Глава 12. Последний мейк-ап дружбы

Твоя любовь умеет убивать. Моя сжигать.

А значит, мы в расчете.

Джио Росси

1

Роман

Майские праздники

«На исходе четвертый день пребывания в Стокгольме. Пообедав с Юлькой, я растянулся на кровати в двухместном гостиничном номере. Краем глаз наблюдая за дочерью, пытаюсь читать с планшетника новости. Но именно, что пытаюсь. И дело не в том, что Юлька лежит на животе на соседней кровати и с увлечением следит за перипетиями муми-троллей по телевизору — то есть ежесекундно смеется или время от времени пытается шепотом повторять за ним традиционные для этой страны приветствия «Гу мо́рон!» или «Гу да:!» (мумики, как Юлька их называет, изъясняются, понятное дело, на шведском, который местами звучит для славянского уха действительно очень забавно). Все дело в том, что Диана отсутствует уже третий час — отправилась на встречу с Панковым (черт бы его побрал). А этот номер (черт бы побрал меня тоже) — подарок Дианы мне на день рождения. И если бы не моя мать с ее одобрительным: «Правильно, нечего на майские дома сидеть», не папенька с его восхищенным цоканьем языком и последующим обращением к матери:

— Верунь, а давай мы тоже на выходные в дом отдыха съездим? — на что мать задумчиво хмыкнула, и, главное, не Юлька моя, которая быстро сцапав мой не-восхищенный взгляд, моментально заныла: «Папка, давай поедем!», то я бы этот подарок не принял.

— Я тебе так благодарен, душа моя, ты себе даже не представляешь, — прошептал я Диане на ухо, нежно целуя ее рядом с ухом. После чего едва слышно добавил: — Я с тобой дома поговорю относительно подобных подарков.

«И деньги тебе верну», — добавил я мысленно.

Но «душа моя» тут же сделала вид, что оглохла. Правда, все-таки чмокнула меня в щеку в ответ, смущенно поглядывая на мою мать и на Юльку (они сидели рядом напротив нас). И если Вера Сергеевна с тихой улыбкой смотрела на нас, то Юлька нам бешено аплодировала.

И, конечно, чего скрывать, получать подарки приятно. Неприятно получать дорогие подарки от женщины. Причем, «эта женщина» (это уже по дороге от матери выяснилось) озаботилась тем, что прикупила себе отдельный одноместный номер в той же гостинице. Правда, на том же этаже и буквально за стенкой от нас. Как я был «рад» это узнать, вы себе даже не представляете! И в общем, история (мы не живем вместе, зато плотно встречаемся) повторялась. И хотя я отчасти компенсировал Диане ее кровные тем, что взял на себя ее визу, другие затраты и наш перелет по маршруту «Москва-Стокгольм» и «Стокгольм-Москва», чувствовал я себя… ну, не совсем, как альфонс, но примерно так же паршиво. Зато выиграл бонус: в тот же вечер уговорил Диану поехать к нам с Юлькой ночевать. Там мы и помирились. Хотя, в общем-то, мы и не ссорились…

И вот, проведя с нами три полных дня, в течение которых наша троица успела наведаться в туристический сувенирный Старый город (средневековые улицы, Королевский дворец и скульптура Железного мальчика, или Мальчика, смотрящего на Луну — «Пап, а он на Сашу Васнецова похож», — хихикнула Юлька, обойдя эту статую), парк развлечений Грена Лунд (нечто вроде Диснейленда) и тематический парк Скансен, где сегодня находятся не только старые шведские домики, которые шведы, кажется, свезли сюда со всех окраин страны, но и зоопарк, где Юлька сначала минут двадцать гладила ручных лемуров, после чего попыталась прихватить одного из них с собой в номер) — так вот, проведя с нами все эти дни, сегодня Диана за завтраком, улучив момент, когда Юлька отправилась к шведскому столу за добавкой омлета, равнодушным голосом предупредила меня (Господи боже, кто бы знал, как же я недолюбливаю эти ее ровные интонации из области «Лебедев, ничего страшного»):

— Ром, я сегодня буду встречаться с Панковым.

И настроение мое тут же поехало вниз. А я-то, признаться, уже решил, что Диана махнула рукой на свидание с этим перцем.

Впрочем, начало надвигающейся катастрофы я почувствовал еще вчера. Диана, которая с момента прилета и заселения в отель, чуть ли не жаворонком каждое утро встречала нас на ресепшен, или за завтраком, или будила нас с Юлькой звонком по гостиничному телефону, или вежливым стуком в дверь, начала понемногу уходить в себя. Легкие паузы в разговоре, зависание и задумчивый взгляд в сторону. И было ясно, что ее что-то беспокоит, но что — понять я не мог. В итоге, покрутившись возле нее с вопросами, я списал ее состояние на усталость, на то, что нас много, а она, по большому счету, привыкла жить одна. И вот, пожалте бриться: за завтраком выясняется, что днем она отправляется на встречу со сволочным Лешей.

— Понятно. А где встречаетесь? — поинтересовался я, разглядывая ее лицо из-за кромки кофейной чашки.

— В парке рядом с вокзалом. Там напротив еще «Старбакс», — она едва слышно вздохнула.

— А как парк называется, можно спросить?

— Можно, Ром. — И в ответ прозвучало такое заковыристое название на шведском, что мне немедленно захотелось по старинке записать его на бумажке, а еще лучше, попросить Диану включить на своем мобильном геолокацию. Но тут как в случае с селфи на стоге сена — и хочется, и колется. К тому же, быстро сообразив, что подобная просьба — уже паранойя, я не стал озвучивать ей свое предложение. Вместо этого я спросил:

— Ты во сколько вернешься?

— Не знаю, Ром, — новый вздох, — но постараюсь пораньше. Но если я вдруг задержусь, то обедайте без меня.

— Теть Диана, а ты куда? — слышу я жалобный голос Юльки. Поворачиваю голову. Мой ребенок стоит с тарелкой омлета в руках и во все глаза глядит на Диану. И в Юлькином взгляде… Нет, не испуг, но что-то такое точно. Причем сознанием я успеваю отметить, что Юлька, видимо, растерявшись и испугавшись, что «теть Диана» уйдет, сама не заметила, как перешла с ней на «ты».

— Я? А я с дяденькой одним должна встретиться, — аккуратно забрав у Юльки тарелку, Диана ставит ее на стол и вдруг делает то, чего я никак не ожидал от нее: берет Юльку за руку, тянет к себе и усаживает к себе на колени. И мой ребенок начинает колупать пальцем воротник ее блузки и канючит:

— Диана, не уходи.

Машинально глотнув кофе (слишком горячий), я даже закашлялся.

— Юль! — прихожу я в себя.

Диана, бросив на меня быстрый взгляд, хмурится. Шепчет мне одними губами: «Отстань от нее», после чего прижимает к себе мою Юльку (или, судя по происходящему, частично уже не мою) и принимается рассказывать ей, что завтра мы все вместе обязательно отправимся на пароме в парк Юнибакен и Турку (эти названия я, очевидно, в виду легкого шока запомнил), где есть долина муми-троллей, мир Астрид Линдгрен, Пеппи-Длинныйчулок и герои других мультфильмов. А пока папа (и такой взгляд на меня, от которого мне захотелось тут же отдать ей честь и сказать: «Есть!») сводит ее в Океанариум, пока сама Диана будет встречаться с этим дядей.

