Глава 19

Лавка Соломона встретила меня неизменным полумраком и запахом, свойственным всяким антикварным заведениям. Внутри за эти дни ничего не изменилось — прилавок, витрина с побрякушками, тяжёлая бархатная портьера в глубине.

Вот только за конторкой сидел незнакомый молодой человек. Лет двадцати пяти, в аккуратном сюртуке, с прилизанными волосами. При моём появлении он поднялся, поклонился и вежливо поинтересовался, чем может служить.

Признаться, я слегка опешил. За всё время знакомства с Блауном в этой лавке видел ровно двух человек. Самого ростовщика и его дочь.

— Князь Арсеньев к Соломону Марковичу, — коротко представился я.

Молодой человек кивнул, скрылся за портьерой. Почти сразу оттуда донеслось знакомое шарканье, и появился сам хозяин.

— Ой, кто к нам пожаловал! — Блаун всплеснул руками, снял очки. — Павел Александрович! А я, между прочим, сам намеревался к вам ехать. Думал подгадать к обеду, чтобы вкусить прекрасных щей вашей Арины. Не торопился, чтобы дать вам выспаться. Молодёжь нынче спит подолгу.

— Не знаю, как молодёжь, Соломон Маркович, а у меня подолгу точно не выходит. Решил сам приехать. — Я приобнял ростовщика за плечо, будто приветствуя, и тихонько спросил: — Кто это у вас за конторкой?

— Это? — Ростовщик покосился на молодого человека и вздохнул с непередаваемой скорбью. — Это, князь, называется «старость». А если говорить конкретно об этом поце, так то Мойша, сын покойного Гершковича. Прежде служил у Каспе по ювелирной части. Вот, взял его на должность приказчика.

— Вы? Взяли человека в лавку? — не поверил я. — Ещё скажите, что платите ему заработную плату.

— Ну конечно, я бы никому ничего не платил! — Соломон всплеснул руками. — Но только народ нынче ушлый, ради опыта и за спасибо работать никто не хочет. Так что не остаётся ничего другого. Плачу жалованье, да. Как положено. Но без помощника мне уже не управиться.

Блаун покачал головой:

— Считайте сами, князь. Ваши колонны. Вы же то одну хотели, теперь вам две подавай. А медь? Её поди ещё раздобудь. Потом бумаги справь. Потом ваши казаки и бумаги на них. Знаете, сколько бедному Соломону пришлось бегать? Все ноженьки сбил. Плюс мои собственные дела, которые, представьте, тоже никуда не делись. Я старый человек, больной и уставший, а не резвый жеребец. Всего сразу не могу успеть. Кто-то должен сидеть в зале и говорить «его нет, зайдите завтра».

— Конечно, конечно, — я с улыбкой поднял руки, мол, сдаюсь. — Совершенно не спорю с вами, Соломон Маркович.

Мы прошли за портьеру. Я устроился в кресле, Блаун привычно примостился на краешке дивана. Вечная его манера — сидеть так, будто он тут проситель, а не хозяин.

— Чаю? — спросил ростовщик и, не дожидаясь ответа, крикнул в сторону зала: — Рахиль! Будь добра, нам с князем чаю!

Выждал секунду, потом пояснил, понизив голос:

— Мойшу в кабинет не пускаю. Мальчик хороший, честный, но новый. А новому человеку, Павел Александрович, полагается три года смотреть на прилавок и ни разу не совать свой нос дальше положенного.

Рахиль появилась через пару минут с подносом. Чай, сахар вприкуску, две чашки. Поставила на низкий столик, выпрямилась.

— Здравствуйте, Павел Александрович, — кивнула она мне.

— Здравствуйте, Рахиль Соломоновна.

Девушка чуть помедлила. Спрашивать при отце не стала, но взгляд был такой, что и слов не надо. Я едва заметно кивнул. Мол, жив ваш вахмистр, здоров.

Рахиль опустила ресницы, еле заметно кивнула, вышла и задёрнула портьеру.

Соломон проводил дочь взглядом, покачал головой. Потом взялся за чайник.

— Ну-с. Извольте.

Он разлил горячий напиток, затем встал, подошёл к столу. Залез в ящик и выложил передо мной кожаную папку.

— Ваша вспомогательная команда. Как обещано, к понедельнику.

Бумаги я просмотрел внимательно, лист за листом.

