Глава 11. Игры разума. Точки

Человеческий разум — поистине terra incognita.

Скотт Фрост. «Твин Пикс»

У всего будет закономерный финал.

То ли автор, то ли из Интернета.

1

Роман

«Понедельник, девять утра. Сижу на работе, в своем кабинете и пытаюсь читать с монитора прогноз директора планирования вещания по изменениям предпочтений аудитории на майские праздники. Но вникнуть в написанное не получается. Мысли явно идут не в ту сторону. Вспоминаются воскресенье, Диана, Юлька и Вера Сергеевна. Причем события в моей голове выстраиваются в обратной последовательности, как это бывает, если поставить видеофайл на реверс.

Для начала в мозгах всплывает сегодняшняя утренняя смс-ка Дианы: «Рома, привет, я тебе около десяти наберу?» Далее выплывает то, что произошло у нас с ней в воскресенье, но уже поздно вечером, когда Юлька была дома. Дочь заснула, и у нас Рыжаковой завязался по телефону полу-задушевный, полу-эротический треп, закончившийся приблизительно в два часа ночи — и тем, что к тому моменту мы с ней оба были уже готовы. «Приехать бы к ней», — тоскливо думаю я. Следом мое сознание выбрасывает то, что было опять же, в воскресенье, но еще рано утром у матери, когда я явился, чтобы забрать Юльку домой.

Не успела Вера Сергеевна открыть мне дверь, а я сказать матери: «Здрасьте», как дочь внимательно меня осмотрела, привстала на цыпочки, обнюхала меня и с видом «а-я-знаю-что-происходит, папа», напоминающим лицо знатока из «Что? Где? Когда?», выигравшего все шесть очков, удовлетворенно произнесла:

— Ты был у тети Дианы. Да?

— Э-э… Типа того, — понимая, что начинаю краснеть, выдавил я. Прочистил горло, пришел в себя: — А ты откуда знаешь?

— А-а, — и Юлька со знаем дела махнула рукой, мол, это, папка, просто, — от нее пахнет приятно. Это такие духи и шампунь, да? Вот и у тебя от волос и рубашки так же пахнет.

«Все, приехали. Умереть — не встать. Поздравляю, Роман Владимирович, у вас свой Штирлиц растет».

— Юль, иди кота домой собирай, — не сразу нашелся я.

— Ага, иди, внученька, собирай, собирай, — прищурилась на меня Вера Сергеевна, — а мы с твоим папой пока… гм, — мать кашлянула, — немного поговорим.

— Да не хочу я говорить, — уперся я одним рогом.

Юлька, бросив взгляд на бабушку и на меня, немедленно смылась в комнату, и из-за приоткрытой двери донеслись звуки мультика из телевизора и Юлькино заманчивое «кис-кис-кис».

— Пошли в кухню, — велела мать.

— Да не пойду я, — упираюсь вторым рогом я.

— Так, ладно. Тогда что мне теперь от вас ждать? — шепотом, обычно не предвещающим ничего хорошего, поинтересовалась мать. Под «нами», видимо, подразумевались я и Рыжакова.

— Да, ничего, в общем-то, — взъерошил волосы, искоса поглядел на нее. — Мам, ну хватит, а? Честно, все хорошо.

— Мм. Но где-то я уже это слышала, — Вера Сергеевна попыталась еще что-то добавить, но тут, к счастью, вернулась Юлька, уже в пальто и таща за собой кота в сумке для переноски.

— Все, мам, мы пошли, — быстро натянул шапку на дочь, чмокнул мать в щеку и в бодром темпе вытащил ребенка, кота и клетку на лестничную площадку.

— Между прочим, мне твой папа опять звонил, — с порога загадочно бросила вслед мне мать.

— Очень рад за тебя. Ну пока, — кивнул в ответ я.

Мама обиженно хлопнула дверью. Следом приехал лифт.

— Пап, а ты теперь все время будешь с тетей Дианой, да? — тыча в кнопку первого этажа, поинтересовалась Юлька.

«Да что ж такое…»

— А ты как хочешь? — тем не менее, решил узнать мнение собственной дочери.

— А-а… А что? А мне она нравится, — и Юлька пожала плечами. — Только я не хочу, чтобы она потом, как и мама… — не договорив, дочь сглотнула, и это означало только одно: уход Лизы она не простила. Как, видимо, не смогла принять и то, что Лиза ей почти не звонит.

Но как объяснить маленькой девочке, что ее мать воспринимает ее как больного и ущербного ребенка, и поэтому не хочет с ней разговаривать? И что у ее матери давно своя жизнь, заботы иного толка, вечный поиск любимой себя, проблемы со мной, с любовниками, а, может быть, и напрочь отбитое чувство семьи и нормального материнства? Сложно копаться в подобных вещах, да и я не психолог, чтобы все объяснять, понимать, принимать, прощать и отпускать от себя. Для себя я давно уже понял одно: уход Лизы был к лучшему. А Юлька — она во всем разберется сама, когда вырастет. А с другой стороны…

— Юль, а хочешь, мы сами маме твоей позвоним? — выйдя из лифта, я сажусь на корточки, поправляю у нее шарф на шее.

— Честно? — Юлька задумчиво глядит на меня. — Не-а, я так не хочу. Я хочу, чтобы мама сама хотела. А ТАК я не хочу. А с теть Дианой тебе интересно?

— Не поверишь, очень. — «Особенно временами», — не то усмехаюсь, не то вздыхаю я и поднимаюсь на ноги. Беру в одну руку ладошку Юльку, в другую — переноску с котом.

— А мне ты расскажешь, что у вас с тетей Дианой? — Юлька глядит на меня снизу-вверх, и ее глаза начинают искриться, как у волшебницы.

— Расскажу, — обещаю я. Выходим из подъезда на улицу.

— А когда?

— Когда-нибудь.

«Когда все устроится, — думаю я. — И когда все действительно будет уже хорошо».

— Роман Владимирович, к вам можно? — в проеме между дверью и косяком двери, отвлекая меня от мыслей, появляется взлохмаченная голова Веры. — Тут вам договор из новостного отдела на подпись принесли.

— Заходи, — командую я, где-то даже обрадовавшись, что хоть кто-нибудь заставит меня переключиться на работу. Но от мыслей отвлечься не получается, потому как через минуту мой мобильный отбивает знакомый рингтон, и на определителе вырисовывается лицо Дианы. Честно? Снял ее утром, когда она еще сладко спала, свернувшись калачиком под одеялом.

— Извини, — быстро прижал к уху мобильный, чтобы Вера не увидела изображение. — Да, я тебя слушаю, — говорю я в трубку.

— Ром, привет, ты сейчас на работе? — без вступлений и как-то уж чересчур деловито спрашивает она.

— А где мне быть? — в свой черед удивляюсь я.

— Отлично. Тогда я тебе сейчас на почту справку твою пришлю.

— Какую справку? — не понял я.

— Такую. По Игорю Борисовичу Соловьеву, как ты и просил, — и Диана тихо фыркает в трубку.

— А-а, — протянул я, одновременно махнув рукой Вере, типа, чуть-чуть подожди. — Спасибо, жду твою справку. Ты представляешь, а я про нее чуть не забыл.

— Ты забыл, — со смешком отбривает меня Диана. — Ну все, лови.

— Эй, а поговорить? — начал было шутливо возмущаться я, пока Вера безуспешно пыталась делать вид, что рассматривает стены моего кабинета.

— Рома, давай вечером, ладно? Я сейчас правда говорить не могу. У меня совещание через десять минут. Ну все, пока. — И Диана быстренько отключается.

Прикусив губу, взглянул на Веру, отложил телефон на стол.

Разобравшись с договором, отпустил помощницу и нырнул в монитор, в почту. Нашел письмо от Дианы, пробежал ее справку глазами. Сделана бумага была ровно так, как я сам люблю. Называется «Простенько, но со вкусом». Наглядная даже для идиота таблица, где в первом столбце — наименование фирмы-эмитента, далее столбик с датой продажи каналу акций, следом — с ценой на акцию на искомый период, затем с дополнительной информацией о фирме-продавце (когда, как и почему обанкротилась) и, наконец, отдельной строкой выводы по каждой сделке. Недолго думая (а чего время терять?) распечатываю таблицу. Выудил из приемника принтера двенадцать полных страниц, набрал генеральному и, помахивая документом, отправился с этим к нему, где и выдал главному листы от Дианы плюс свой собственный краткий устный отчет по рекламным достижениям Игоря.

— Понятно, — генеральный, пошуршав листками, отложил их в сторону, поправил очки, потом зачем-то снял их. Секунд пять разглядывал совершенно чистые стекла, дул на них, протирал их фланелевой тряпкой и в итоге водрузил их обратно на нос. Глубоко вздохнул. — Видишь, Ром, как бывает… — генеральный, к которому, очевидно, пришло настроение пофилософствовать, пожал плечами, — веришь человеку. Веришь в человека. Даже понимая, что этот человек что-то там оттопыривает за твоей спиной, все равно надеешься на лучшее, а в итоге… — и главный обреченно махнул рукой. — Ладно, всё. Зови сюда Игоря.

Посмотрев на генерального, я тоже пожал плечами и набрал Веру.

