Глава 6

Ковальский поставил рюмку и двинулся навстречу вошедшему самураю.

— Господа, прошу простить, — произнёс Хондзё, стягивая перчатки. — Дороги нынче отвратительные. Немного задержался.

Швейцар принял у него пальто. Майор оправил тёмный костюм английского покроя, поприветствовал хозяина заведения.

Гости оживились. Кулаев кивнул. Каспе поднял руку в приветствии. Чуринский управляющий даже привстал, приветствуя японца. То есть они с ним знакомы весьма неплохо.

Я тоже поднялся, вышел из-за стола. Собирался поздороваться как приличный человек, хотя, скажем прямо, появление самурая меня немного выбило из колеи. Мы, конечно, непременно встретились бы с Хондзё рано или поздно, но я никак не ожидал, что это произойдёт сегодня. Тем более в такой компании.

— Господин Хондзё, — Ковальский обернулся ко мне, сделал широкий жест рукой, — Позвольте представить. Князь Павел Александрович Арсеньев.

Майор посмотрел на меня, как смотрят на человека, которого видят впервые в жизни.

— Очень рад. — Он коротко, по-европейски наклонил голову. — Сигэру Хондзё. Много о вас слышал, князь.

Я на секунду завис. Этот урод делает вид, что мы не знакомы?

Впрочем, если подумать, ход правильный. Кто из присутствующих видел нас вместе? Никто. Все три раза мы встречались — с глазу на глаз, без свидетелей, если не считать моих людей. Между нами нет ни договоренностей, зафиксированных на бумаге, ни общих сделок, ни совместных ужинов.

А раз никто не видел, значит, ничего и не было. Мы просто два человека, которых сегодня познакомил Ковальский.

Ну что ж. Правила игры приняты.

— Взаимно, господин Хондзё, — протянул самурая руку. — Не могу сказать, что тоже слышал о вас многое, но те обрывки информации, что долетали, дорогого стоят.

Майор пожал мою ладонь. Всё как положено между людьми, которые только что познакомились.

— Рад, что молва обо мне добралась даже до вас, — добавил я, затем вернулся к своему месту и уселся обратно.

— Молва добирается до всех, — согласился Хондзё. — Вопрос только в том, какое количество деталей она успевает растерять по дороге.

Японец занял свободное место, которое по закону подлости находилось ровно напротив меня.

Появление представителя японской разведки не смутило вообще никого. Потому что в Харбине это никого не смущает в принципе.

Токуму Кикан не прячется. Здесь вообще никто не прячется — ни японцы, ни англичане, ни французы.

Все разведки мира сидят под торговыми вывесками, и об их существовании знает каждый лавочник на Пристани. Это не тайна. Это условность, о которой давно договорились: пока человек поддерживает общение с воротилами бизнеса, говорит про фрахт и тару, он коммерсант. Что он делает после ужина — его личное дело, которое никого не касается.

А коммерсант из майора выходит первоклассный. За Хондзё стоит Южно-Маньчжурская железная дорога и японские торговые дома. Стекло, сахар, фрахт, склады в Дайрене, выход на японский рынок. Для мукомола Кулаева и для Каспе с его гостиницей он не «японская разведка», а человек, который может дать вагоны там, где вагонов нет ни у кого.

Так что за этим столом самый денежный гость — именно мой дружище Хондзё.

Подали закуски.

Ковальский держал марку. Балык, икра в серебряной вазочке со льдом, маринованные грибы, польские колбасы, тонко нарезанный копчёный гусь. К этому — три графина воды, две бутылки вина и коньяк.

Разговор пошёл общий, как и положено в начале.

Сначала обсудили дороги. Потом курс даяна, который за неделю подпрыгнул и теперь никак не желал успокоиться. Каспе жаловался на китайские таможенные сборы — говорил, что за последние два месяца их пересматривали трижды, и всякий раз в одну сторону. Дризин добавил, что сборы это ещё полбеды, беда начинается, когда меняется человек, который их берёт.

Кулаев рассказал историю про вагоны, которые у него простояли на станции одиннадцать суток. Все посмеялись. Хондзё тоже посмеялся и заметил, что у Южно-Маньчжурской такое случается реже. Сказал это мягко, без всякой рекламы, но фразу за столом отметили.