«Который был твоим мужем, да?» — чуть не добавил я. Но вслух этого не сказал (влетит) и, поставив чашку на стол, попросил о единственном:

— Позвони мне, пожалуйста, если хоть что-то пойдет не так.

— Хорошо. Я тебе позвоню, — без размышлений кивнула Диана, чем меня и успокоила.

Но не совсем. Так что после похода с дочерью в Океанариум (тематические зоны и морские коньки, которых мы с Юлькой до этого ни разу не видели) мы отправились на обед, а затем в номер. Я — вроде как новости с Родины читать (то есть ждать возвращение Дианы), а Юлька — смотреть про муми-троллей, что можно расценивать как ее своеобразный тест-драйв перед завтрашним посещением Юнибакен.

— Пап, а шведский выучить сложно? — прерывает ход моих размышлений Юлька.

— Не знаю, не пробовал, — я машинально откладываю в сторону планшетник. — А что, ты хочешь попробовать?

— А-а… Ага. Мне нравится, как они разговаривают, — смеется Юлька и кивает на экран телевизора, где мумики пятый раз за последний час вежливо повторяют «гу да».

— Может, лучше английский выберешь? — предлагаю я. — Просто этот язык самый распространенный в мире.

Просто в свое время я учил его в школе. И хотя далеко я с ним не продвинулся (математика, физика и все такое), но для поездок за границу, где на английском разговаривает любой таксист, моих небольших знаний и миниатюрного словаря хватает на то, чтобы добраться туда, куда нужно не таксисту, а мне. Да и просто хотя бы попросить тот же чек в ресторане.

— Я подумаю, — важно кивает Юлька.

— Ну, подумай, — я снова тянусь за планшетником, но при этом поглядываю на часы. Четвертый час… «Где же ты, Диана?»

«Может, все-таки набрать ей?» — думаю я.

— Пап, — пользуясь тем, что мумики теперь прервались на рекламную паузу, Юлька садится и скидывает ноги с кровати, — а вы с Дианой поженитесь?

«Оп-ля».

— С тетей Дианой, — тем не менее, исправляю я.

— Нет, с Дианой, — упрямится Юлька. — Диана разрешила мне ее так называть. Так что больше она мне не тетя. Так вы поженитесь?

— Очень на это надеюсь, — я смотрю на дочь и пытаюсь понять, что у нее на уме.

И мне приходит в голову, что вообще-то я ни разу не разговаривал с Юлькой на эту тему. То есть у меня были отдельные попытки выяснить у нее, как она отнесется к этому. Но, по большому счету, разговора от «А» до «Я» у нас с ней пока еще не было.

— А что ты думаешь по этому поводу? — помедлив, начинаю я.

— Я? Я хочу, Диана мне нравится. И я… — Юлька медлит, мнется и внезапно выстреливает: — Я хочу, чтобы она была моей мамой.

И от этого признания холодеет сердце, потому что… Впрочем, очень сложно объяснить, что я сейчас испытываю. С одной стороны, я безумно рад, что моя дочь сама сделала такой выбор. С другой, я понимаю, что у Дианы, перенесшей… нет, не выкидыш, а, по сути, смерть ребенка, иная психология ценностей и ориентиров, и другой, может, даже более жесткий и правильный, чем у меня, взгляд на подобные вещи. Ведь ребенок — это обещание, которое ты, несмотря ни на что, должен выполнить.

— Юль, а можно дать тебе один совет? — Я сажусь на кровати, напротив дочери, которая продолжает внимательно смотреть на меня. — Ты сама должна спросить у Дианы, хочет ли она, чтобы ты называла ее ма…

Обрывок моей фразы тонет в звуке легких шагов за дверью. Юлька быстро оборачивается и глядит на дверь. Я машинально прислушиваюсь. С учетом того, что к нам уже третий день подряд в одно и то же время заглядывает горничная, которая то предлагает здесь что-то убрать, то принести нам чай или кофе, сегодня я повесил на дверь номера красную табличку, которая называется: «Мы спим». Тем не менее, шаги, легкие и неуверенные, останавливаются у двери. И следом за ними слышится шорох, точно кто-то, прижавшись спиной к стене, сползает на корточки. «Горничная? Ей что, плохо?» — приходит безумное в голову мне. Но сердце уже дало два глухих удара в висок, и на подкорке сознания секундой ранее появился тот образ, который я… просто почувствовал. Там, за дверью, Диана.

— Юль, посиди, — я моментально скидываю ноги с кровати. Впрочем, я вру. Я уже стою у двери. Я распахиваю ее, но Юлька мячиком ныряет мне под руку».

2

Диана

Тремя часами ранее

«Я сижу в «Старбаксе». Вокруг четкая шведская речь и типичный скандинавский дизайн, который всегда напоминал мне этику протестантской церкви, слившуюся с идеей истинных европейских ценностей в репертуаре ИКЕА. Хотя лично я ничего не имею против первой (работать честно и добросовестно и жить единой дружной семьей) и второй (много стекла, много блестящей стали и дерева, плюс кое-где обязательно присутствует зеленое комнатное, радующее глаз, растение). Оглядываюсь в ожидании Лешки. Отмечаю, что люди, кажется, сговорились занять все столики справа, слева, спереди и позади меня. Молодой человек у окна громко переговаривается с кем-то по телефону. Девушка с длинной челкой лихорадочно что-то печатает на захваченном с собой ноутбуке. Парень справа потягивает из высокого стаканчика кофе и периодически глядит на часы. А у меня полное ощущение, что все они и вся эта шведская эклектика — всего лишь фон. В голове нет ни одной мысли, кроме той, что я пришла сюда навсегда разобраться со своим лучшим другом.

— Привет, дорогая!

Вздрогнув от неожиданности, поднимаю глаза. Напротив стоит Лешка. Руки в карманах темного пиджака, зачесанные назад длинные волосы. Рубашка, расстегнутая до середины груди. Блеск в глазах, улыбка от уха до уха. Мы не виделись целых семь лет. И вроде то же лицо, но вместе с тем… «Как же он изменился», — пораженно думаю я. Скайп и качество передачи видео, когда мы разговаривали с ним по скайпу еще три недели назад, не передавали ни этих морщин, накопившихся вокруг его глаз, ни его заметно потускневшего и словно растерявшего все яркие краски лица.

Лешка продолжает улыбаться мне и смешно морщит нос. Наклонившись, он шутливо трясет за меня плечо, и у него все те же теплые и… и цепкие руки. Он — другой. Исчезла юношеская слащавость. Он стал брутальней и, чего там скрывать, интересней внешне. И только голос у него остался прежним, высоким. Может, поэтому еще вчера, договариваясь с ним по телефону о встрече, я ждала того, девятнадцатилетнего Лешку? А на свидание ко мне пришел чужак, семь лет назад заменивший мне по видео человека, с которым я когда-то дружила. А может, я настроена против него? Возникает неловкость. Я мнусь. Наконец, выдавливаю:

— Привет. Слушай я… я тебя не узнала.