— Да, Роман Владимирович!

— Вера, будь любезна, пригласи к генеральному Игоря Борисовича.

Последующая кулуарная беседа с Соловьевым по душам и в кабинете главного разделилась, по моим ощущениям, на три этапа и вместе с перерывом на обед растянулась до безумных шести часов вечера.

Первая фаза, как это водится, началась со скандала. Причем скандал, к моему удивлению, закатил генеральный, которого я, видимо, чем-то все-таки накрутил. «Как ты мог, Игорь?!», «Это вне нашего командного духа!», «У нас корпоративная этика, а ты!» Положив локоть на стол, а подбородок в ладонь, я сидел и слушал всю эту высокопрофессиональную белиберду пополам с патетикой. Истерика генерального растянулась примерно на двадцать минут. Далее слово взял ответчик (то есть Игорь) и, естественно, тут же пошел в жесткий отказ: «На каком основании вы верите этому типу?», чем очень меня «порадовал», поскольку под «этим типом» подразумевался я, разумеется.

Второй этап переговоров, стартовавший сразу после обеда, ознаменовался обреченным кивком генерального мне, мол, валяй, Рома, и моего (вполне резонного, кстати сказать): «Игорь, вот данные, вот факты, а вот, собственно, выводы». После чего Игорь взял паузу на «покурить» и начал третью фазу с ответа: «Ну ладно, предположим, я воровал. Но, господа хорошие, у меня нет сейчас таких денег!» Продолжилась эта фаза моим: «Да? А где ж они?», нелитературным ответом Игоря, срифмованным с моим «Где?», и возмущенной репликой в конце концов потерявшего всякое терпение главного: «Так, задолбал ты меня, Соловьев. Ну мне что, службу безопасности сюда вызвать?» А вот конец переговорного процесса прошел, как это пишут в СМИ, в теплой и дружественной атмосфере, разбавленной, правда, торгом до конца упиравшегося Игоря:

— Ладно, шесть лямов я вам найду, в конце концов, черт с вами, заложу банку квартиру. Но за это я напишу заявление только по собственному, а вы… ну, если вам кто-нибудь позвонит с моего нового места работы… то вы не дадите обо мне негативного отзыва. Ну что? — Соловьев посмотрел на главного, потом на меня. — Мы договорились?

«Не-а, не договорились», — думаю я.

— Что скажешь, Роман? — Генеральный сложил пальцы в замок и уперся в него лбом. Судя по выражению его лица, он на все уже был морально готов.

— А что сказать-то? — наверное, в сотый раз сегодняшний день пожимаю плечами я. — Мне все равно, я тут не мститель. Но недостаток в кассе составляет не шесть миллионов, а шесть миллионов пятьсот… — взяв паузу, посмотрел в таблицу Дианы, сверился с данными, — пятьсот девятнадцать тысяч рублей и двенадцать копеек. Так что предлагаю добавить к шести миллионам, озвученным Игорем, недостающую сумму, и на этом будем считать переговоры закрытыми.

— А что насчет моих условий? — прищурился Игорь.

— А с ними разберемся уже в процессе. Хотя, честно говоря, я думаю, что ты в принципе не хочешь, чтобы нам звонили.

— Почему это? — не понял главный.

— А Игорю невыгодно, чтобы информация об откатах хоть когда-нибудь выплыла, — поясняю я. — Игорю от вас, скорей всего, в качестве гарантии рекомендация в письменном виде нужна, вот и всё.

Главный глядел на меня секунд семь. Отмерев, моргнул, потряс головой и хмыкнул. Соловьев в свой черед бросил на меня такой убийственный взгляд, что эпитеты «зануда» и «этот тип», будь они сейчас сказаны в мой адрес, показались бы милейшим комплиментом.

— Ну, раз мы договорились, то все, господа, — генеральный, ставя в этой истории точку, хлопнул ладонями по столу.

— Я пойду? — поглядев на начальство, решил уточнить я.

А я бы, кстати, и правда уже пошел, например, на планерку со своими сотрудниками или еще куда-нибудь.

— Давай, — благословил меня главный.

Выбираюсь из его кабинета. Спустя минут пять, когда я уже подхожу к зоне лифтов, в коридоре меня догоняет Игорь:

— Слушай, последний вопрос.

Останавливаюсь, жду, что он скажет. Соловьев, почему-то пряча глаза, быстро и нервно хлопает себя по карманам. Похлопав, выудил оттуда пачку сигарет, одну бросил в рот и, подумав, протянул пачку мне. Я покачал головой, отказываясь.

— Я вот что хотел… — Игорь искательно заглянул мне в лицо, — заявление по собственному я напишу сегодняшним днем. Тебя это устроит?

— Да мне все равно, если главный не против.

— А бухгалтерия мне оформит зарплату задним числом? — еще один искательный взгляд.

— Оформит. Но выдаст, когда ты вернешь шесть миллионов пятьсот девятнадцать тысяч рублей и двенадцать копеек.

— Очень смешно, — невесело хмыкает Игорь.

— Не очень. — Отворачиваюсь, ожидая, когда лифт приедет.

— Тогда… ну, будем считать, что сегодня был мой последний день здесь. — «Ну давай будем так считать». После этого следует, честно говоря, самое потрясающее: — Да, Лебедев, — Игорь трясёт головой, — ловко же ты меня выпер.

— О Господи, — морщусь я. Сдерживая раздражение, потер переносицу. — Соловьев, ну что ты, ей-Богу, как маленький? Я тебя выпер, ты меня выпер… Тебе больше заняться нечем?

— Все, все! — Игорь поднимает вверх руки. — Только я на самом деле к тебе зачем шел? Ты мне вот что скажи, — он мнется, — ты мне рекомендацию все-таки дашь?

— Какую рекомендацию?

— Ну, для моего будущего трудоустройства. Так дашь — или не дашь?

— Не-а, не дам, — подтвердил я.

— Ну да, главный мне так и сказал… Ладно, все. Всё, отбой. — Соловьев, вытащил изо рта сигарету, сломал ее в пальцах, после чего развернулся и побрел в противоположную сторону.

«Перекрестить бы его на дорогу, — думаю я, заходя в приехавший лифт, — только вот отчего-то не хочется».

Приблизительно час спустя, то есть где-то в районе семи вечера, я, одетый в пальто, уже стою на крыльце «Останкино», готовясь ехать, так скажем, домой и разговариваю с Дианой по телефону.

— Ну и как все прошло с Игорем? — поинтересовалась она.

— Да вроде нормально. Впрочем… — и я кратко излагаю ей ситуацию с его увольнением.

— Ясно. А знаешь, по-моему тебе его все же жаль, — подумав, заключает она.

— Мне? Не знаю, — мы помолчали. «Может быть, ты и права». — Так, — спохватился я, — ты мне лучше скажи, мы сегодня встречаемся?

— А-ха.

— А мне что-то по дороге купить?

— Если несложно, захвати пакет молока, только…

— Подожди-ка. — Я замолчал, когда за моей спиной хлопнула отдельно стоящая от распашных дверей тяжелая стеклянная дверь, выпуская на улицу оживленное девичье чириканье, в котором отчетливо солировал голос вездесущей Риты. Впрочем, ее веселый треп очень быстро закончился, когда дверь за моей спиной бухнула во второй раз, и мимо меня с коробкой в руках вниз по лестнице сошел Игорь. Из коробки торчали какие-то папки, статуэтки, цветные свертки и что-то еще, что, по всей видимости, составляло личные вещи Игоря. На последней ступеньке Соловьев вдруг обернулся.

Он, прищурившись, смотрел, но не на меня, а на кого-то за моей спиной, и в его глазах появилось болезненное, почти мучительное выражение. Усталость, безнадежность, тоска, прочитал в его взгляде я. После чего рот Игоря скривился в попытке выдавить залихватски самоуверенную улыбку, но улыбка не вышла, и Соловьев, втянув голову в плечи, развернулся и быстро пошел к машине. Щелкнул замок сигнализации, Игорь бросил коробку на заднее сидение. А я машинально обернулся.

Позади меня на верхних ступенях крыльца стояла Александра, еще неделю назад Аасмяэ, теперь уже Сечина. Та самая Саша, с которой Игорь когда-то давно и лихо крутил служебный роман. В глазах у девушки читалось искреннее сожаление. Поймав мой взгляд, она что-то тихо бросила Рите, медленно отвернулась и, поправляя на плечах накинутую куртку, скрылась в дверях «Останкино».

«Закономерный финал», — подумал я.

— Так что мне купить? — опомнился я, возвращая к уху мобильный.

— Я говорю, только, пожалуйста, купи «Пармалат», у них есть молоко без лактозы, — удивленная моей паузой, отозвалась Диана.

— Хорошо. Я куплю. Скоро буду. — Я нажал на отбой. Проводил глазами удаляющийся автомобиль Игоря и зябко передернул плечами.

Остаётся добавить, что Игорь приезжал в «Останкино» в этот четверг, чтобы вернуть в кассу наличными всю искомую сумму, после чего окончательно растворился в просторах нашего медийного мира. Больше я Игоря никогда не встречал и ничего о нем больше не слышал.