Меня пока не трогали, и я этим пользовался.

Смотрел, кто с кем как разговаривает. Кто первым берёт слово, а кто ждёт. Кулаева слушают все, но не потому что он самый богатый, а потому что самый старый и опытный. Каспе говорит мало, зато после его реплики тема обычно меняется. Дризин поддакивает Кулаеву. Викентий Павлович вообще говорит мало, только успевает вставить пару слов, и всегда — про деньги.

Чуринский управляющий вообще не произнес ни слова Ел, слушал, изредка кивал.

Я покосился на Гастона. Он в своём углу изображал эталон европейской скуки. Перед ним стояла тарелка и бокал, к тарелке француз не притронулся, бокал держал за ножку и разглядывал его содержимое на свет.

Танкист, почувствовав мое внимание, быстро посмотрел в ответ, еле заметно кивнул. Мол, все под контролем. Потом отвернулся к окну с видом человека, которому в этом городе смертельно надоело всё.

Молодец. Как всегда исключительно незаметен. За нашим столом на лягушатника до сих пор никто даже не глянул.

Наконец Кулаев поставил рюмку и повернулся ко мне.

— Ваше сиятельство, а расскажите-ка про своё производство. Юзеф Богданович нам тут все уши прожужжал, однако толком никто ничего не знает.

Ковальский развёл руками, дескать, каюсь.

— Расскажу, — согласился я. — Только предупреждаю, Иван Васильевич, я могу долго разглагольствовать о своём обожаемом детище.

— Ничего страшного, с радостью послушаем, — усмехнулся старик. — Я, знаете, сорок лет мельницы ставлю. Мне интересно, как человек дело с нуля подымает. Когда сам всё делаешь, так оно виднее детали.

Я рассказал.

Про то, что взял лесопилку, а к ней в довесок котельную с локомобилем. Про то, что среди моих людей, с которыми мы прибыли из Читы, нашёлся профессор-химик. Про колонну непрерывного действия и про то, что в Харбине такой нет ни у кого, а на Дальнем Востоке я знаю всего лишь две. Про воду из скважины, которую берём с самой глубины, потому что на речной воде получается не продукт, а самая настоящая отрава.

Говорил без цифр, но и без тумана. Кулаев слушал, склонив голову набок. Перебил всего лишь один раз — уточнил, чем топим.

— Своим горбылём, — ответил я. — У меня же все обустроено на лесопилке. Там этого добра столько, что впору соседям продавать.

Старик крякнул одобрительно.

— Толково. У меня на мельницах то же самое, только с лузгой.

— Простите, князь, а объёмы? — вклинился Каспе. Спросил мягко, но по существу. — Мне ведь важно не только из чего вы гоните, но и будет ли товар, к примеру, пятнадцатого числа каждого месяца.

— К февралю выйдем на тридцать вёдер в месяц, — ответил я. — К марту — на сто.

— Сто… — повторил Каспе задумчиво.

— Всё верно.

Дризин тут же спросил про сырьё — сколько беру гаоляна, где и по какой цене. Я ответил и на это. Мельник покивал, что-то прикинул про себя и сказал, что при таких объёмах мне через полгода придётся заходить в закупку иначе, потому что теперешние поставщики просто не потянут моих объёмов.

— Вот об этом, Григорий Борисович, я бы с вами отдельно поговорил, — сказал я.

— Поговорим, — согласился он.

В общем, атмосфера за столом потеплела. Разговор пошёл нормальный, деловой. Пожалуй, если бы не чёртов самурай, можно было бы сказать, что вечер удался. Мы действительно не только говорили на пространные темы, но и прощупывали друг друга на предмет сотрудничества. А я заодно прикидывал, кому из этих господ смогу продать производство через пару месяцев.

Молчал только Хондзё. Молчал и слушал. Ко мне он вообще не обратился ни разу. Изредка разговаривал с Каспе, с Ковальским, с Кулаевым. Со мной — нет. Но при этом смотрел. Не в упор, не вызывающе. Просто время от времени поднимал глаза от тарелки и пялился мне в лицо, ровно и спокойно, пока я объяснял Дризину про гаолян.