— Вот, вот. Надо чаще встречаться. А то ты так глядишь на меня, точно призрак увидела. У тебя даже зрачки расширились, — Лешка хохочет, обнажая зубы в улыбке. — Ну, как дела? Ты давно здесь? — Он с шумом отодвигает стул напротив меня и садится. — А где ты поселилась? Почему не сказала мне раньше, что ты прилетаешь? Слушай, я… я безумно рад, что ты приехала!

Последнюю фразу он произносит чуть громче, чем мне бы хотелось. Не сводя с меня глаз, он продолжает забрасывать меня фразами и вопросами, и сам тут же на них отвечает:

— Ты, видимо, прилетела в Стокгольм вчера.

— А ты похорошела.

— Ты, вероятно, поселилась в гостинице, которая напротив.

А я нахожу, что в его манерах помимо ощутимых изменений во внешности появилось какая-то странная и лихая самоуверенность, которой в нем раньше не было. И мне с каждой секундой становится все неуютней.

— Тебе заказать кофе? — Возникает легкая пауза. Лешка пристально глядит меня. — Слушай, ты какая-то бледная. Тут душно, кажется? — Он оглядывает переполненный зал. — А хочешь, мы на улицу выйдем?

А мне почему-то кажется, что он тоже начинает ощущать неловкость при встрече. Еще одна пауза, и Лешка принимается по старой привычке быстро-быстро крутить на запястье все свои триста тридцать неизменных фенечки. Когда его правая рука перестает мелькать перед моими глазами, я замечаю на его безымянном пальце обручальное кольцо. И этот до боли знакомый мне обод, который я сама ему когда-то надела, внезапно меня успокаивает. Но не так, как это бывает, когда ты знаешь, что все будет хорошо. А когда ты с полной ясностью понимаешь, что сегодня, сейчас все будет расставлено по местам, потому что для этого просто пришло время.

— Да, тут душно, — киваю я. — Давай действительно выйдем.

— А куда мы пойдем? — интересуется Лешка и наклоняется ближе ко мне. Его зрачки скользят по моей переносице и опускаются на линию моих глаз. Улыбка становится шире. — Слушай, а хочешь, ко мне поедем? Посмотришь, как я тут живу. Да, Милы нет дома, — небрежно замечает он, — она на верфи сегодня и до вечера не вернется. А я у начальства своего на целый день отпросился.

И эта фраза еще больше настраивает меня против него. Хотя семь лет назад я, не задумываясь, согласилась бы пойти с ним, куда угодно. А действительно, и что тут такого? Милы нет, а Лешка мой лучший друг. И по идее мы с ним никому и ничего не должны. К тому же, в девятнадцать так приятно ощущать себя как нечто высшее по сравнению со всеми его девушками, которых ты про себя называешь небрежным словечком «другие». Вы же с ним лучшие друзья, да? Не разлей вода… А это уже вроде как ставит тебя выше всех его прочих «других».

Но беда в том, что тебе давно не девятнадцать, а двадцать семь. И ты понимаешь, что подобные вещи по отношению к Миле, то есть к той девушке, с которой он живет, это, как минимум, просто невежливо.

— Нет. Нет, давай-ка мы лучше в парке с тобой прогуляемся, — говорю я.

— Ну, в парке, так в парке. — Лешка смеется. — Слушай, ты такая пугливая стала.

Я отворачиваюсь. Лешка, довольный своей шуткой, наклоняется через стол, обнимает меня за плечи. Чуть ли не рывком притягивает к себе и жадно целует в щеку. Пока я, растерявшись от такого напора, ищу слова, чтобы вежливо попросить его не трогать меня, он, вздохнув, сам меня отпускает. Я первой поднимаюсь из-за стола. Ускоряя шаг, огибаю столики и первой прохожу через стеклянную дверь кафе, которую все-таки успел толкнуть для меня Лешка. Мы выбираемся на улицу и спустя пять минут уходим по асфальтовой серой дороге в зеленый сквер. Деревья, цветы. Памятник писателю Августу Стриндбергу (я недавно читала его романы). За зеленым холмом открывается сеть бутиков. Впрочем, неинтересно. Лешка молчит. Я подгоняю себя мыслями о том, что мне пора бы уже перейти к тому, зачем я его сюда вызвала. В этот момент Лешка предлагает мне светским тоном:

— Ну, рассказывай, как ты жила.

— Хорошо, Леш. Я недавно Лебедева видела, — начинаю я, как-то сразу и вдруг устав с ним играть в комедию встречи.

— Да ну? Ну и как там Воробей? От него, по слухам, жена ушла? — жизнерадостно улыбается Лешка.

— А ты с ней общаешься?

— Да нет. Года два назад случайно ее в аэропорту встретил. Так, поболтали с ней ни о чем. Правда, хотел у нее телефончик взять, но она отказалась. Пробормотала что-то, что не хочет вспоминать институт. Но, по-моему, соврала…

А я вспоминаю, как после дня рождения Ромки, когда мы подъехали к моему дому, Лебедев повернулся ко мне:

— Останься сегодня с нами.

— Ром, да у меня с собой из одежды на смену ничего нет, — шепчу я, растерянно глядя на Юлю, которая сидит на заднем сидении машины в обнимку со смешным Винни-Пухом.

— Теть Диана, пожалуйста, — кивает она, поймав мой взгляд.

— А на работу я как поеду? — Я кусаю губы, смотрю на Юлю и пытаюсь понять, зачем ей это так надо?

— Я отвезу тебя на работу, — тихо говорит Ромка, не сводя с меня взгляда.

— А обратно я как поеду?

Честно, ненавижу такси, а особенно частников. Кстати сказать, типично для всех, кто сам давно за рулем. Просто когда за рулем не ты или тот человек, с которым ты ездишь практически постоянно, то тебе кажется, что все другие водят абсолютно неправильно.

— Я тебя очень прошу. Сделай исключение. Хотя бы в этот день, — произносит Лебедев.

— Вот. Пока вы договариваетесь, дома кот голодный сидит, — жалуется Юля.

И я… Я согласилась. Просто в этой просьбе было что-то о настоящем доверии, а не о мужском упорстве или детском упрямстве. И мы поднялись ко мне. Я предложила гостям попить чаю, пока я буду собирать сумку (ничего такого: футболка, джинсы, косметика). Юля от чая отказалась, но попросила у меня прогуляться по комнатам («Теть Диана, а можно я тут чуть-чуть похожу?»). Ромка, не разуваясь, прикрыл глаза и прислонился к косяку двери в прихожей, о чем-то раздумывая. Потом была их квартира. Кот, которого Юля отправилась покормить. После мы с ней в четыре руки готовили ужин на кухне (было довольно забавно, поскольку Ромка в этот момент, оседлав стул, пытался читать ей сказку). Потом мы обсудили с Юлей платье для принцессы, которое надо было немедленно сшить. В семь вечера все вместе уселись смотреть мультфильмы по телевизору. В десять Юля сдалась и отправилась спать. Ромка поднялся с дивана и пошел искать мне полотенце. Я пошла в ванную. Вернулась в комнату уже в футболке и джинсах.