Последующие дни в целом запомнились мне отличной погодой (ввиду чего я, резко сократив потребление сигарет, начал бегать по утрам на свои обычные километровки), задушевными разговорами с Дианой, утренней остроумной и забавной перепиской с ней и вечерней отчаянной постелью с ней же. Нежность, первый ищущий поцелуй. Чуть более откровенная ласка. Порыв, ослепительная, как напалм, исступленная вспышка страсти. Бешеные, сносящие крышу тебе и стены жилищу соития — так, чтобы кончив, упасть вместе рядом и долго лежать, считая ваш, еще общий пульс, успокаиваясь и чуть улыбаясь («Ну надо же?..»)

Впрочем, картину мира для меня в эти дни подпортил звонок Лизы. Лиза нагрянула в мой телефон в среду утром, когда я крутился в своем кабинете.

— Привет, как у тебя дела? Еще никого себе не нашёл? — Вопрос сопровождался обычным в таких случаях истерическим подхихикиванием. За чем последовал мой стандартный ответ:

— Нашел. Все нормально. А ты не хочешь с дочерью пообщаться? — и моментальный отказ Лизы:

— Ой, только не сейчас. Я сейчас не могу, я улетаю в Майами.

Далее Лиза откланялась и со словами: «Все, объявили мой рейс» быстро бросила трубку. То есть она решила, что Юлька сейчас со мной на работе, а не в детском саду, нет, вы понимаете? «Ну, гуд бай», — думаю я. Но самое забавное в этой несмешной, в общем-то, ситуации заключается в том, что мне абсолютно, даже до обидного по фигу, куда, зачем и с кем она сваливает. И, отправляя свой мобильный в карман, я принимаюсь гонять в голове мысли о том, что когда-то давно считал: эта женщина может дать мне если не все, то хотя бы иллюзию счастья. В этот момент я, кажется, окончательно понял, как много она могла забрать у меня, если бы я тогда дал слабину и позволил ей встать между мной и ребенком. Впрочем, мысли о Лизе очень быстро уходят, а спустя пять минут я уже с головой погружаюсь в останкинскую телетекучку.

Остаток недели проходит в делах, в походах по поликлинике (Юлька в четверг принесла из детсада жуткий насморк и кашель) и собеседованиями с кандидатами на позицию Игоря. Причем, забегая вперед надо сказать, что выбор мой все-таки пал на кандидатку — молодую креативную нач. отдела одного успешного питерского ивент-бюро, которую нашла наша «Фигаро здесь — Фигаро там» Ритка.

Начало следующей недели ознаменовались долгожданным отбытием в отпуск главного, запуском нового сериала на нашем канале, неожиданно жестко прозвучавшим приглашением Веры Сергеевны прийти к ней в гости вместе с Дианой и откровенным разговором с самой Дианой, причем оба последних события я где-то и спровоцировал.

Началось все с того, что во вторник вечером я забирал от матери из центра детского творчества Юльку, то есть по традиции стоял, подпирая собой косяк двери, и ждал, когда дочь будет готова.

— Рома, мне не нравятся твои игры, — сидя за столом, с места в карьер взяла Вера Сергеевна.

— А я во что-то играю? — не понял я. Просто до этого мы с ней о погоде разговаривали.

— Играешь. Ты играешь со мной в молчанку. И мне это очень не нравится, потому что семь лет назад вы с этой девушкой некрасиво расстались. А теперь вы что делаете? — Мать недобро глядит на меня.

— Мы? Встречаемся, — аккуратно подсказываю я, краем глаз наблюдая за Юлькой. Юлька, долепив какого-то зверя, по виду напоминающего пингвина в трусах, сейчас занимается тем, что крутится в коридоре у стенда, метрах в семи от нас, пристраивая свою поделку на полку.

— Ну и прекрасно, что вы встречаетесь. — Мать встает со стула и идет прикрывать дверь, чтобы Юлька не включилась в дискуссию. Уступая дорогу матери, я машинально отодвигаюсь по стенке влево. Закрыв дверь, Вера Сергеевна оборачивается: — В общем так. Я хочу ее видеть, — безапелляционно произносит она. — Так что будьте любезны оба выкроить время и в это воскресенье прийти ко мне на обед.

— Мам, я не думаю, что сейчас для этого подходящее время, — пытаюсь мягко вырулить я. Просто по моим ощущениям Диана пока не готова к подобным визитам и, поверьте, у меня есть повод так думать.

— Рома, ты помнишь, что у тебя в воскресенье?

«Ну, помню».

— Ну да, я помню, — вслух говорю я. — Но это же не какое-то особенное событие?

— Это для тебя оно, может, и не особенное. А на мой взгляд, это отличный повод для встречи в семейном кругу. И мы всего лишь пообедаем и поговорим.

— О чем… поговорим? — напрягаюсь я, тут же представив себе, как мать, утащив Диану на кухню под видом помочь что-то нарезать к столу, припирает ее к стене вопросом на тему: «Что у вас с моим сыном случилось семь лет назад?» или (что еще хлеще), спрашивает у нее, и почему это она тогда меня бросила?

— Рома, у вас серьёзные отношения? — продолжает наседать на меня мать.

— У нас все хорошо, — быстро нашелся я.

А у нас и правда все шло хорошо. На работе, как я уже говорил, я занимался делами, но периодически витал в облаках, зависая перед компьютером, как это бывает, когда ты глядишь в монитор, но вместо цифр и букв видишь лицо Дианы. То, как она улыбнулась в ответ на твои слова. То, как слегка нахмурила брови, и между ними залегла забавная галочка, когда она встречала очередное твое подношение — букет разноцветных тюльпанов, пакет с продуктами или горшок с гиацинтом, который я притащил ей домой, буквально поддавшись порыву. И то, как в ответ на твой поцелуй в ее глазах появился характерный блеск предвкушения. И то, как после интима вы долго сидели в обнимку перед вяло бормочущим телевизором и разговаривали… о чем? Но ты и не вспомнишь, ведь в тот момент ты находился в состоянии полного душевного умиротворения. Вкус Дианы, запах Дианы, мысли о ней. Ощущение ее присутствия в твоей жизни — и ты уже ловишь себя на том, что стоишь в туалете и полощешь над раковиной лицо ледяной водой, чтобы сбросить ненужное тебе в офисе напряжение.

Но мы и правда встречались, если так можно назвать отношения двух взрослых людей. Хотя по мне, мы, скорее, снова сходились. Диана опять открывалась мне. Пусть где-то неровно, но она все-таки постепенно выходила из кокона или из клетки, в которую за каким-то чертом когда-то себя спрятала. Она осматривалась, наблюдала за мной, изучала меня и мои привычки. К концу нашей первой недели я с удовольствием понял, что стал понемногу отвоевывать у нее часть ее довольно замкнутого, как я успел заметить, пространства (Диана мало с кем общалась, еще реже где-то бывала и уж совсем редко разговаривала при мне с кем-то по телефону). Чуть позже я обнаружил, что в ее ванной комнате у меня вдруг появилась полка для бритвенных принадлежностей, а в ее спальне, в шкафу-купе — пара вешалок с моей одеждой. Футболки, домашние джинсы, убитые, но чистые мокасины, заменившие мне домашние тапки, которые я ненавижу, — одним словом, сплошные милые уютные домашние радости. А однажды вечером, явившись к ней домой на полчаса раньше обычного, я застал ее, разгуливающей в моей синей футболке. Причем полы майки, видимо, из-за нашей с ней разницы в росте были по-пиратски завязаны у нее узлом на бедре. Ее недовольная гримаска («Все-таки поймал меня с поличным!»), легкий румянец на щеках, чуть виноватая и вместе с тем задиристая улыбка («Ну поймал, ну и ладно»), и моя подколка (удержаться было просто нельзя):

— А знаешь, тебе очень идет. Так что, прошу тебя, не стесняйся.

— Извини, — Диана слегка пожимает плечами и, пряча от меня вспыхнувшее лицо, делает вид, что поправляет волосы. После чего разглаживает на бедрах мягкие от стирки джинсы и бросает мне уже ставшее к тому времени совершенно привычным: — Ты ужинать будешь? Я тут кое-что смастерила.

«Да, буду. Тобой», — думаю я. Поймал ее, потянул к себе за руку. Она вяло отбивается, пока я целую ее в шею, в грудь:

— Рома, не надо, ужин остынет.

Но ровно через минуту сама со вздохом прижимается ко мне ближе:

— Я хочу тебя.

— Я по тебе соскучился.

Ужин тогда так и остался несъеденным — нам не хватило времени. Но готовила она и правда очень хорошо. Чуть позже я застал ее, роющейся в Интернете в поисках новых рецептов…

И все это радовало, вселяло надежду и оптимизм за исключением пары-тройки моментов. Начнем с того, что Диана категорически отказывалась проводить со мной выходные, весьма ловко подпустив мне фразу: «Рома, ты, конечно, меня прости, но Юля и так тебя мало видит». Далее, мое предложение «познакомиться заново» с Верой Сергеевной осталось подвисшим в воздухе, а от нее встречного предложения познакомиться с ее матерью так и не последовало. И наконец, я чувствовал, что несмотря на все ее признания в любви и чувства ко мне она все-таки держит со мной дистанцию. Последнее выражалось в том, что все наши встречи проходили исключительно на ее территории. При этом каждый раз, когда мы встречались, начиная часов с девяти, она аккуратно, но целенаправленно выставляла меня домой, к Юльке и Вере Сергеевне, которая в эти дни соглашалась посидеть с моей дочерью. И не то, чтобы я не хотел к Юльке (об этом даже думать смешно), но утро, за исключением того, воскресного раза после свадьбы Аасмяэ мы по-прежнему встречали в разных постелях. С чем было связано ее поведение, я так и не смог понять, хотя пару раз задавал ей вопросы, которые варьировались от стандартного «Почему?» до «А что, собственно, у нас происходит?»