Потом наш прекрасный вечер резко поменял направление. Чуринский управляющий отложил вилку, промокнул губы салфеткой, пристроил её рядом с тарелкой. Затем посмотрел на меня с самым доброжелательным выражением лица, какое только можно вообразить.

— Ваше сиятельство, простите мое любопытство, — произнёс он. — Вы вот про колонну свою рассказываете, и очень занятно рассказываете. Только я одного не пойму. Колонна — это ведь медь. И много меди. А в Харбине нынче с медью совсем туго. Позвольте поинтересоваться, где же вы её брали?

За столом стало тихо. Вопрос, заданный Лыковым, буквально повис в воздухе, осязаемый, как нечто физическое. Все присутствующие замерли. Застыли, как сурикаты, вытянувшись в струнку. То есть информация по поводу меди на самом деле интересовала не только чуринского управляющего. Но озвучить этот интерес осмелился он.

Либо… Либо Лыков действует по чьей-то указке.

В его поведении имелись некоторые примечательные детали. Например, салфетку он свернул до того, как открыл рот. Вилку положил ровно, параллельно ножу. Фразу выдал на одном дыхании, без единой запинки. Так произносят то, что репетировали. Может, даже перед зеркалом.

Больших усилий мне стоило в этот момент не посмотреть на Хондзё. Потому как он — самый первый кандидат на роль кукловода и режиссёра данного спектакля. Единственное, что смущает, — на кой чёрт Лыкову, который заправляет нехилым бизнесом, работать на японца? Нелогично. Сотрудничать — куда ни шло. Выполнять команды Токуму Кикан — не знаю, не знаю…

К тому же за всю свою короткую речь Лыков ни разу не глянул на Хондзё. Ни до, ни после.

Человек, который работает в паре, партнёра взглядом обязательно проверит. Пусть на долю секунды, машинально, но проверит. Эту механику я знаю наизусть. На любой стрелке сразу видно, кто пришёл говорить от своего имени, а кто повторяет чужие слова.

Значит, всё-таки интерес управляющего не имеет отношения к японцу. Уже легче.

А вот Ковальский, наоборот, будто почувствовал себя некомфортно. Даже потянулся к бутылке, намереваясь разлить коньяк и сгладить ситуацию.

Я коротко качнул головой. Мол, не надо, Юзеф Богданович. Всё нормально.

Затем посмотрел Лыкову в глаза и спокойно ответил:

— Медь… Так купил её, Иван Сергеевич.

— Купили, — задумчиво повторил чуринский управляющий, немного при этом склонив голову набок. — Позвольте уточнить, у кого. С июля в этом городе медь не продаётся. Совсем. Знаю не по слухам. Мне на водочный завод требовалось пятнадцать пудов, на змеевики. Всего пятнадцать, ваше сиятельство. Обошёл всех продавцов на Пристани, посылал человека в Дальний, готов был платить по тридцать даянов за пуд. Не смог добыть ни фунта.

Он выпрямился и посмотрел на меня почти доброжелательно.

— А вы за какой-то месяц поставили колонну. Если считать с кубом, дефлегматором и трубами — пудов сорок меди ушло. Может, больше.

Я изобразил на лице максимальную вежливость. Хотя, чего уж скрывать, хотелось послать этого чуринского кретина куда подальше. Нашёлся дознаватель.

— Отвечу по порядку. — Мой голос звучал так же спокойно и уверенно. — Медь у меня не листовая, а вполне обычный лом. Купил её через партнёра. Соломон Маркович Блаун. Думаю, знаете такого. Так вот. Он по моей просьбе приобрёл спиртовой заводик в Имяньпо. Точнее, то, что от него осталось. Хозяин помер, наследники разъехались, постройки стоят пустые с прошлой зимы. Кубы, змеевики, трубы, чаны. Всё это признано ломом и приехало в Харбин двумя полувагонами, как строительный мусор. Надеюсь, вы не потребуете показать вам квитанции?

Тишина за столом сделалась другого качества. Все прекрасно поняли, что вежливость князя Арсеньева напускная. На самом деле его сиятельство сильно недоволен тем, что какой-то там управляющий суёт нос в дела, которые его не касаются. В былые времена, лет пять назад, он бы и пискнуть не посмел, а тут устроил форменный допрос.

Главное — все поняли, а чёртов Лыков нет. Ну или очень хорошо изображал бестолковость.