— Или ко мне. Будем кино смотреть, — и Ромка приглашающе похлопал ладонью по сидению дивану.

Темная комната, стрелялки, погони. Вспомнилось наше прошлое.

— Будем фильм смотреть, как тогда, семь лет назад? — улыбнулась я.

Он спрятал улыбку. И было кино, и Джеймс Бонд, и Моника Белуччи, чудесная и прекрасная даже в свои пятьдесят. И объятия Ромки, почти дружеские. И его рука на моем плече, не такая навязчивая, которая минут пять назад трясла меня за плечо в кафе.

— Подожди, — Ромка встает и запирает дверь комнаты до щелчка. Ловит мой вопросительный взгляд: — Не хочу Юльку, если что, разбудить.

— Ром, я при ребенке не буду! — воспротивилась я.

— Так я тебе ничего не предлагаю, — он склоняет голову набок.

— И все равно. Это неправильно, — продолжаю я.

— Все, все. Тихо. Я не собираюсь портить с тобой отношения своими… — он фыркает, — настойчивыми ухаживаниями.

И все равно кто-то из нас солгал — то ли я, то ли он. На том моменте, когда стрелялки перешли в титры, мы уже занимались любовью. Нежное, потрясающее касание пальцами, и резкий изгиб моего тела.

— Ты такая красивая, — хриплый шепот и мурашки по коже, прожигающие до нутра. Он брал меня долго и нежно, раз за разом осторожно прижимая к моему рту ладонь, когда я стонала и металась головой по подушке. Не хотел, чтобы я разбудила Юлю.

— Вообще-то, больно, Рыжик. — Усмехнулся, посмотрел на свои искусанные мной пальцы. Медленно поднялся, выключил мигающий сеткой вещания телевизор и свет. Лег рядом и накрыл нас одеялом. — В Швеции я к тебе не приду, — помолчав, признался он.

— Почему? — не сразу спросила я.

— Потому что здесь наш дом — твой, моей дочери и мой. И если здесь закрытая дверь для Юли означает всего лишь закрытую дверь и не более, то там чужая страна и чужой номер в гостинице. И я не хочу, чтобы она испугалась, если я уйду. Вот и все. И без домыслов, Рыжик…

И вот я стою, смотрю на Лешку и прокручиваю в голове Лешкину фразу «Лиза его бросила». И мне очень хочется сказать ему, что таких, как Лебедев, не бросают — такие или аккуратно сливают вас, или просто уходят. И по идее, надо бы смолчать, иначе наш разговор пойдет не туда: Лешка прицепится к фразе, слово за слово, и завяжется спор… А с другой стороны, у нас, что, с Лешкой трое детей? Я с ним спала? Или я его крестила?

И я говорю:

— Леш, чисто для справки. Лиза бросила дочь и уехала из страны. Да, слушай, а ты зачем двенадцатого февраля к нему приходил?

— Вы общаетесь, что ли, я не пойму? — Лешка замирает на полушаге.

— С кем? — на всякий случай решила уточнить я.

— С Лизой.

— Ах, с ней? Нет. С ней — нет.

— А с этим? То есть с Воробьем, я имею в виду? — Лешка пристально глядит на меня.

— С Романом Владимировичем? — шучу я. — Да, общаюсь.

— Та-ак, интересно. И с какой регулярностью?

— Да как получится.

— Я не понял, ты с ним общаешься или нет? — уже настойчивей спрашивает Лешка и даже пытается развернуть меня лицом к себе, взяв меня за руку.

— Леш, — я чуть отстраняюсь, — а вот я понять не могу, ты-то что семь лет назад забыл в его квартире? Он мне как-то об этом рассказывал. Тоже, когда мы с ним встретились. И все удивлялся твоему визиту к нему. Он все-таки преподавателем тогда был. А ты и я — студентами.

Вышло отстраненно, но в принципе жизненно. То есть если не углубляться в детали, то у Лешки должна была зародиться в голове картинка, что мы с Ромкой случайно пересеклись, ну и поболтали о прошлом.

«Женская интуиция, мне бы гимны тебе с утра до ночи петь», — спустя секунду думаю я, когда Лешка, которому моя фраза, видимо, навеяла кое-какие неприятные воспоминания об институтских временах, когда Роман Лебедев был для него не Воробьем, а все-таки Романом Владимировичем, пренебрежительно фыркает:

— Да уж, Лебедев твой тогда как ужаленный по своей однушке носился. Не знал, за что хвататься, когда я ему заявил, что мы с тобой поженимся. Ты бы видела его лицо в этот момент. Кстати, а он?..

— А как ты добился, чтобы у него было такое лицо? — спокойно перебиваю я.

— Ах, это, — Панков улыбается, возвращаясь к теме, которая, очевидно, ему приятна. — Вот тут реально забавно было.

— А мне расскажи. И я, может быть, посмеюсь.

— Сейчас расскажу, — хмыкает Лешка, провожая взглядом миловидную блондинку лет тридцати, которая прошла мимо нас. — Короче, помнишь, я в нашем школьном театре Пьеро когда-то играл? Ты там еще в роли Коломбины солировала. Я тогда должен был по сценарию обязательно разрыдаться. Ну, когда я, то есть Пьеро, узнал, что Коломбина полюбила не меня, а Арлекина. Помнишь, какие я тогда слезы лил?

— Помню, Леш, помню, — киваю я. — Нам преподаватель по театральному мастерству тогда еще говорил, что для того, чтобы заплакать, нужно вспомнить что-то очень печальное. Ты-то что вспомнил в тот момент, когда к Лебедеву пришел?

— Ну, как что? Тот счастливый сентябрьский день, когда твой любимый Лебедев мне первый неуд впаял. Я еще до слез на него злился тогда. Думал, все, загубит он мне к чертям третий курс. Так что злость на слезы — то на то и вышло.

«Интересно, — я гляжу на него, — а почему ты мне ничего про фотографии не говоришь?»

— А я думала, ты тогда вспомнил, что я беременна, — говорю я.

— А ты что, — Лешка пристально глядит на меня, — все еще об этом ребенке думаешь?

— А я, Леш, никогда и не забывала об этом. Ты же умный парень, — я смотрю в его глаза. — Ты же понимаешь, что ни одна нормальная женщина о таком не забудет. А я любила и ребенка, и того человека, который был его отцом. А ты к Лебедеву пришел, и фактически разрушил нашу любовь.

— Да ладно тебе! Можно подумать, там было, что разрушать, — Лешка пренебрежительно машет рукой, а мне внезапно дико хочется ударить его по лицу. — Что ж там за Лебединое королевство такое было, которое я так легко разрушил?

«Ну вот, ты это и сказал».

— Так ты его разрушил? А как, Леш? Слезами?

— Ди, я не пойму, с чего ты вообще подняла эту тему? — напрягается Лешка.