Отдельной строкой стояла Юлька. Говоря откровенно, я так и отловил, кто из них, Диана ли, Юлька ли, сделал первой шаг к их сближению. Но если сначала я играл роль передатчика их традиционных приветов друг другу, потом стал свидетелем их перезвонов друг другу (причем довольно забавных, хотя кто-то другой назвал бы их трогательными), то кульминацией стало то, что однажды вечером уходя от Дианы и уже стоя в дверях, я с удивлением обнаружил, что она протягивает мне огромный цветастый пакет из эмблемой «Детского мира».

— Это что? — поразился я.

— Это Юле. — Рыжакова, кутаясь в кофту с капюшоном, заплела ногу за ногу и отвела глаза. — Это такие специальные развивающие книги и игрушки. Я вчера с одним детским врачом разговаривала, и она посоветовала купить. Но если не хочешь, то не бери, — Диана пожала плечами так, словно то, что она сделала, было неважно.

Но это было важно. И я, с благодарностью приняв пакет (хотя какое там с благодарностью — я был искренне тронут!), с этого дня занялся тем, что стал ненавязчиво, но планомерно вводить в нашу компанию Юльку. Пара совместных походов в детсад, пара вечерних прогулок, в проекте — поход в цирк и детский театр на майские праздники или даже та самая поездка в Европу — и постепенно возникает грёза НОРМАЛЬНОЙ семьи. Семьи, по которой я, если честно, соскучился.

— … Вот мы и поговорим о вашем с Дианой будущем, — вынимает меня из размышлений учительский тон матери, что вместе с ее звучным голосом производит эффект грохнувшейся мне под ноги чугунной сковородки. — Кстати, а оно у вас намечается? Или ты, как обычно, для себя пока ничего не решил?

Но я уже все решил. Правда, в этот момент мне в голову закрадывается смутное подозрение, а не идет ли сейчас речь о сборе в воскресенье «всей» нашей семьи, в понятиях Веры Сергеевны?

— Мам, а мой уважаемый отец у тебя в воскресенье тоже будет? — недолго думая, выстреливаю я. Вера Сергеевна краснеет и быстро отводит глаза в сторону. И я понимаю, что я попал в точку. Следом за этим накатывает привычная злость.

— Так, если он будет, то мы не придем, — обещаю я в категоричной форме.

Мне еще не хватало знакомить Рыжакову с этим… который… Впрочем, не важно! Все и так давно уже знают, как я к отцу отношусь. Хотя слово «отец» здесь вообще надо бы взять в кавычки. Прекрасно отразило бы и суть наших отношений с ним, и наш принцип родства.

— Рома, хватит, — тем временем пытается урезонить меня мать.

— Значит, так. Мама, я тебя ОЧЕНЬ люблю, но я в последний раз тебе повторяю, что я, — отлепившись от стены, я стремительно делаю шаг к матери, — не буду встречаться с ним. И я не буду с ним разговаривать. И разговаривать о нем я не хочу. А если ты еще раз попробуешь втихую свести нас всех вместе, то я…

— Что ты? Что ты сделаешь? — Во взгляде матери появляется стальной блеск, следом — такой разряд молнии, который заставляет меня захлопнуть рот и прирасти к линолеуму. Зато до меня спустя секунду доходит, от кого я слямзил этот взгляд. Я-то считал, что он у меня от отца. Какое там! Да мой папенька — жалкая копия моей матери в вопросах воспитания молодежи. Особенно если вспомнить о том, как мой заблудший родитель, мотивируя это «искренней заботой о сыне», в эпоху моей юности пару раз пытался меня приструнить, сверля меня глазами.

— То мы с тобой крупно поссоримся, — поостыв, заканчиваю я фразу.

— Ладно, я тебя поняла. Хорошо, давай для начала встретимся с Дианой в узком кругу, — и мать, устало вздохнув, тоже идет на попятную.

И что прикажете мне делать теперь? Уйти в жесткий отказ? Начать отстаивать свое право на личную жизнь? Или устроить драму на пустом уже, в общем-то, месте? Но я не хочу больше ни сцен, ни ссор, ни драм. К тому же, Вера Сергеевна в целом права, и нам с Дианой пора заканчивать играть в эти дурацкие прятки.

И вот на следующий день утром я стою дома в прихожей, у зеркала. Собираясь на работу, я вставляю столбики запонок в створки манжет. Попутно наблюдая за Юлькой, которая, уже одетая в джинсы и свитер, сидит на банкетке, я, прижав мобильный щекой к плечу, предлагаю Диане:

— Слушай, ну перестань валять дурака? Ну давай сходим к Вере Сергеевне. Не обижай мою мать, хорошо? Она в воскресенье какой-то сногсшибательный банкет затевает.

Юлька, сидя на банкетке, издает короткий смешок.

— А ты не подслушивай, — оборачиваюсь я. Ребенок поднимает вверх брови и с выражением на лице «А я что? Я ничего», принимается беззаботно болтать ногами. В этот момент из комнаты выплывает кот. Зевнув, кот издает хриплое «мяу», после чего бодает меня толстой башкой в коленную чашечку и чешет на кухню.

— А можно, я немного подумаю? — между тем осторожно интересуется Диана.

— Над чем? — усмехаюсь я, провожая взглядом кота. — Ты и так, по-моему, уже семь лет думаешь.

— Тогда можно мне помощь зала? — она смеется.

Тут мне в голову сваливается одна неплохая мысль.

— Сейчас я тебе ее организую, — обещаю я и протягиваю мобильный Юльке: — На, поговори с теть Дианой. И попробуй ее убедить, что в воскресенье мы все вместе идем к твоей бабушке. Только сделай это осторожно и аккуратно, хорошо?

— А-а… Ага, щас, папа. — Юлька с готовностью кивает, берет телефон, и без прелюдий, как я учил, а прямо бух Рыжаковой в голову: — Доброе утро, теть Диана. А почему вы к бабушке моей не хотите? Вы же помните, что в воскресенье, двадцатого апреля, — Юлька старательно выговаривает все слова, — у папы день рождение?

«Мать моя телебашня…» В этот момент я машинально ловлю свое отражение в зеркале, и на лице моем — выражение дичайшей неловкости, а в глазах немой вопрос: «За что же меня так подставили?» Отмерев, издаю короткий смешок, больше напоминающий хрип подстреленного, и поворачиваюсь к Юльке. И судя по затянувшейся паузе (дочь держит мобильник у уха, но продолжает безмятежно болтать ногами), если я смущен, то Диана на том конце линии сейчас просто в шоке. Наконец, из трубки доносится ее вялое: «Нет, что ты, Юля», затем: «Нет, я помню», и наконец: «Хорошо, я приду, раз ты хочешь».

Юлька удовлетворенно кивает:

— Спасибо! — Потом бодро интересуется: — Вам папу дать? — Рыжакова что-то тихо ей отвечает, и Юлька в ответ быстро-быстро кивает: — Хорошо, я передам папе. До свидания. — После чего дочь сует мне трубку с погасшим дисплеем вместе с радостно-оживленным: — Папа, теть Диана сказала, что она тебе потом сама наберет, а вот я ее убедила! Правда, здорово, да?

«Нет слов», — думаю я. Не в силах что-то сказать, молча показываю Юльке большой палец и, прихватив телефон, отправляюсь в комнату за пиджаком. Итогом сего действа становится довольное фырканье Юльки у меня за спиной и прилетевшая следом смс-ка Дианы:

«Лебедев‼! <грозный смайл, то есть красное набычившееся лицо с потрясающими вверх кулачками Я, КОНЕЧНО ЖЕ, помню про твой день рождения. И знаешь, я, конечно, много чего от тебя ожидала, но чтобы вот так и при помощи дочери… Короче, мы с тобой вечером поговорим!»

«Ага, давай поговорим», — развеселившись, думаю я. Но самое интересное, что ее смайл вызывает у меня не раздражение (как было в случае Вероники), а чуть ли не умиление.

Далее происходит доставка дочери в детский сад, моя поездка по пробкам в «Останкино», где на меня разом наваливается целый пласт дел: совещание с владельцем алкогольной компании, желающим проспонсировать наш сериал, разборки с продюсером, сцепившимся со сценаристом, и поход в монтажную на просмотр готовых пилотных серий. Освободившись от этого примерно в шесть, успеваю к семи зарулить в детский сад, забрать Юльку и по дороге домой («Что-то Рыжакова слишком долго молчит!») набрать Диане.

— Привет, как дела? — начинаю я.

— Привет, спасибо, нормально, я на работе сижу, — отвечает она скороговоркой.