— Имяньпо, — повторил он медленно.

Глуховат что ли? Или правда идиот?

— Двести с лишним вёрст по линии, — подтвердил я. — Видите ли в чём суть. Вы искали медь там, где её продают, Иван Сергеевич. А продавцы сдулись. Я же просто забрал то, что оказалось никому не нужно. Целиком. Учитесь мыслить масштабно, а не как обычный торговец.

Кулаев крякнул. Но в этом звуке не было недовольства, скорее наоборот — одобрение. Ему будто понравилась моя последняя фраза. И тот факт, что я поставил управляющего на место.

— Ай, хорошо! — Мукомол легонько стукнул ладонью по скатерти. — Иван Сергеич, не серчай, скажу как есть. Мне в девяносто шестом жернова были нужны, французские. Все говорили — нету таких. А они были. Только лежали не на виду и не у продавцов. На Каме баржа затонула, за три года до начала моих поисков. Я эту информацию раздобыл, нанял ныряльщика, татарина, за двенадцать рублей. В итоге получил те самые жернова.

— У вас, Иван Васильевич, баржа хоть на месте стояла, — засмеялся Каспе, — а его сиятельству пришлось погоняться за медью по Маньчжурии.

Его шутка растопила лёд, который спровоцировали вопросы Лыкова. Ковальский и Викентий Павлович из общества кредита поддержали ювелира и тоже расхохотались. Дризин смеяться не стал, зато впервые за вечер посмотрел на меня с интересом, будто только что разглядел, кто перед ним.

Один Лыков остался при своём идиотском настрое. Даже вежливой улыбки не изобразил. Значит, ещё не всё отыграл.

Даже любопытно, какие цели преследует чуринский управляющий, если майор ни при чём. А то, что японец реально не имел отношения к поведению Лыкова, подтвердила реакция самурая на происходящее. Он слушал внимательно, смотрел ещё внимательнее и совсем не скрывал своей заинтересованности в теме меди. Будь они в сговоре, Хондзё всячески демонстрировал бы равнодушие.

— Иван Сергеевич. — Я наклонился вперёд, смотрел при этом Лыкову прямо в глаза. — Вижу, вас не только медь волнует. Спрашивайте, не стесняйтесь.

Управляющий помолчал секунды три. Потом кивнул. Похоже, прямота понравилась ему больше всего сказанного до неё.

— Извольте. Дом Чурина в Харбине очень давно. Универмаги, фабрики, кожа, мыло, водочный завод и подвалы. Сорок лет строим своё дело, по кирпичику. А тут является человек, которого ещё месяц назад никто не знал, и обещает большие объёмы отменного продукта. — Лыков взял салфетку, покрутил её и снова положил на место. — Мне не столько любопытно, откуда у вас медь, ваше сиятельство. Гораздо важнее, откуда взялись вы и какие у вас цели.

Вот оно. Мотив, которым руководствуется управляющий. Это реально заготовочка, но исключительно его личная. Он просто испугался конкурента.

— Откуда взялся? — усмехнулся я. — Из Читы. Уверен, вам это и так известно. А в Читу попал исключительно по той причине, что отец мой был верен империи до конца. Он за неё умер. Так уж вышло, что вместе с мной в Харбин прибыло почти двести душ русских беженцев. У них не осталось ничего. И теперь эти люди под моей ответственностью. Мне их надо кормить, поить, обеспечить нормальную жизнь. Так что, Иван Сергеевич, цели мои кристально чисты. Заработать как можно больше денег и встать крепко на ноги. Хотите, чтоб я вам не мешал, — не выйдет, простите. Хотите, чтоб мешал меньше или чтобы у нас всё-таки обнаружились общие интересы, — это разговор отдельный и не за ужином. К марту у меня будет продукт, какого в Маньчжурии не делает никто. Включая вас. Подумайте, как выстроить нашу следующую беседу, чтобы она дала реальный результат. И поверьте, вам это нужно больше, чем мне.

Лыков моргнул несколько раз, открыл рот, чтобы ответить, но не успел.

Хондзё громко щёлкнул зажигалкой. Звук вышел похожим на взведённый курок.

Все присутствующие синхронно посмотрели в сторону майора.

Самурай прикурил, положил зажигалку на стол.