— А мне интересно, почему у меня случился выкидыш, Леша. Знаешь, столько времени прошло, а фантомная боль вот здесь… — я прикладываю ладонь к животу, — все никак не проходит. И заставляет меня до сих пор искать ответ на вопрос, почему так получилось?

— Хорошо. Считай, я ему кое-что о нас показал, — в упор глядит на меня Лешка.

— Показал фотографии?

— Да, пару снимков. Ну и что? Это же не криминал? И мы с тобой друзья. Или ты снимков со мной стесняешься?

А я вспоминаю одну Лешкину фразу. Как он там говорил, месяца два назад, когда я звонила ему по скайпу? Всем нужен надрыв, чтобы поверить в любовь. А без надрыва люди на слова не ведутся. А для красоты нужно, чтобы умер главный герой. Но главным героем в этой истории был мой ребенок. Ребенок, которого я никогда уже не возьму на руки.

— Леш, — помолчав, говорю я, — Роман Лебедев ведь не Господь Бог. К тому же, у всех есть свои пределы. И у тебя они есть. И у меня они есть. И у Лебедева они тоже были. И, кстати сказать, он тогда был моложе, чем ты и я сейчас. Ему тогда двадцать шесть было. А тут ты… фотографии, слезы… Зачем это все, Леша?

— Слушай, я все никак не пойму, почему ты сейчас этот разговор завела? — помолчав, очень медленно говорит Панков.

— А я пытаюсь понять, как так получилось, что я потеряла ребенка. Причем ровно за несколько недель до свадьбы с тобой. Леш, почему, а?

— Тебе напомнить, как тебе твой Лебедев тогда позвонил? — Панков повышает голос.

— А ты думаешь, он позвонил бы мне, если бы ты к нему не пришел? — Я стараюсь не вестись на его тон и окрик. Просто если я сейчас впущу их в себя, они заставят меня сорваться. А мне нужно совсем другое: я хочу знать правду.

— Слушай, Рыжакова, — Лешка прищуривается, кладет руку мне на плечо и опять подтягивает меня ближе. Невзирая на мое сопротивление, надо сказать. — Я всего лишь пришел тогда к Воробью, чтобы сказать, чтобы он отстал от тебя, потому что ты — ты! — замуж за меня собиралась.

— Так я вроде не говорила тебе: «Да»? — Я завожу руки назад и вцепляюсь ногтями себе в запястья. Боль приводит в чувство. Да, я пытаюсь устоять на поверхности. Потому что мы с Лешкой еще и до середины правды не добрались. Пока я всего лишь знаю о том, что он приходил к Лебедеву, что сыграл там в Пьеро и показал ему наши снимки. И еще, что Лешка сказал ему о пари, потому что Рома мог узнать о нашем споре на него только от меня и от Лешки. Но я, признавшись Ромке, его не удивила. А вот Леша молчит о пари. И, кстати, почему он молчит?

— Так ты и «нет» мне не сказала, — тем временем бросает мне Лешка и начинает оглядываться по сторонам. Когда мне приходит в голову, что он собирается от меня сбежать, а сейчас просто ищет повод для этого, Лешка вдруг предлагает мне: — Пошли, на скамейку присядем. Я курить захотел.

— А тут можно курить? — изумляюсь я. ЕС, борьба за здоровье. Парк, дети, лужайки.

— Честно? Тут всем на все наплевать, — усмехается Лешка. — Здесь, кстати сказать, все вообще занимаются тем, что нарушают правила. Но — потихонечку. Хочешь пива на улице выпить — спрячь его в бумажный пакетик. Хочешь девочку снять — иди сразу в бар. А если ты богат, то на тебе божья благодать…

«Атмосферное замечание о стране, где ты живешь, конечно».

— …Тут, Ди, все дружелюбны, но при этом не менее дружелюбно стучат на соседей. — Он назидательно поднимает вверх палец, а я цепляюсь сознанием за эту фразу. Лешка тем временем достает из кармана смятую пачку сигарет и бросает одну в рот. Спохватывается и протягивает пачку мне: — Будешь курить?

— Нет, — качаю я головой.

— Как хочешь. И все, что ты хочешь. — Он смеется, выпускает изо рта сизый дымок и откидывается на спинку скамейки.

— Леш, — помолчав, говорю я, — а знаешь, что интересно? Этот разговор о моей беременности тебе явно не нужен. Больше того, он тебе неприятен. Но ты почему-то продолжаешь сидеть, курить и никуда не уходишь. Почему, Леш?

— А знаешь, что мне интересно? — Панков наклоняется и упирается локтями в колени, выдыхая терпкий дымок, от которого у меня уже горчит на кончике языка. — Я все жду, когда закончится этот, прости меня, душещипательный разговор о том, что было семь лет назад. И когда ты перестанешь пулять в меня рассказом о Воробье, который лично мне по-прежнему неприятен. И ко мне вернется моя женщина. Нормальная и умная женщина, ради которой я пришел сюда. Веселая женщина, у которой всегда было хорошее настроение, когда она общалась со мной. И любимая женщина, ради которой я, честно признаться, и отправил Милу на верфь, наврав ей, что сегодня я буду занят, чтобы мы с тобой нормально провели этот день. К тому же… — Лешка прищуривается и собирается щелчком отправить окурок в урну, но спохватывается и прячет его в пачку, — заметь, я-то тебя не спрашиваю, почему ты, тогда моя жена, никогда со мной не спала? И почему ты именно сейчас приехала ко мне, сюда, в Швецию? Не Лебедева же своего безумного обсуждать ты сюда явилась. А, Диана?

То есть он, что же, решил, что я прилетела в Стокгольм, чтобы с ним здесь переспать? И — честно, это было бы реально смешно, если бы не было так нереально грустно.

— А я, Леш, знаешь, что очень хочу понять? — я делаю шаг к нему. — Куда же все-таки делся мой телефон, когда меня после выкидыша забрали в больницу? И почему все так удивительно гладко сложилось? Твой приход к Лебедеву двенадцатого февраля, следом его звонок мне, и я теряю ребенка. Далее пропадает мой мобильный, который украли… вроде бы, а затем мы с тобой празднуем свадьбу. И твоя фраза, с которой, можно сказать, все началось: «ТАК жениться я на тебе не хотел». А как ты хотел, Леша?

— Телефон, истерика, мой приход к Лебедеву, — повторяет в обратном порядке Панков. — Слушай, тебе не кажется, что это какая-то идиотская комедия положений? Санта Барбара, одним словом. Тебе так не кажется, нет?

«Нет, мне так не кажется. Потому что если Ромка — математик от Бога, то ты — аналитик от Бога. Или от дьявола, потому что я никак не могу распутать силки и все эти хитросплетения».