«То есть сегодня мы не увидимся?»

— Обиделась за утреннее? — я смотрю на Юльку, которая старательно делает вид, что она НЕ слушает.

— Не бери в голову, ничего страшного. Просто мне в отдел очередной безумный проект принесли.

— Ясно. Сочувствую. Мы сегодня не встретимся?

— Нет.

— И поболтать со мной ты не хочешь?

— А где Юля?

— Со мной. А что? — удивляюсь я, глядя на дочь, которая в этот момент отошла в сторону.

— Тогда ей привет от меня передай, а с тобой я при ней, — легкая пауза, — не хочу выяснять отношения.

— А что, уже есть, что выяснять?

— Есть. Уже. Предлагаю встретиться завтра.

— Прекрасно, договорились.

— Тогда до завтра.

Впрочем, Диана довольно мило прощается, хотя и первой вешает трубку. И не скажу, что вечер испорчен, но по дороге домой я принимаюсь думать о том, что нам действительно пора разобраться. Слишком много загадок, ребусов и того, что за кадром, но из-за чего наше будущее начинает производить впечатление многоточия.

Так что утром следующего дня, я, договорившись с матерью, чтобы она взяла к себе Юльку, которая, в свою очередь, не возражает и даже с интересом следит, как папа пустился в загул, вечером отправляюсь к Диане. Но к ней я не поднимаюсь, а, выловив ее по пути телефонным звонком, говорю, что «погода просто отличная» и «даже замечательная», предлагаю ей прогуляться (скандалить дома у нее я тоже никак не готов) и, как только она выходит ко мне, веду ее в парк.

Мы переходим дорогу, пропустив перед собой вереницу желтых «Яндекс»-такси, расплодившихся в Москве за последний год в неимоверных количествах. Следом — старушек в спортивных костюмах, идущих в парк с новомодными нынче палками для скандинавской ходьбы, которые (я имею в виду эти палки) расплодились в столице с еще более бешеной скоростью. А вообще, своеобразный тренд, знаете ли. Хотя я бы назвал его: «Дурной пример заразителен». Потому что, с одной стороны, вроде как это все здорово и хорошо, пожилые люди оздоровляются, сбрасывают вес и нормализуют давление. А другой, насколько же по-идиотски выглядит со стороны вереница умных, смею верить, в силу жизненного опыта людей, двигающих по улице с просветленными лицами походкой лыжников, но без лыж. Сразу хочется спросить, а где лыжи? Здесь мне до кучи вспоминается придуманная кем-то из сетевых остряков шутка, что моду на скандинавскую ходьбу у нас инициировали владельцы спортивных магазинов и прогорающие спортклубы, с целью повышения продаж лыжных палок у первых и обеспечения постоянной работой вторых, ибо по асфальту на лыжах никак, а вот палками «клац-клац» — это можно.

В этот момент Диана спрашивает, чему я тут улыбаюсь. Указываю ей на оздоравливающихся и цитирую ей сетевой анекдот, давший мне материал для этого миниатюрного очерка. Диана смеется, но замечает, что я, вообще-то, не прав, потому что спорт для пожилых — это здорово.

— Да кто же спорит? — говорю я. — Наоборот, я только за. Все лучше, чем перед телеком дома сидеть и смотреть полубезумное «Пусть говорят».

Рыжакова фыркает и переключается на вопрос, как именно я сам бегаю по утрам, с палками или без палки? За этой беседой, напоминающей наши шутливые институтские перепалки, мы минуем медведей и зайцев, скрученных из зеленой проволоки и успешно переживших недавнюю зиму. У скульптур крутится стайка галдящих малышей и мамаш с телефонами, снимающих своих чад на камеры. Подумав, указываю Диане на скамью, расположенную подальше. Она кивает. Мы усаживается, а я машинально разглядываю прошедших мимо нас молодого папашу с темно-синей коляской и с наушниками в ушах и прилично одетую пожилую пару. Подтянутый седовласый мужчина, одетый в хорошо сидящие на его фигуре куртке и джинсы, трогательно держит за руку свою спутницу, которая что-то тихо ему говорит и при этом очень мило смеется. И это непривычное для Москвы зрелище, где все ходят преимущественно с лицами «весь в себе» или носятся, как угорелые, настолько цепляет за сердце, что мы долго смотрим им вслед, а потом переглядываемся.

— Интересно, как это, прожить вместе вот так, целую жизнь? — тихо спрашивает Диана и поворачивает голову, чтобы еще раз взглянуть на них.

— Думаешь, они никогда не ругаются и очень счастливы? — Я трогаю ее запястье и в этот момент отчего-то очень боюсь, что она сейчас высвободит свою руку. Но она вдруг крепко вцепляется в мои пальцы, словно испугалась, что я растворюсь или куда-то уйду:

— А ты думаешь, нет?

— Я думаю, что у людей, доживших до таких лет в любви и полном согласии, должен быть особый талант любить, — помедлив, говорю я.

— Талант? Да, наверное, — она кивает.

Некоторое время мы снова молчим. Наступившая пауза, кажется, сносит Диану в какие-то глубокие и очень личные размышления. А я начинаю воспоминать, как всего пару недель назад мы вот также сидели на этой скамейке. Только я тогда обреченно курил, а Диана отворачивалась от меня, и мы казалось друг другу почти чужими. А сейчас у нас за спиной пусть короткий, но весьма насыщенный самыми разными событиями путь, который мы все-таки прошли вместе.

— Рома, а что такое любовь для тебя? Однажды я уже спрашивала тебя об этом, но ты тогда не ответил. — Диана оборачивается ко мне, и слабый ветер, подхватив ее волосы, не швыряет их ей в лицо, как это было зимой, а как-то мягко, чуть ли не дружески перебрасывает их ей на плечо. И я машинально ловлю их запах, ставший за последние дни почти таким же родным, как мой собственный.

— Любовь? — переспрашиваю я. — Знаешь, по-моему, я никогда всерьез не думал об этом, хотя… — Но, кажется, я знаю ответ на этот вопрос. Только сначала мне хочется услышать ее мнение на этот счет, и я задаю ей встречный вопрос: — А что она для тебя?

— Страсть. Чувства, не показные, а искренние. Доверие в самых важных и принципиальных вещах. Тяга к человеку, который, может быть, иногда и делает тебе очень больно, но ты все-таки принимаешь эту боль, потому что и без нее порой просто нельзя. Это нежность. Дружба. Но самое главное, это понимание, что ближе этого человека у тебя никого нет, и надежда на то, что так будет всегда, потому что он для тебя лучше всех. — Она произносит это так просто, и вместе с тем с такими затаенными и глубокими интонациями, что у меня россыпь мурашек по коже. А она вдруг хмурится: — Но я спросила, что такое любовь для тебя, а ты мне не ответил.

— Для меня? — Я облокачиваюсь на низкую спинку скамейки, ощущая ладонь Дианы на своей руке, и то, как ее пальцы кружат на моем запястье вокруг часового браслета. — Знаешь, для меня это точно не театральные страсти, не перестрелка душ и не эмоциональные качели, когда люди высаживают друг друга на чувства, и где все на разрыв, как в кино. Это нормальная, а не выдуманная кем-то реальность. Это отношения, где один не занимается тем, что выедает другого, а другой тем, что сначала наполняет его, затем — себя, лишь бы удержать вас на поверхности. Это, когда двоим и вдвоем не плохо, а здорово. И где нет этого ущербного вечного поиска на горизонте кого-то третьего, который может дать одному из вас то, что тот недополучил в отношениях.

— А еще? — Диана внимательно глядит на меня, и я вижу в ее зрачках пляшущие отражения желтых кружков фонарей и что-то еще, что заставляет меня сильней ощутить ее руку и придвинуться к ней вплотную. Придвинуться так, чтобы высвободить свою и, отведя пряди волос от ее лица, обнять ее за плечи.

— Еще? Это тепло, — говорю я. — Это личная зона комфорта для вас двоих. Если хочешь, это заговор двоих против целого мира. А дети, если они появляются в таком союзе, становятся желанным к нему дополнением и получают от вас ту безусловную часть любви, которая позволит им вырасти нормальными думающими людьми, способными жить, сопереживать, иногда плакать, но чаще смеяться.

— Не любишь очень серьезных людей? — Она, закинув голову, заглядывает мне в лицо.

— Да нет. Скорей, не люблю тех, кто начинает в качестве последнего железобетонного аргумента читать морали, лишь бы отстоять свою точку зрения.

— А что такое любовь еще? — Диана продолжает сосредоточенно смотреть на меня, и я понимаю, что несмотря на все эти длинные и несвойственные мне лирические отступления, она меня слушает, потому что ей ДЕЙСТВИТЕЛЬНО интересно.

— Еще? — внезапно поддавшись порыву, я наклоняюсь, чтобы потереться носом о ее лоб и мягко прикоснуться к нему губами. — Знаешь, если откинуть все лишнее и наносное, хотя на слух и очень красивое, то, по-моему, это самые обычные радости каждый день просыпаться вместе и быть каждый день рядом. Вместе растить детей, если вы их хотите и если они у вас есть, и испытывать друг к другу уважение и влечение. И при этом знать, что так у вас будет всегда, потому у вас есть что-то, что никогда не позволит вам даже в самых серьезных и бурных конфликтах разлюбить друг друга по-настоящему. И что это тоже уже навсегда. По крайней мере, до тех пор, пока вы живы.