Список за подписью начальника гарнизона, с оттиском. Пятьдесят человек поимённо. Отдельным приложением лошади и винтовки, записанные за военным ведомством. Предписание о порядке довольствия, из которого следовало, что кормит, одевает и платит тот, к кому команда приставлена. То есть я. И квитанция о внесении кормовых в казну, с печатью и датой.

Придраться было не к чему. Старый лис сработал безупречно.

— Знаете, что тут самое дорогое? — Блаун ткнул пальцем в квитанцию. — Вот эта бумажка. Потому что она скучная. Мятеж — это интересно, о мятеже говорят в ресторанах. А человек, который вносит кормовые в казну по числу душ и лошадей, — это, простите, тоска. На такого никто не смотрит.

— Соломон Маркович, вы как всегда на высоте, — я почтительно склонил голову.

— Я аккуратный человек, князь. Это дешевле обходится. — Ростовщик пригубил чай. — Сдачи, кстати, не будет. Вы мне дали лишку, лишек ушёл писарям. В таких делах экономить — всё равно что чинить крышу через одну доску.

Бумаги я сложил, убрал во внутренний карман шубы, которая висела тут же на вешалке. С этим закончено. Оставалось ещё одно, о чём намеревался поговорить с евреем. Вернее, ехал-то я не ради этого, конечно, но раз уж так вышло, разумно будет закрыть все вопросы разом. Однако тема разговора деликатная, лучше не торопиться.

Мы ещё около пятнадцати минут поговорили о делах. Соломон расспросил, как идёт производство, я его заверил, что прекрасно. Чай в чашке шёл уже вторым кругом, а разговор до главного ещё не добрался. По моим прикидкам, с прихода в лавку минуло чуть больше получаса. Тимохе с Ерёмой было сказано — два часа, не меньше. Стало быть, торопиться некуда. Даже наоборот. Чем дольше просижу у Блауна, тем больше времени у пластуна, который сейчас где-то на морозе ходит тенью за нашим возницей.

Взял чайник сам, долил и себе, и хозяину. Ростовщик глянул на это с лёгким удивлением — гости в его кабинете за чайник ещё не хватались, — но промолчал.

— Соломон Маркович, теперь другое. Про Тимофея и Рахиль Соломоновну хочу побеседовать.

— Так про то был разговор не так давно. В пятницу, — ровно произнёс Блаун. — Я сказал, что подумаю. Я думаю. Вы хотите, чтобы старый еврей думал быстрее? Быстрее у меня получается только считать.

— Хочу, чтобы думали в верном направлении. Вы велели Тимофею просить у меня дом в городе. Так вот, дома не будет.

Ростовщик поставил чашку на самый край столика, посмотрел на меня хмуро.

— Не ожидал от вас такой скупости, князь. На казаков денег не жалко, а на дом для…

— Дело не в деньгах. Я уезжаю из Харбина.

В кабинете сделалось тихо. Из зала доносился скрип половиц под ногами Мойши, больше ничего.

Соломон не ахнул, не всплеснул руками. Только взял чашку, повертел её и поставил обратно.

— Ну наконец-то, — произнёс он. — А я ведь, Павел Александрович, нечто такое и подозревал. Больно вы свободны в своих поступках. Так ведёт себя человек, которому плевать, какая репутация у него сложится, а значит, жить в Харбине он не собирается. Если уезжать планируете, то и производство, так понимаю, продадите. Не потащите же вы с собой эту чёртову колонну. Покупатель уж есть, иначе вы бы сидели тут и осторожно спрашивали, не знаю ли я кого подходящего. Кто покупатель — не скажете.

Самое интересное, еврей выдавал всё это не в виде вопросов, а как утверждение. Будто и правда знал мои планы наперёд меня самого.

— Не скажу, — подтвердил я.

— И не надо. Если человек молчит о покупателе, значит, покупатель такой, что о нём лучше не знать. — Блаун выдержал паузу в несколько секунд, затем с показным равнодушием спросил: — Когда отъезд?

— Через месяц. Может, чуть позже.

— Куда?

— Соломон Маркович…

— Ой, я вас умоляю. Мне за мою жизнь столько всего не сказали, что я давно должен кушать фаршмак со своей двоюродной тётушкой Софой. А она, чтобы вы понимали, померла ещё десять лет назад. Однако, как вы заметили, я вполне себе жив и здоров. Потому что умею хранить секреты, князь.

— Дело не в том, что я вам не доверяю, — пришлось тактично ответить ростовщику. — Просто пока мне понятна лишь первая точка моего будущего путешествия. Но там я тоже не задержусь. Она будет проходная.