— Нет, Леш, мне так не кажется, — качаю я головой. — Потому что Санта Барбара тут только для тех, кто сам это не проходил. Причем, на себе. И я не знаю, как эти люди оценили бы эту комедию положений, если бы в результате этой комедии потеряли собственного ребенка. И кстати, насчет твоих слов, что ТАК жениться ты не хотел… — Я набираю в легкие в воздух перед тем, как сказать то, что я действительно думаю. Сказать то, главное, что вгрызлось в мою голову, когда я услышала рингтон из «Миллион алых роз» и фразу Ромки о том, что наш Титаник устоял на краю. — Знаешь, Леш, что думаю я? — Я подхожу к нему ближе. — Да, ты хотел жениться на мне. Но ты не хотел ТАК жениться. ТАК — это потому, что на тот момент я была беременна. Ты не хотел, чтобы у меня был ребенок. Тебе была не нужна эта беременность, потому что в девятнадцать ты никак не планировал воспитывать чужого ребенка. Особенно, если учесть, что я собиралась рожать от того человека, которого я любила, и которого ты отчаянно ненавидел.

— Ну, ну, дальше. Уже интересно. — Лешка закидывает еще одну сигарету в рот. Движения нервные, даже рваные.

— Да прекрати ты курить! — разозлилась я. — А дальше, Леш, уравнение. Как нас учили в нашей математической школе? Для решения любой задачи всегда выбирайте, дети, самый простой путь. Самым простым для тебя было попросить меня сделать аборт. И ты попросил меня. Поняв, что на это я никогда не пойду, ты вывел следующую формулу. Условие задачи: избавиться от ребенка. Вопрос: как этого достичь? Один из способов решения — заставить меня пережить стресс. Я же эмоциональная, да? Сиди! — прикрикиваю я, когда Панков с бледным лицом начинает подниматься с лавки. — Стресс — это масса вариантов. Но оптимальный из вариантов, это когда девушке звонит тот, в которого она даже не влюблена, а любит его — любит так, что на все ради него готова — и говорит ей… что она ему не нужна. — Я начинаю задыхаться. Но усилием воли все-таки беру себя в руки. — Тот, кого она любит, говорит ей, что она — предательница. И он, в общем, прав, потому что она выбрала другого и выходит за него замуж. И после этого у девушки, особенно если она эмоциональная, будут и истерика, и слезы, и стресс — и такая душевная боль, что твоя Санта Барбара покажется безмятежной детской байкой. А дальше… а дальше остается только убрать от девушки телефон, чтобы человек, который вроде как бросил ее, не дозвонился ей, и она как можно дольше не узнала правды. Потому что, когда она выйдет замуж… да, за тебя, Леша! — она уже будет сломлена. И она уже не живет — она всего лишь дышит. Дышит, как пишут в книгах, надеждой, что к ней вернется тот, кого она все еще любит. Ну, а с учетом того, что у этой эмоциональной девушки гордости до краев — а у меня ее тогда было так много, что в ней в пору было бы захлебнуться — она никогда не подойдет с протянутой рукой и просьбой о любви к человеку, который бросил ее, и которого она продолжает любить. И эта сказка про Санта Барбару растянется на семь страшных лет. Потому, что все будут молчать. И каждый — по своей причине. Я — чтобы не расстраивать маму, а еще потому, что Ромка тогда женился. Лебедев — потому что я замужем, я его бросила, а значит, я для него потеряна. А ты… Кстати, а ты-то почему молчал, Леша?

Молчание. И только его глаза, которые сужаются до точек зрачков. И фраза, которую он не должен был говорить:

— Докажи.

— Что тебе доказать? — я не свожу с него глаз. Я все еще хочу верить в то, что я ошиблась. Потому что все, что я делала сейчас, было провокацией чистой воды. Просто я знала Лешку почти двадцать лет. И я прекрасно знала, как и при каких обстоятельствах он смотрит на тебя, что делает и как мыслит.

— Докажи, что я думал или поступил именно так! — бросает он в меня наотмашь.

Вместо ответа я долго смотрю на него. Я смотрю на него так долго, что он идет пятнами. Я смотрю на него так долго, что он, сглотнув, отводит взгляд.

— Леш, я ведь права? — шепчу я. А он опускает голову вниз.

Он сделал это.

Он просто взял и убил моего ребенка, рассчитав ходы и предвидя мою реакцию на разрыв с Лебедевым.

А виновата в этом я… Я ему потворствовала. Потому что мне тогда дико нравилось, как безумно он меня любит.

«А он любил меня?» — я продолжаю смотреть на него, на его мечущиеся глаза, на его красивые губы, к которым некрасиво прилип пепел от сигареты. Как это странно, думаю я, пройти с ним через все детство, держа его за руку. Пройти с ним через юность, в которой могло быть все, но вместо этого я почти все потеряла. Как это странно, пройти с ним через мое прошлое уже с другими молодыми людьми, которые влюблялись в меня, и которых я не любила, чтобы снова к нему прийти. И узнать, что тебя так отчаянно предали».

— Ну и как, ты теперь счастлива, узнав правду, да? — и в глазах Лешки вдруг появляется такая злоба, как… я не знаю. Как у мошенника, который собирался стянуть у вас кошелек, но понял, что его самого кинули. Правда, его голос теперь поднялся до верхней истерической ноты и взвился так, что у меня начинает бешено ломить в висках и дико болеть голова. Я тру лоб и зажмуриваюсь. Мне даже кажется, кто у боли есть цвет, и он — багрово-черный. — Знаешь, почему я молчал? — Открываю глаза, смотрю на него. — Потому что это никого бы не осчастливило. Ни тебя, с твоим вечным идефиксом относительно твоего идола — я Лебедева имею в виду, который — уже поверь мне, ха-ха! — наверняка давно завел себе пассию…

«Никого он себе не завел, потому что его пассия — это я, — меланхолично думаю я. — Просто ты об этом не знаешь».

— … Жаль, не знаю имени этой женщины. Но если я его выясню, я его тебе обязательно сообщу, — непонятно зачем кривляется Лешка. — И это точно не сделало бы счастливым наш брак с тобой. И уж совершенно точно, не осчастливило бы тетю Наташу.

— Какую… тетю Наташу? — не понимаю я.

— Твою мать, разумеется! Ей же зять был нужен любой ценой, — хмыкает Лешка. Влепить бы ему за это пощечину. Но, видимо, я уже переросла подобное изъявление буйных эмоций, так что я лишь слабо морщусь:

— Леш…

— Что? Ну что, Ди, что?

— Маму мою не трогай, пожалуйста. Мы с ней без тебя прекрасно на двоих разберемся. И, кстати, ты никогда ей не нравился, если что, — я запрокидываю голову и смотрю в небо.

«Пошел бы дождь и смыл всю эту грязь с моей души…»

— Так, а ты это к чему сказала? — еще больше заводится Лешка.

— Да ни к чему, — пожимаю плечами. — Считай, что к слову пришлось. И кстати, насчет Лебедева. Леша, — я разворачиваюсь к нему, — послушай меня внимательно и запомни то, что я тебе сейчас скажу. Если я узнаю, что ты его ищешь, или пытаешься выйти на него через Сеть, или через сеть наших общих знакомых, и пытаешься ему насолить…

— Сдурела, что ли? Мне-то зачем это надо? — Лешка презрительно крутит пальцем у виска.