— Это «как жили вместе и умерли в один день»? Как в сказке. — Она прикрывает глаза, и ее ресницы дрожат.

— Знаешь, если вдуматься, то это совсем не сказки. Просто в юности люди очень хотят быть вместе, а в более зрелом возрасте так боятся потерять свою пару, с которой жили, которую беззаветно любили и с которой срослись, что им проще умереть в один день, лишь бы и на день не пережить другого. Но, мне кажется, это трудно понять тем, кто сам так не любил. Эти люди тебе скажут, что это чересчур сладко, приторно, неестественно и наигранно, после чего отправятся в жесткий поиск себя или кого-то еще, кто похож на их идеал или мечту, так и поняв, что все это время рядом с ними жила их половина.

— Я тебя поняла, — она опускает голову.

Но, видимо, то, что я сейчас сказал, прозвучало как-то уж чересчур грустно, потому что на ее лицо набегает тень, и она порывисто прячет лицо у меня груди.

— Эй, ну ты что? — Ловлю ее руку, целую пальцы. — Ну что ты опять себе напридумывала? — Я глажу ее по плечу. — Мы здесь, и мы живы. Мы вместе. Знаешь что, давай-ка мы о другом лучше поговорим? — предлагаю я.

— Давай. О чем? — Диана, быстро вытерев ладонью глаза, отодвигается и даже пробует улыбнуться.

— Почему ты сейчас боишься со мной сближаться?

— Ты о чем меня спрашиваешь? — замирает она. Потом, чуть откинувшись назад, пристально глядит на меня. — Ты о своем дне рождения? Но я же сказала, что я пойду к твоей матери.

— Нет, я всего лишь пытаюсь понять, что у нас не так?

Диана неопределенно пожимает плечами:

— Почему? Все так. Только я… — она мнется и вдруг решается: — Ты пойми, все идет слишком быстро. А я пока не готова ни к чьим расспросам. Я боюсь последствий этих вопросов. Но они будут о нас расспрашивать.

«Каких последствий и кто «они»?» — не понял я.

— Так, подожди. Кто, они? — интересуюсь я для начала.

— Вера Сергеевна. И моя мама.

— Наталья Николаевна? — уточняю я.

— Да, мою маму так зовут. — Диана удивленно глядит на меня. — Ты запомнил?

— Разумеется. А какие последствия ты имела в виду?

— Ответы на вопросы, из-за которых я могу тебя потерять. А я не хочу этого. Просто однажды ты уже уходил, и я знаю, как это больно. Но тогда я смогла с этим жить, а сейчас я сломаюсь. А я этого не хочу. — И это сказано таким отрешенным тоном, точно это уже грозит вырасти на горизонте, что мне становится очень не по себе.

— А ты никогда не думала, что будет со мной, если ты меня бросишь? — помолчав, тихо говорю я. — И что будет со мной, если снова возникнет твой бывший муж Леша, и ты опять скажешь мне: «Извини, но так будет лучше»?

— Ты меня любишь, — она кивает и внезапно зажмуривается. — Но ты не знаешь, с чего у нас с тобой началось. Рома, — она делает глубокий, чуть ли не судорожный вдох, примерно как тонущий, который пытается вынырнуть на поверхность и глотнуть воздуха, — у нас с Лешкой было пари. На тебя. Это было еще в институте. Да, это был детский, где-то глупый и даже убогий спор, но мои сожаления об этом пари не изменят сути вещей, потому что это действительно было пари. Я с Лешкой тогда на тебя поспорила. Я сказала, что сделаю так, что ты будешь бегать за мной. — Она трясет головой. — Честно, мне до сих пор дико стыдно за это.

— Я в курсе сора, мне твой Панков тогда рассказал, — я склоняю голову набок. — И знаешь, я рад, что ты у него выиграла.

Диана быстро поднимает голову, удивленно глядит на меня:

— И тебя это не задевало? То есть, не задевает?

— Тогда — да, сейчас — нет. Больше того, я рад, что случилось это пари.

— Почему? — ее губы складываются в неуверенную улыбку.

— Потому что в противном случае я запретил бы себе подходить к девочке-третьекурснице, и если бы не это пари, то нас бы, скорей всего, здесь сейчас не было. Хотя… — усмехаюсь я, внезапно вспомнив свою первую реакцию на нее: смесь интереса, желания и вражды, — знаешь, это еще вопрос, что нас в итоге свело? По крайней мере, — вздыхаю я, — будет что рассказывать Юльке. Когда она, конечно, вырастет.

Диана прикусывает губу:

— Рома, а ты уверен, что твоя дочь до конца принимает меня? У нее ведь есть мать, это Лиза.

А вот это уже полные доверие и откровенность с ее стороны, на которые можно ответить лишь равнозначной искренностью.

— Слушай, я что хочу тебе сказать, — помедлив, начинаю я. — Давай мы с тобой договоримся, один раз и на всю жизнь, что у моей дочери нет матери. Лиза тогда написала от Юльки отказ.

Диана молчит — и, внезапно, едва слышно:

— Это ты на нее надавил?

— Я? — Чтобы не наговорить сейчас резкостей, до боли прикусываю внутреннюю сторону щеки. Чтобы не вспылить, стараюсь говорить очень просто, почти односложно: — Нет, душа моя. Я всего лишь внес предложение разойтись по-хорошему, а Лиза, не моргнув глазом, произнесла, какая сумма отступных ее устроит. Она собиралась свалить в Штаты. Лиза назвала эту сумму ценой, за которую я смогу периодически видеться с Юлькой. Решив, что у нас начинается игра в «кто-кого», я сыграл ва-банк и предложил увеличить сумму выплаты вдвое, если она на судебном заседании скажет, что оставит Юльку со мной. И Лиза мгновенно ухватилась за это. Она даже не сражалась со мной за Юльку, ты понимаешь? Она просто на следующий день после нашей беседы с ней смоталась в ЗАГС, откуда и явилась уже с собственноручно написанным ею заявлением с просьбой лишить ее родительских прав по доброй воле. Так я понял, что речь шла не о сохранении семьи и не о дочери, которая ей была не нужна, а о том, чтобы получить с меня деньги. Позже выяснилось, что она давно себе кого-то нашла, потому что ее мать, у которой в Штатах жила подруга, приглядела ей дяденьку лет сорока с собственным домом и магазинчиком в Бруклине. И чтобы жить с этим челом в Штатах не на птичьих правах, а войти с ним в бизнес, ей понадобились от меня деньги. Получив эти деньги, Лиза, что называется, собрала чемодан и ту-ту. С тех пор она тут практически не появляется.

— Послушай, какое ту-ту, это же ужасно, — Диана отворачивается.

— Ужасно? — хмыкаю я. — Вообще-то я благословил тот день, когда она свалила от нас, перестав дергать и провоцировать Юльку. Расставание, кстати, тоже было не из приятных. Так что с тех пор Лиза нам еще и редко звонит. И поверь, ей без нас очень нескучно. А насчет того, что Юлька может тебя не принять… — я, прищурившись, смотрю на Диану. — Откуда ты это знаешь? Ты что, разговаривала с Юлькой на эту тему?

— Нет.

— Ну так поговори с ней. Хотя, по-моему, она уже не чает в тебе души, — говорю я и отворачиваюсь, испытывая легкую ревность родителя, отвыкшего с кем-либо делить свое чадо. Разве только с ее хитроумной бабушкой, из которой Юлька со свойственной ей ловкостью веревки вьет.

Глаза Дианы вспыхивают в темноте, и она быстро-быстро кивает. Как Юлька. Помедлив, прерывает молчание:

— А матери твоей я что скажу? Что мы семь лет назад с тобой поссорились и как два идиота на семь лет разошлись, а потом снова встретились? Или мне рассказать ей всю правду? Например, что у меня был от тебя ребенок, но я не смогла его выносить? И как, Рома, твоя мать будет после этого рада за тебя? Думаешь, она будет счастлива, что мы снова встречаемся?

— Ну, во-первых, давай для начала не будем стараться произвести на Веру Сергеевну очень хорошее впечатление, — я снова закидываю руку на спинку лавочки. — В свое время она уже хорошо относилась к тебе, особенно после ваших совместных просмотров романтических фильмов, над которыми вы так дружно рыдали, что… Ай! — вздрагиваю я, поскольку Диана в отместку щиплет меня за запястье.

— Больно? — Она старательно изображает, что соболезнует мне.

— Да.

— Извини. А, хочешь, я вместо твоего прощения тебя поцелую?

— Хочу. Целуй.

Поцелуй по моим ощущениям растягивается минуты на три, пока нам не начинают свистеть.

— Во дает старшее поколение! — слышу я.

Открываю глаза, перед нами трое юных оболтусов. Ребятишкам на вид от пятнадцати до восемнадцати лет. Самый младший из них снова издает протяжный свист, и я понимаю, что он-то нам и свистел, соловей молодой. Тем временем мальчишки уходят. А этот все стоит и ржет.

