всё так же темно. Возле комнаты Манью снова притормозил. Тишина. Ну-ну.

Вернулся к себе, открыл сейф и убрал документ туда, где он лежал до этого. Ни к какому Шэню, разумеется, не понёс.

Всё. Первая наживка заброшена.

Скинул сапоги, лёг и вырубился как убитый.

Спал без снов. Вообще. Проснулся затемно, ещё до рассвета, и сразу понял — выспался. Голова свежая, тело отдохнувшее. Со двора доносилась перекличка караульных: Никифоров менял посты.

Умылся ледяной водой из рукомойника, оделся и спустился вниз.

Селиванова нашёл в офисе. Управляющий сидел за столом, обложившись своими талмудами, и что-то высчитывал, беззвучно шевеля губами. Рядом стояла керосинка. Петр настолько увлёкся, что не услышал ни скрипа двери, ни моих шагов.

И вот тут во мне проснулся мелкий пакостник. Сколько раз этот человек выскакивал у меня из-за спины, доводя до инфаркта. Грех не вернуть должок.

Подошёл сзади, наклонился к самому уху и гаркнул:

— Доброе утро, Пётр Иванович!

Селиванов подпрыгнул на стуле. Карандаш улетел под стол, книга захлопнулась сама собой.

— Господи Иисусе! — Управляющий схватился за сердце, обернулся. — Ваше сиятельство! Да разве ж так можно? Этак и помереть недолго!

— Теперь понимаешь, каково мне, — усмехнулся я.

Пётр открыл рот, собираясь возразить, но потом до него дошла суть моего перформанса. Он смущённо крякнул и полез под стол за карандашом.

Я придвинул стул, сел напротив. Дождался, пока управляющий вынырнет обратно.

— Разговор есть, Пётр. Короткий, но важный. Помнишь, где у нас золото лежало, пока мы его в тоннель не унесли?

— Как не помнить. — Селиванов покосился на дверь и понизил голос. — В котельной. Под углём, в дальнем углу.

— Вот. Ночью я туда одну бумагу положил. Очень важную. Предварительно обернул и спрятал в коробку. За ней сейчас охотится губернатор, да и не он один.

Управляющий медленно перекрестился.

— Ох, ваше сиятельство… Опять ждать гостей?

— Надеюсь, что нет. Ну а так… Посмотрим. — Я покосился на дверь, сделал максимально заговорщицкий вид. — Поэтому от тебя нужно вот что. Скажи кочегарам, чтоб тот угол не трогали. Уголь пусть берут из ближней кучи. Причину не объясняй. Князь велел — и точка.

— Понял.

Селиванов кивнул и по привычке тут же черкнул что-то в книгу. Потом спохватился, глянул на меня с ужасом и принялся старательно зачёркивать написанное. Несколько раз. Чуть страницу не продрал.

— И никому, Пётр. Ни одной живой душе, — добавил я весомо.

— Могила, ваше сиятельство.

Смотрел я на его честную перепуганную физиономию и чувствовал себя распоследней сволочью. Человек мне свою верность сто раз доказывал, а я ему байки травлю, внёс в число подозреваемых. Ну что ж. Тропу стережём — значит, всех, кто по ней ходит, тоже.

— И ещё. После завтрака еду к Соломону Марковичу. Вели Ерёме запрягать Марусю.

— Будет исполнено, — кивнул управляющий.

Я посидел ещё несколько минут, потом вышел на крыльцо. Небо на востоке начинало сереть. У поленницы маячил Гастон — руки в карманах, на физиономии смертельная скука. Поймал мой взгляд, едва заметно кивнул.

Вторая байка ушла по адресу. Осталась третья.

Чтобы не тратить время зря, отправился в столовую, позавтракал. Когда, наевшись досыта, вышел на улицу, Ерёма уже подогнал пролётку к крыльцу. Маруся переминалась с ноги на ногу, пускала из ноздрей пар. Кобыле явно не терпелось прогуляться по городу.

Тимофей топтался рядом. При полном арсенале, в шинели, застёгнутой на все пуговицы. На меня глянул коротко, со значением. Мол, всё помню, ваше сиятельство, не подведу. Мы с ним ещё с вечера решили, что наживку для Ерёмы забросим по дороге в город. Так оно достовернее.

Уселись, тронулись. Караульные распахнули ворота, и пролётка выкатилась на дорогу к Пристани.

Минут десять ехали молча. Потом Тимоха, как и было запланировано, завёл разговор. Негромко, но так, чтобы слышно было и на облучке.

— Павел Саныч, а та бумага… Ну, которую губернатор ищет. Не боязно её на лесопилке держать? Народу у нас нынче многовато будет, половину мы толком и не знаем.

— Боязно, — согласился я. — Потому и перепрятал. В сейфе держать глупо, туда первым делом полезут.

— И куда ж теперь положили?

— В конюшню. В сенник, в дальний угол, под самое сено. В жестянке. Коням бумаги без надобности, а людям в сено лезть незачем.

— Дык а ежели сено на корм возьмут да вилами ковырнут?

— Не возьмут. Тот угол трогать не велено, пока новый воз не прибудет.

Тимоха хмыкнул, почмокал губами.

— Хитро. Кому ж в голову придёт в сене бумагу искать.

— Верно, Тимофей, — согласился я. — Сам знаешь, документ важный, главное его в секрете удержать.

Пролётку тряхнуло на ухабе. Маруся сбилась с шагу, Ерёма коротко дёрнул вожжи, ругнулся на лошадь. Сидел он к нам спиной, ссутулившись, закутавшись в тулуп по самые уши. Будто и не слушал вовсе.

Дальше разговор пошёл о всяких пустяках. Тимоха ворчал на мороз, на китайских лоточников, на цены, которые растут не по дням, а по часам. Лебедеву тоже досталось. Мол, вахмистр уже вполне себе здоров, а Сергей Петрович одно по одному твердит, что из лазарета переезжать ещё рано. Мне оставалось только поддакивать.

К дому Блауна добрались достаточно быстро. Время раннее, народ суетился на улице, но ещё не так активно.

Я выбрался на тротуар, посмотрел на спутников.

— Так… Смотрите. Буду занят часа два, не меньше. Соломон Маркович быстро дела не делает.

— А я, стало быть, при вас, — начал вахмистр.

— А ты, Тимоха, вроде в ювелирную лавку собирался. Колечко присмотреть. — Я выразительно поднял бровь. — Или передумал?

Тимоха тут же изобразил смущение. Ерёма на облучке хмыкнул в бороду.

— Дык это… — Пластун потоптался на месте. — Ну раз вы дозволяете…

— Дозволяю. Ступай. Ерёма, и ты свободен. Маруську попоной накрой, сам сходи в чайную, погрейся.

— Благодарствую, ваше сиятельство, — отозвался возница.

Тимофей кивнул, развернулся и зашагал по улице. Через десяток шагов свернул за угол и пропал. Уж что-что, а исчезать пластун умеет. Появляться, когда никто не ждёт, оставаясь невидимым, — тоже.

Я поднялся на крыльцо лавки, взялся за ручку двери и обернулся. Ерёма возился с попоной, заботливо укрывал Марусе спину и что-то ей нашёптывал.

Третья байка ушла. Теперь оставалось ждать.