Соломон помолчал, потом задал самый главный, наверное, для него вопрос:

— Тимофея Ильича вы забираете с собой.

— Забираю. Он и не останется сам. Мы с ним как одно целое.

— Стало быть… — Ростовщик не договорил.

— Стало быть, если у них сладится, Рахиль Соломоновна уедет тоже, — закончил я. — Вот поэтому и завёл разговор сейчас, а не через месяц. Дом в городе вы просили, чтобы жить рядом с дочерью. Этого дома не будет. Решил, вы должны понимать всю ситуацию ясно и принимать решение взвешенно, имея все вводные.

Блаун встал, прошёлся по кабинету, снова сел.

— Вы знаете, что придётся ради этого брака сделать Рахиль, — сказал он тихо.

— Знаю.

Конечно, ростовщик говорил о смене веры и о крещении. Тут сложно не понять суть вопроса.

— Ничего вы не знаете, князь. — Соломон махнул рукой. — Не будем. Не сегодня. Я вас услышал и очень вам благодарен за честность. Пожалуй, вы могли бы молчать до последнего, а потом просто поставить меня перед фактом. Тогда я потерял бы дочь в буквальном смысле слова. Она не только стала бы православной, но и уехала бы далеко от меня.

Помолчали.

Потом ростовщик вдруг выпрямился, его лицо неуловимо изменилось. Еврей снова стал собранным и деловым.

— Хорошо. Вы своё сказали, я своё подумаю. Теперь давайте о деле, потому что вы, Павел Александрович, при всём уме иногда рассуждаете как гимназист. Вы собрались уезжать. Прекрасно. На чём поедете?

— На поезде, полагаю.

— На поезде, — повторил он с непередаваемым выражением. — А бумаги? У ваших людей на руках беженские справки, выписанные бог знает кем в Чите. С такой справкой вас снимут с поезда на первой же станции за полосой отчуждения. И это при самом лучшем раскладе, когда у проверяющего хорошее настроение и спокойная жена, которая не делает ему нерв.

Об этом я, признаться, думал. Только до конкретики руки не дошли — последние дни было чем заняться.

— Едут не все, — сказал я. — Часть общины останется при производстве. Новому хозяину нужны рабочие руки, это оговорено. Поедут те, кто захочет.

— Сколько?

— Ещё не спрашивал.

— Спросите. — Соломон загнул палец. — Первое: паспорта. Нансеновские, через консульскую комиссию. Дело долгое, месяца полтора, если начать сегодня. У вас месяц. Значит, начинать надо было вчера. Второе: визы, и тут всё зависит от того, куда вы едете, а вы не говорите. Третье: билеты, которые в нынешние времена покупают не в кассе, а у нужного человека. — Он поднял на меня взгляд. — Список. Поимённо, с возрастом и местом рождения. Без списка я даже начинать не стану.

— Будет вам список. — Тут я помедлил. — Одно имя могу назвать уже сейчас. Манью поедет княгиней Арсеньевой.

Блаун уставился на меня как на вексель, в подлинности которого сомневается.

— Однако, князь. Китаянку забираете вы. Мою дочь — ваш казак. — Ростовщик покачал головой. — Вы решили, что в Харбине слишком много невест и город надо освободить? Вашей невесте тоже придётся креститься, вы же в курсе?

— В курсе, Соломон Маркович.

— Ладно. — Он вздохнул. — Список, князь. И побыстрее. Терпеть не могу, когда надо заниматься делом, а у меня на руках ровным счётом ничего.

На том и порешили. Я пообещал Блауну заняться списком прямо в ближайшие дни. Тот факт, что еврей сам вызвался всё устроить и помочь, радовал безмерно. Мне не пришлось просить его, что-то объяснять и разжёвывать. При этом, что особенно интересно, Соломон не спрашивал, а с какого перепуга мне вообще стукнуло в голову куда-то ехать. Это ещё раз подтверждает наличие у него острого ума. Думаю, мой партнёр сам понимает, какие перспективы грозят региону.

Мы ещё почти час говорили о деловых вопросах. Включая моё недавнее выступление на приёме губернатора. Соломон добавил в мою копилку слухов кучу забавных историй, которые теперь ходят по городу о князе Арсеньеве.

Затем я поблагодарил за чай, за компанию. Поднялся, снял с вешалки шубу. Два часа с лишним. Тимофею должно было хватить.

Уже у портьеры Блаун меня окликнул:

— Павел Александрович.

— Да?

— Рахили пока не говорите. Про отъезд.