— Так, а ну-ка… — я делаю вид, что начинаю приподниматься с лавочки.

— Ромка, не надо, — Диана испуганно хватает меня за руку.

— Тихо, тихо, — отвожу ее ладонь я. — А ты, — смотрю на мелкого, — ну-ка быстро пошел домой уроки учить.

— Придурок, Валерка, а ну живо иди сюда! — оборачивается из группы парень постарше. Молодой Соловей, с лицом, преисполненным еще детской непосредственности, ошарашенно моргает на него, потом с разочарованием смотрит на нас, разворачивается и быстро нагоняет компанию.

— Фу, как я испугалась, — с облегчением произносит Диана, обмякнув на лавочке.

Тут до нас доносится голос одного из обормотов:

— Валерка, дебил, я кому говорил не свистеть? Я, сука, этого типа знаю. Он тут по утрам бегает. Вчера такому идиоту, как ты, чуть ухо не оторвал. — Далее уже неразборчиво.

— Рома? — в глазах у Рыжаковой немой вопрос.

— Что Рома? — фыркаю я, снова поудобней устраиваясь на сидении скамейки. — Они тут по утрам гоняют в футбол. Вчера один из них вот так же свистнул и засадил мне мячом в зад. Решил пошутить. Ну и я… пошутил. Успокойся, все нормально, это всего лишь дети, а не пьяные раздолбаи, которые ищут ночных приключений. Я сам в детстве таким, как они, был… А насчет Веры Сергеевны, — возвращаюсь к подвисшей теме я, — давай ты не будешь пытаться изобрести пылесос и стараться ответить ей на все неприятные тебе вопросы. Гораздо честнее и проще будет сказать, что ты не хочешь или пока не готова на них отвечать. А со временем, когда ваши отношения опять придут в норму и вы снова будете вместе над чем-нибудь… дружно рыдать, — быстро отдергиваю руку я и прямо радуюсь, когда вижу, что Диана промахивается, — и у вас снова все образуется, все эти вопросы отойдут на задний план. Они не важны.

— Не важны? Почему? — она наблюдает, как я прячу руки в карманы ветровки.

— Почему? Ну, потому что по моим наблюдениям люди только делают вид, что любят порассуждать, как много значит для них прошлое. А на деле ценность имеет не прошлое, а тот опыт, который мы в нем приобрели. И Веру Сергеевну, как любого умного человека, интересует, не где ты была и что было у нас, а — что у нас с тобой будет. И — будет ли… А теперь, если не возражаешь, давай разберемся с ситуацией моего не-похода к Наталье Николаевне, — быстро переключаюсь я. — Можно спросить, что она думает обо мне в свете всех этих событий?

Последовавшее за этим превращает наш оживленный диалог в немую сцену, когда я слышу:

— Рома, моя мама думает, что этот ребенок от Лешки.

«Ч-чего?» Я немею. Как выброшенная на песок рыба, беззвучно пару раз открываю и закрываю рот, не в силах что-то сказать, находясь в столь редком для меня и потому ошеломительном сейчас состоянии шока.

— Что ты сказала, повтори? — наконец, с трудом выдавливаю я.

— Моя мама вообще о тебе не знает, — поморщившись, еще тише повторяет Диана.

Пока я моргаю, пытаясь переварить очередную порцию, честно говоря, просто потрясающей для меня информации, Рыжакова, бросив на меня взгляд, как-то уж чересчур резво вскакивает со скамейки, запахивает на груди полы пальто и начинает бегать напротив меня туда-сюда, периодически косясь на меня. Потом замирает и произносит:

— Знаешь, у тебя сейчас такое лицо, что я еще удивляюсь, как ты не спросил меня, а не от Лешки ли у меня был ребенок?

— Очень смешно, — киваю я, ощущая как на голову мне мешком оседает злость и мне вообще сейчас не смешно. — Ты прости меня, но, во-первых, ты сейчас глупости говоришь. А во-вторых, я тебя знаю, и несмотря на все твои выкрутасы с этим козлом ты бы такого не сделала…

«Сказать ей, что ли, что я бы принял ее и с девятью детьми?» — думаю я. А с другой стороны, лучше заткнуться и ее послушать.

— Так, рассказывай.

— Что рассказывать? — она склоняет голову набок.

— Все. Чтобы я понял, как мы выкручиваться из этого будем, — добавляю я едва слышно сквозь зубы.

— Ром, ты уверен? Просто я не знаю…

— Я тебя сейчас убью, — обессиленно обещаю я.

— А может, проще будет со мной разойтись? — она буквально выдавливает из себя улыбку.

— Ну нет, разойтись я с тобой не хочу, а вот убить тебя пару раз хотел, это точно. Кстати, может, ты сядешь? — указываю на скамейку.

— Нет, я лучше тут постою.

— Диана, рассказывай, я тебе говорю!

Диана складывает руки на груди, с секунду испытующе смотрит мне в лицо и, наконец, начинает:

— Хорошо. Скажи, ты помнишь, как ты в первый раз, еще тогда, в институте, шел домой меня провожать? Это было в тот день, когда ты несколько ошалел, — прямо-таки старательно произносит она, — от информации, что я девственница? Я тогда еще предложила тебе зайти и познакомиться с моим папой?

Память моментально выводит сцену, разыгравшуюся у ее дома. Высокий, сталинской постройки дом, окна, кажется, на шестом этаже, ее взгляд, напряжение в глазах, прикушенная губа…

— Помню, — говорю я. — Я тогда еще отказался.

Ерошу волосы.

— Знаешь, почему я тогда так хотела, чтобы ты познакомился с папой? Папы был моложе мамы и, может, поэтому мягче ее по характеру. А я папина дочка. Ты знаешь, что это значит.

— И что это значит? — в этот момент я испытываю очередной приступ неловкости, сообразив, что она, кажется, раскусила мою основную слабину перед Юлькой.

— Это значит, Рома, что отец очень любит свою дочь. Он, возможно, будет с ней строг… временами, но на самом деле он будет ее до беспамятства любить, защищать и, может, спорить или ссориться с ней временами, но все равно во всем поддерживать. Увы, дети часто используют это, — она разводит руками. — Впрочем, сужу по себе, потому что я это использовала. Особенно в девятнадцать лет, когда стала ближе к отцу и начала понимать, что мы с папой более близки по интересам. И я тогда подумала, — она глядит в небо, словно ищет там подсказку или ответы на еще незаданные вопросы, — что если папа познакомится с тобой раньше мамы, то он ее подготовит для встречи с тобой. Он умел удерживать маму от скоропалительных, прости за откровенность, поступков, подспудно, а может, незаметно для окружающих и наших друзей играя роль главы нашей семьи. Но он им был. И мама всегда его слушала. Мама… она бы стала возражать против тебя.

— Почему?

— Потому что так уже было. У нас дома пару раз бывали мои и Лешкины друзья, постарше меня и Леши. И мама боялась, — она пожимает плечами, — как боится, возможно, каждая мать — как ты, может, будешь бояться за свою дочь — тех последствий, которыми иногда заканчивается дружба для девочек с уже взрослыми мальчиками. А ты на семь лет меня старше.

— И?

Складывается ощущение, что этот разговор сейчас ни к чему хорошему не приведет.

— Да, согласна, — кивает она. — Сейчас эти семь лет кажутся ерундой и даже плюсом… во многом! А тогда разница в возрасте была колоссальной. Не говоря уж о том, что это было внешне очень заметно. Молодой человек, аспирант, преподаватель ВУЗа — и его ученица. Девочка-третьекурсница. Моя мама… — она тяжко вздыхает, — я никогда не говорила тебе, что она работала в Министерства образования по финансовой линии?

Тут я, по-моему, начинаю прозревать горькую истину. Как и причину того, почему Диана тогда с такой готовностью приняла мое предложение шифроваться от всех в институте.

— Она знала декана? — выдавливаю я.

— Рома, она с ним в одном ВУЗе училась. У нее в Министерстве была позиция не такая высокая, чтобы все ее знали и показывали на меня пальцем, вот, это дочь той самой Рыжаковой, но и не такая низкая, чтобы не иметь влияния. В частности, на наш деканат. И мама, узнав о тебе, первым делом бросилась бы наводить о тебе правки. А тут…

— Подожди, подожди, — трясу я головой, боясь упустить пришедшую мне мысль, — а Панков разве не мог ей намекнуть, что мы с тобой встречаемся?

— Мог. И хотел, — с готовностью кивает она. — Но он бы не стал этого делать.

— Все дело в любви?

— И в любви, и не в ней. Просто если бы Лешка ей это сказал, а я, как ты понимаешь, об этом узнала бы, то мы бы с ним насмерть поссорились. — Она вопросительно глядит на меня, словно спрашивая, есть ли у меня еще вопросы на этот счет?

Качаю головой: «Нет».

— Продолжай, — вслух говорю я.

— Так вот… О чем я? — она раздраженно трет лоб, потом спохватывается: — Ах, да. Мама, как ты уже понял, имела неплохой и даже замечательный выход на наш деканат. И она бы стала о тебе расспрашивать. Впрочем, она бы начала расспрашивать о тебе в любом случае, но отец мог хотя бы направить ее энергию в нужное русло. Или сгладить углы. Или удержать ее напор. Так я считала тогда. Впрочем… — Диана снова растерянно пожимает плечами, после чего долго молча глядит в одну точку. — Знаешь, винить мою маму за это нельзя. Так, как она, поступили бы если не все, то многие. И мало кто, защищая от ошибок собственного ребенка, будет спрашивать у него, делать ли это — не делать ли.