— Не знаю, может, ты вдруг решишь станцевать на костях, рассказав Лебедеву как ловко ты избавил меня от беременности. А может, ты хочешь, чтобы он тебя просто за это убил?.. Так вот, запомни, что если я узнаю о том, что ты к нему снова лезешь — а я об этом узнаю, ты меня знаешь и знаешь, что я могу, — я напишу на твою работу письмо. Это низость, конечно, но я расскажу все, что знаю о твоем отце, который работал в Швеции, и о тебе. У вас же в ЕС не любят скандалов и склок?

Почему-то именно эта фраза опущенного обывателя кажется сейчас самой правильной. Впрочем, Лешка сам мне ее подсказал. Так что не обессудьте. И я продолжаю:

— Я ославлю тебя так, что тебя лишат вида на жительство. И ты вернешься в Москву. Никому не нужный. И ни в какую европейскую корпорацию тебя больше не возьмут. Ты меня хорошо понял?

— Ты напишешь о… о моем отце? Это… это ниже пояса, — бледнеет Лешка.

— А ты думал, я встану в красивую позу и буду морали тебе читать? Леш, я знаю, что это низко. Но ты лишил меня моей семьи. Мой папа, узнав, что у меня был выкидыш, пережил инфаркт. А я бы в жизни не вышла за тебя замуж. И у меня могла быть другая жизнь и семья, где есть любимый мужчина и любимый ребенок.

— Лебедев никогда не женился бы на тебе, — цедит сквозь зубы Панков.

«О, а у нас прогресс, — думаю я. — Еще пять минут назад Ромка был для него Воробьем. Если так и дальше пойдет, то еще через пять минут Лешка, видимо, дойдет до уважительного «Роман Владимирович».

— Ну и что? — вслух говорю я. — Женился бы — не женился… Это не тебе было решать. Не тебе, понимаешь? Так что, как пишут в страшных сказках, зуб за зуб, Леша.

— Ты не сможешь. В тебе благородства навалом. Ты не сможешь.

— Да? А ты проверь.

Я лгу. Я никогда не сделаю то, что я ему обещала. Но мне нужно убедить его в том, что я могу это сделать. Я защищаю то, что мне дорого, и делаю это так, как умею.

— Ты сама не знаешь, что ты сказала. Это… это же глупо, Ди!

— Глупо? — поражаюсь я. И тут мне становится интересно. — Слушай, Леш, — я рассматриваю его перекошенное от растерянности и ненависти лицо. — Вот скажи мне одну вещь: ты в свои двадцать семь всегда совершаешь только обдуманные поступки? Или мужчине прощается то, что не прощается женщине? Или это такая традиция: считать, что когда мужчина делает глупости, он «всего лишь» ошибается, а если глупости делает женщина, то она «просто глупая»?

— Я любил тебя, — ровным голосом вдруг произносит он. — Я любил тебя так, что был на все для тебя готов.

— Нет, Леш, — качаю я головой, — ты был готов на все ради себя самого. Знаешь, — вздыхаю я, — я недавно узнала значение одного слова. Манипулятор. Сказать тебе, что оно означает? Это тот человек, который все делает ради себя. А на других ему наплевать. Так что ты никогда меня не любил. Ты себя любил в этом… Кстати, попробуй как-нибудь на досуге просто любить кого-то. Ну все, спасибо за разговор. Да, больше мы с тобой не увидимся, если только ты не сделаешь то, о чем я говорила. Так что прощай.

Я отворачиваюсь от него и начинаю идти по дорожке к «Старбаксу». Впрочем, мне все равно, куда идти. Я говорила, что не хочу больше слез. Но сейчас я очень боюсь, что заплачу.

— Я безумно любил тебя, — догоняет меня его потерянный голос. — И я буду любить тебя. Я…

И я все-таки останавливаюсь.

— Леш, — зову его я, хотя он и так не сводит с меня глаз, выражение которых я уже не могу рассмотреть. Да мне и надо. — Сними кольцо. Пора жить собственной жизнью.

И я снова разворачиваюсь и иду в сторону кафе, хотя все, чего я хочу — это вспомнить, что я вообще могу улыбаться. И тут меня начинает трясти. Меня бьет дрожь. Странное дело, мне бы радоваться сейчас, что все наконец закончилось. Что все долги отданы, что я — права, и подонок оказался подонком, а нормальные люди — нормальными людьми. И что в этом мире помимо всех негодяев на свете есть и будет обычное и предельно искреннее слово — человечность. Мне бы быть счастливой сейчас, что я узнала всю правду, и Ромка не виноват (впрочем, я и без разговора с Лешкой была в этом уверена. Да и, честно говоря, я всегда была уверена в Ромке больше, чем в себе). Все это так. Но мне отчего-то хочется упасть навзничь и закрыть глаза, чтобы не видеть ни этих прохожих, ни этот город, ни это солнце. Упасть так, чтобы в голове больше не бился вопрос: «За что?» И чтобы забыть — стереть из памяти навсегда, что ценой моего спасения от любви, о которой мечтал, врал и грезил мой, теперь уже навсегда, бывший друг, стала смерть моего ребенка…

Я теряюсь в улицах злого Стокгольма.

Я брожу, рассматривая кварталы, и понимаю, что ненавижу этот город до глубины души. Я гляжу на верфь, на цветные домики. И вдруг начинается дождь. Проливной. Он стекает по моему лицу. А может, мне это кажется…

— Фрекен остановилась здесь?

— Да. Вы же видели меня здесь, — спасибо зачаткам английского — учила в школе. Я стою у входа в гостиницу. Швейцар, как волшебник, укрывает меня под черным зонтом с логотипом отеля, в котором мы остановились.

— Фрекен может показать ключ от номера?

Почему он спрашивает, я могу понять. Просто секунд пять назад я поймала в стекле раздвижных дверей гостиницы отражение своего лица. Дождь изуродовал мой макияж (потек), мой пышный хвост (превратился в куцый), а еще мою белую блузку, которая, кажется, тоже потекла под дождем и прилипла к телу. Раньше этот швейцар у входа был немногословен, а сейчас распахнул передо мной зонт и задает мне вопросы.

— Фрекен может показать ключ, — киваю я и, порывшись в кармане брюк, вытягиваю на свет карточку.

— Простите. — Швейцар отступает. И я захожу в холл, такой же монументальный и скандинавский, как вся эта гостиница. Я подхожу к лифту и нажимаю на кнопку вызова кабины. Лифт (сталь, стекло и чертово зеркало, в котором опять отражается мое размывшееся под дождем лицо) довозит меня до пятого этажа, где мы и остановились. Далее холл и следы моих ног на гостиничном ковролине. Мой одноместный номер справа. Но, подойдя к нему, я зачем-то продолжаю идти вперед и подхожу к номеру Ромки. Я и сама не знаю, зачем я к нему иду. За утешением? Но мне это не нужно. «Я знаю, что ТЫ со мной, а я с тобой. Я просто люблю тебя. Я люблю тебя так, как никого и никогда любить не буду». Я шла к нему, чтобы рассказать ему все о встрече с моим бывшим другом? Нет, все, что угодно, но этого я не сделаю. «Я не позволю тебе вмешаться и ответить за мои ошибки. Я же знаю тебя. Ты заступишься за меня, как любой нормальный мужчина». Тогда зачем я к нему иду? Я ведь даже не знаю, что я хочу сейчас от него. Хотя, нет, я знаю. Я хочу посмотреть в его глаза, которые по секрету от всех всегда называла голубыми озерами в окружении камышинок, потому что его ресницы темным цветом похожи на них, и понять, что у нас все всегда будет в порядке. И что он поможет вернуть мне веру в вечную дружбу. И что с нами однажды случится та важная вещь, которая начинается со слов «Я всегда буду любить тебя» и заканчивается, но не кончается со словами «они жили долго и счастливо». И что будет что-то еще, что заменит мне то, что я потеряла. Чувство нерожденного материнства — я носила его в себе семь долгих лет. Чувство, в котором я до сих пор боюсь признаться себе после смерти ребенка.