— Не собирался.

— Вот и хорошо. — Он смотрел мимо меня, в угол. — Я ей сам скажу. Когда буду понимать, как правильно надлежит поступить.

Мы вышли в зал. Мойша тут же вскочил из-за конторки, снова поклонился. Рахиль стояла у витрины и старательно делала вид, что протирает серебро. Подняла голову, глянула на меня. Я улыбнулся в ответ. Соломон прав, не мне сообщать девушке, что скоро предстоит отъезд. А я почему-то уверен, Рахиль не откажется от Тимофея и поедет с ним.

Попрощался с семейством Блаунов, вышел на улицу. Мороз тут же обжёг лицо.

Пролётка стояла там же, где мы её оставили. Маруся дремала под попоной, выпуская из ноздрей пар. А вот Ерёма уже сидел на облучке — ссутулившись, руки в рукавицах на коленях, вид самый что ни на есть будничный.

Завидев меня, возница встрепенулся, соскочил на снег, начал стягивать попону.

— Сходил в чайную? — поинтересовался я, останавливаясь у подножки.

— Благодарствую, ваше сиятельство, сходил. — Ерёма сложил попону вчетверо, сунул под сиденье. — В чайной у Митрофана сидел. Вон та, что на углу. Чаю взял с баранками. Тамошний половой, между прочим, за Марусей приглядывал, я ему пятак дал.

— Тимофей не возвращался?

— Не-а. — Возница почесал бороду. — Не показывался покуда. Оно и понятно, дело такое. Колечко-то не пряник, его поди выбери.

Не успел возница договорить, как в дальнем конце улицы показался вахмистр.

Он шёл от перекрёстка неторопливо, вразвалочку.

— Ваше сиятельство, — доложился вахмистр, как только оказался рядом. — Задержался малость. Прощения просим.

— Выбрал?

— Дык… — Пластун развёл ручищами. — Оно, Павел Саныч, знаете как. Заходишь — у них под стеклом этого добра видимо-невидимо. И всё блестит. Приказчик мне давай выкладывать: вот, говорит, с камушком, вот с двумя, а вот с красным. Я ему толкую — мне бы попроще. А он глядит так, будто я его обидел кровно.

— И чем кончилось?

— Ничем покуда. — Тимоха огорчённо крякнул. — Присмотрел одно, гладкое, без баловства. Токма цену заломили такую, что я подумал-подумал да и пошёл. В другую лавку сходил. Там дешевле, да работа хуже. В общем, надо ещё поглядеть.

Естественно, никакие колечки Тимоха не выбирал. Задача у него была одна — следить за Ерёмой. И вот что интересно. Если он упомянул, что пришлось между лавками метаться, значит, Ерёма куда-то отлучался.

— Гляди не затягивай, — обронил я с невозмутимым видом и полез в пролётку.

Казак уселся рядом.

Возница цокнул, тронул вожжи. Маруся с явным неудовольствием оторвалась от своих лошадиных размышлений и потащила нас в сторону Пристани.

Всю дорогу я рассказывал вахмистру, как прекрасно идут дела у Соломона и как замечательно выглядит Рахиль.

Тимофей слушал, кивал, поддакивал. Иногда вставлял короткие фразы. В общем, ничего не значащий разговор, который ведут два товарища.

Пристань уже гудела вовсю. Лотки, рикши, крики, полозья скрипят. Мимо протащили сани с углём, следом пробежала стайка мальчишек. Обычное утро обычного города.

Как только покатили к лесопилке, караульные моментально распахнули ворота. Мы въехали на территорию.

Я выбрался, огляделся.

Община, как обычно, занималась активными делами. У конюшни семёновцы таскали сено, от столовой тянуло дымком, за баней стучал молоток коваля. Этот, по идее, должен уже закончить. Тут же откуда-то со стороны вагона, где по-прежнему стоял наш танк, появился Гастон. Глянул на меня, отрицательно качнул головой. Мол, никто никуда не выходил, сказать нечего.

— Тимофей, — позвал я вахмистра. — Пойдём в контору, разберёмся с бумагами.

— Слушаюсь, — отозвался он.

Мы поднялись на крыльцо, прошли по коридору. В офисе никого не было — Селиванов, судя по всему, бегал где-то во дворе, решал хозяйственные вопросы.

Как только оказались с пластуном наедине, всё благодушие с его лица сползло разом.

— Павел Саныч, — сказал он мрачно. — Ерёма-то, похоже, и есть наша крыса.