— Простите, князь, раз уж тут такой занимательный разговор случился и посвящён он вам, — начал японец вежливым голосом. — Позвольте поинтересоваться ещё кое-чем. Вы у нас фигура довольно интересная. О вас постоянно различные слухи ходят. Нынче утром со шпального двора общества Южно-Маньчжурской дороги ушёл отряд казаков, который там устроился на зимовку. Говорят, теперь эти казаки выбрали вашу лесопилку. Не боитесь? Всё-таки пятьдесят два кавалериста по местным законам вам никто не разрешит.

Я мысленно усмехнулся.

Донесение легло майору на стол ещё до обеда, тут и гадать нечего. Он приехал в «Викторию», уже зная, что князь Арсеньев тут. Думаю, его приглашал Ковальский, и он же озвучил список гостей. Кстати, примечательно, что явиться на лесопилку самурай не рискнул. Но он изначально хотел встретиться со мной лицо к лицу.

— Не боюсь, господин Хондзё, — ответил я. — А чего бояться? Есть предприятие, при предприятии охрана. Дело житейское.

— Охрана… — загадочно повторил майор и выпустил дым в сторону.

— Павел Александрович. — Каспе отставил рюмку. — Я держу гостиницу. Мне положено четверо ночных сторожей, и на каждого выправлена бумага в полицейском управлении. С приметами, с фотографической карточкой. Револьверы записаны по номерам. Три штуки. — Ювелир покачал головой. — Три револьвера на весь «Модерн», князь.

— У меня на мельницах по два сторожа, — подал голос Дризин. — Один с берданкой, второй с колотушкой. И то пристав каждый месяц ходит проверять, не завёл ли я лишнего человека.

— Так это когда было, Григорий Борисыч. — Кулаев махнул рукой. — Нынче тебе и берданку не дадут. С октября мы для китайцев кто? Никто. Отменили экстерриториальность, и приехали. Русский с ружьём — это уже беспорядок.

— Позвольте, я скажу точнее, — Лыков снова подключился к разговору. — Частное лицо содержать при себе вооружённых людей не вправе. Сторож при складе — одно, там разрешение выправляется отдельно на человека и отдельно на ствол. А конный отряд при оружии — это дружина, ваше сиятельство. За такое положено разоружение, высылка хозяина за пределы полосы отчуждения и передача дела в гарнизонный суд. Ежели при отряде обнаружат что-нибудь посерьёзнее винтовок… — Управляющий позволил себе первую за вечер улыбку. И улыбка эта мне сильно не понравилась. — Тогда это уже мятеж. По законам военного времени.

— И заметьте, это мы ещё не говорим о тратах, — вставил Викентий Павлович. — Пятьдесят два человека, тридцать пять лошадей. Жалованье, довольствие, овёс, сено, ковка, обувка. Тысяча даянов в месяц выйдет. А может, и полторы. Ни одна лесопилка такого не потянет.

А вот эта информация была очень полезной. Правда, Лыков думает, что припугнул меня последствиями. Наивный дурачок. На самом деле после его лекции я понял одно: надо быстрее напрягать Соломона, подключать все связи и придавать своему отряду официальный вид.

— Благодарю, Иван Сергеевич, за столь подробное разъяснение, — кивнул я управляющему, потом скромно улыбнулся и добавил: — Что-нибудь придумаю.

За столом стало тихо. Все присутствующие посмотрели на меня с легким недоумением. Мол, что же тут придумаешь, князь? Думаю, у них даже появилось сомнение в моей адекватности. Только что во всеуслышание было сказано о ссылке и чуть ли не тюрьме, а я сижу и скромненько хлопаю глазами.

Тишину снова нарушил Хондзё. Майор аккуратно вдавил окурок в пепельницу, поднялся из-за стола.

— Компания нынче собралась приятная, — произнёс он, оправляя пиджак. — Давно не ужинал с таким интересом. Господа, прошу простить, но мне пора. Дороги отвратительные, а ехать через мост.

Майор посмотрел прямо на меня.

— Князь. Проводите до дверей? Есть у меня к вам кое-какой разговор. Приватного, так сказать, характера.

— Отчего же не проводить, — ответил я, поднимаясь из-за стола.

Вот и добрались до главного блюда.