— …Я хочу, Диана мне нравится. И я… — слышу я из-за двери звонкий голос Юли. И я, сама не понимая, почему, замираю и жду окончания фразы. Но Юля медлит и внезапно выстреливает: — Я хочу, чтобы она была моей мамой.

И от этого признания у меня холодеет в груди. Я не хотела этого. Я боюсь этого. Я к этому не готова. Потому что у Юли есть мать. Это Лиза — не я.

— Юль, а можно дать тебе один совет? — Доносится до меня голос Лебедева. И я сползаю на корточки рядом с дверью их номера. — Ты сама должна спросить у Дианы, хочет ли она, чтобы ты называла ее ма…

Я? Но я не хочу. Вернее, я отчаянно хочу этого, очень хочу, но не могу это себе позволить. Я боюсь этой ответственности — я боюсь, что не справлюсь. Я боюсь не оправдать ее ожиданий — я уже теряла того, кто мог быть похож на Юлю. Но дверь распахивается, и перед моим взглядом оказываются тонкие ножки Юльки в трогательных белых колготках. На ногах — не застегнутые розовые туфли. Их в этой Швеции ей покупала я… Просто они ей так сильно понравились, что я не могла удержаться… Да к черту! Я бы все сделала для нее. Я бы все отдала для нее. «У меня была дочь от Ромки, — вдруг с удивительной ясностью понимаю я. — И у этой девочки были бы такие же голубые глаза, как у его Юли».

Пряча слезы, я машинально наклоняюсь к ее ногам и пытаюсь застегнуть ремешки на ее туфлях.5ebdbc

— Диана, ты плачешь? Не плачь, ну не надо. — Юлька внезапно садится на корточки, и передо мной оказываются два ее голубых, как небо, эмалевых глаза. Голубые озерца глаз и длинные, очень темные камышинки ресниц. Глаза Ромки. Ресницы Ромки. И тепло тела чужого… чужого!.. чужого ребенка.

— Не плачь. Не смей плакать. Не надо. Папка тебя очень любит. И я тебя люблю, ты меня слышишь? — она обвивает меня руками за шею, и в ее маленьких пальцах бьется такая жизнь, что во мне происходит взрыв. Обхватив ее, я тяну ее к себе и вместе с ней на руках, прижимая к себе, опускаюсь на пол.

— Я мокрая. А ты простудишься, — шепчу я, касаясь лбом ее теплого лба и черных кудряшек волос.

— Не-а, я не заболею. Только ты не плачь, хорошо? Хочешь, я… я… я буду называть тебя мамой?

— Я не знаю, — качаю я головой. — Я очень боюсь, ты понимаешь?

— Понимаю, — важно, совсем как взрослая, кивает она. — Но я же сама тебя выбрала.

Когда-то я навсегда выбрала Ромку. И тоже сама. И это так грустно и вместе с тем немного смешно, забавно и трогательно, что, шмыгнув носом, я на секунду отстраняюсь от нее, чтобы вытереть ладонью глаза. Краем глаз я замечаю какое-то движение слева. Не разжимая рук, в которых я держу Юлю так, точно она — мой самый надежный компас, я поднимаю голову и ошеломленно смотрю на то, как рядом со мной на пол усаживается Ромка.

— Ром, ты что?

Покачав головой, он прикрывает глаза и сгибает одну ногу в колене:

— Главное, что с тобой ничего не случилось. И что ты вернулась. — Обхватывает меня рукой за плечо и тянет к себе: — Ты замерзла?

— Нет. Уже отошла.

— Пап, мама теплая, — радостно вмешивается Юля.

— Ты с ним поговорила? — Лебедев, кажется, не обращает внимания на нее. Но я-то знаю, что он всегда ее видит.

— Да, мы с ним поговорили, — киваю я.

— Ты выяснила все, что хотела?

— Да, Ром.

«Да. К сожалению, ты был прав. Ты тысячу раз был прав».

— Бог с ним.

Юля, помедлив, дотрагивается до его руки:

— Пап, а теперь вы точно поженитесь?

Пауза. Ромка открывает глаза и глядит на меня. Потом улыбается:

— Юль, у Дианы спроси?

— А… Ага. А когда вы поженитесь? — и Юля переводит взгляд на меня.

— Когда? Да как только мы уедем из этой проклятой Швеции! — не сдержавшись, все-таки выдаю я. Потом спохватываюсь: — Только сначала мы на мумиков твоих все вместе посмотрим.

— А… ага, — с облегчением говорит Юлька. И добавляет: — А вот эт-та хавашо.

И у Ромки от смеха начинают дрожать ресницы. Он закидывает назад голову, прижавшись к стене затылком, словно не в силах открыть глаза.

А в коридоре, который до этого вымер, начинает кипеть бурная жизнь.

Толкая перед собой тележку с гостиничной косметикой и полотенцами, мимо нас проходит горничная с нашего этажа. Бросив взгляд на Ромку, она поджимает губы, но ничего не говорит и идет себе дальше. В другую сторону, то есть к лифтам, шествует мужчина с усами. Позади него семенит престарелая женщина лет семидесяти. Покосившись на нас, она шипит себе под нос что-то вроде: «Those fucking Russians». И, наконец, открывается дверь номера справа. В коридор синхронно выглядывает молодая пара. Ей лет двадцать на вид. Он, кажется, лет на шесть-семь ее старше. У парня голый торс и смеющиеся глаза. Девушка стоит, завернувшись в простыню, и из-за ее белой кромки выглядывают ее смуглые плечи. Молодые люди переглядываются и снова смотрят на нас. Ромка открывает глаза. В это время из-за двери их номера раздается плач, девушка исчезает и возвращается с малышом на руках.

— Тихо, Глеб, папа здесь, — и она вручает мальчика молодому человеку.

Когда мы опять встречается взглядами, все мы начинаем смеяться. Ромка сильней обхватывает меня за плечи. Юля с заинтересованным видом вытягивает шею и смотрит на малыша. Молодая пара, поняв, над чем смеемся мы, смеется еще громче. Просто так бывает, когда ты в толпе на секунду встречаешься глазами с людьми, которые с первого взгляда тебя понимают. Планета влюбленных искренна — она ведь одна.

И мне почему-то кажется, что она — ослепительно-бирюзового цвета».