— Хочешь сказать, что все во благо?

— А ты хочешь сказать, что ты каждый раз советуешься с Юлей, отводить ли ее в поликлинику? — моментально парирует она.

— Слушай, Юльке всего пять с половиной лет, — не ведусь я.

— А ты представь, что ей уже девятнадцать.

Пауза. Она молчит. И я тоже себе это представил. Поежился. Неприятно. И в общем, Диана сейчас права, и все вопросы здесь точно сняты.

— Извини, — наконец признаю свою неправоту я и даже поднимаю вверх руки.

— Ничего, ты прости меня тоже. В любом случае, это больше из категории, как говорят аналитики, «что будет, если…» Но одно я тогда точно знала: любой вопрос моей мамы в твою сторону, озвученный в деканате, нас разведет. Ты отказался бы от меня.

— С чего ты это взяла? — вот я и начинаю злиться.

— Ты что, правда не понимаешь? — она изумленно ломает бровь. Прочитав, видимо, что-то этакое с моего лица, Диана обреченно кивает, опускает вниз плечи и вдруг садится на лавочку. — Ну, смотри сам, — как в детстве, она прячет под себя ладони.

— Тебе не холодно? — спохватился я. Поднял руку, чтобы ее обнять, но она быстро отстраняется.

— Рома, не обижайся, но только не трогай меня сейчас, хорошо? Разговор и так для меня трудный. Ты не любишь сцен, а я не люблю слез. И если ты сейчас дотронешься до меня, то я разревусь, и вместо того, чтобы рассказать тебе все это один раз, и навсегда поставить на этом точку, мы начнем очень грустно и очень долго жалеть друг друга… В общем, так, — продолжает она, убедившись, я не буду ее трогать. — Начнем с того, почему ты бы от меня отказался, даже если бы история про пари не всплыла никогда. Ты вел курс, и ты нам преподавал. Дружба и хорошие отношения со студенткой — это одно, а ухаживать за студенткой — это совсем другое. Я тебе нравилась. Я тебе даже очень нравилась, но не больше. Узнай ты, что тобой интересовались оттуда, сверху, — она кивает на небо, очевидно, намекая на деканат, — ты бы при всем своем «Диана очень нравится мне» отказался бы развивать со мной отношения. И ты бы мягко, очень аккуратно и, возможно, наименее безболезненным для меня способом свел бы их на нет. Потому что ты не стал бы подставлять свое будущее из-за этого «нравится».

— То есть ты думаешь, что я карьерист?

— Рома, — она слабо морщится, — ну не говори ты сейчас глупостей. Ты нормальный и вдумчивый человек. И ты знаешь, что между «она мне нравится» и «я люблю ее» большая разница. Это только в кино, книгах и еще, может, в дурацких песнях нашей попсы из-за «нравится» и «хочуеенимагу» сразу ставят на кон настоящее, будущее, жизнь и карьеру. А в жизни, непридуманной, как ты говоришь, далеко от «нравится» до любви, за который, возможно, и следует подлинный поступок. И на тот момент я тебе нравилась, но это все. А этого «нравится» недостаточно, что взять и все потерять. Так не сделал бы так. И все терять не стал бы ни один трезво мыслящий человек. Так что ты в лучшем случае со мной просто притормозил бы.

— Последнее недоказуемо, — дослушав всю эту чушь, реагирую я. — Ладно, предположим. А что было бы в худшем случае?

— Последнее не доказуемо, но прогнозируемо. А в худшем случае, поняв, чем вызван к Роману Лебедеву интерес матери Дианы Рыжаковой, которая — я маму, разумеется, имею в виду, — работала в Министерстве образования, то тебя поставили бы перед выбором, что либо ты быстренько сворачиваешь лавочку с ее дочерью и все сводишь на нет, либо тебя под любым благовидным предлогом лишили бы курса и выперли бы из аспирантуры. Хорошенькая цена за это «нравится», не правда ли?

— А если это речь идет о не «нравится», а о «я тебя любил»? — Вот теперь со скамейки поднимаюсь я и, чтобы лучше видеть Диану, встаю напротив.

— А ты меня любил?

— А по мне было не видно?

— Прости. Не сообразила сразу, — она театрально разводит руками и кланяется.

— Ладно, хватит. Бог с ним, — поняв, что это никуда не приведет, машу рукой. — Только знаешь мне что скажи? Ладно, мне тогда было двадцать шесть лет. Ты-то так в свои девятнадцать с этим жила?

— Как жила? А я была счастлива, — произносит она без тени улыбки. — Несмотря на все мои метании, муки совести — я заключила пари на тебя, я лгала умолчанием родителям, а это всегда страшно и сложно, — я действительно была очень счастлива, Ромка. Да, у меня был страх, этот вечный проклятый страх, что ты уйдешь, и чувство, где-то почти на кончиках пальцев, что именно твоим уходом все и закончится. И было вечное ожидание, что моя мама вот-вот снова уедет в длительную командировку, и ты все-таки познакомишься с моим отцом. И что папа поможет, и мама согласится не наводить о тебе справки и даст нам зеленый свет встречаться. И был другой страх, изъедающий мне душу, что ты никогда не полюбишь меня, и мы расстанемся, и эта любовь, так и не начавшись, рассыплется, как карточный домик. Но знаешь, что? Я была счастлива. Мне так нужен был ты. — Она зажмуривается и стряхивает с ресниц слезы.

— Диана, ну не могу я видеть, как ты плачешь, — делаю шаг к ней.

— Я не плачу, — быстро говорит она. — И не заплачу. Только ты, пожалуйста, стой, где стоишь. А потом… А потом ты знаешь, что было. Я забеременела.

— Тебе было нужно мне об этом сказать. Понимаешь? — раз она не дает мне к себе прикоснуться, я присаживаюсь на корточки перед ней. — Ты понимаешь, что скажи ты мне об этом тогда, и ничего плохого, возможно, и не было бы?

— Да, мне надо было об этом тебе сказать, я согласна, — кивает она. — И ты даже не представляешь себе, как я жалею сейчас, и жалела тогда, что я тебе этого не рассказала. Но… Рома, а можно начистоту? — она осторожно укладывает на своих коленях ладони и кончиком указательного пальца дотрагивается до моих. — Ты тогда мне не говорил, что ты любишь меня. Не было у нас с тобой никаких планов и обязательств. Не было ничего, кроме искреннего желания встречаться и быть вместе ровно столько, сколько получится. И я это приняла. И если бы я сказала тебе, что я беременна, то ты… Что бы ты сделал?

— Пошел бы к твоей матери. — Сидеть неудобно, и я встаю.

— Ну да, я так и думала, — она трет лоб. — Ты бы пошел к ней, а она заставила бы тебя жениться на мне. Вернее, она очень вежливо намекнула бы тебе на это. И одно дело, если бы ты сам этого хотел, и был к этому готов, и сам инициировал это, а другое — если бы тебя поставили перед фактом.

— Диана, я тебе повторяю, я хотел на тебе жениться, — начинаю терять терпение я. Честное слово, ощущение, что мы опять начинаем блуждать по кругу.

— Ромка, — она умоляюще глядит на меня, — я-то, прости, откуда от этом знала? У меня что, по-твоему хрустальный шар был в руках, твои мысли читать? Ты молчал себе в тряпочку. Ну и я тоже… молчала.

— Навязываться не хотела? — Я злобно гляжу на нее.

— Считай, что так. У меня, знаешь ли, тоже гордость есть. И была. — Она отворачивается и прикусывает губу.

«Рома, я не буду за тобой бегать…» — моментально всплывает в моей голове сказанное ею семь лет назад. «Ох, дурак я. Ну и дурак, — думаю я, принимаясь растирая ладонями лоб и щеки, — ведь с ее гордостью этой все сразу было понятно».

— Ладно, я понял. Я виноват, отчасти ты, и, в общем, все мы тут хороши, — я устало опускаю вниз руки. — Лучше скажи, как эта ситуация с Панковым возникла? Что ты вроде как беременна от него, — произнести это дается мне с огромным трудом.

— Как возникла? А на мой взгляд, Лешка где-то стал заложником ситуации. Он и в какой-то степени его родители. Лешка, узнав о беременности…

— То есть про беременность он знал, да? — припечатываю я. — Ну, спасибо, — теперь я ей кланяюсь, — теперь вообще все прекрасно. И как он узнал?

— Я ему сказала.

— Еще раз поздравляю, — не удержался я. — Твой лучший друг был, видимо, тебе гораздо ближе, чем я.

— На тот момент я знала тебя от силы… — она узит глаза, — прости, сколько месяцев?

— Пять, — помолчав, нехотя признаю я.

— Сентябрь и начало октября из уравнения убери.

— С чего бы это? Или ты что, с первого поцелуя считаешь?

— А ты отталкиваешься от моего первого неуда?

Ну и как мне с ней разговаривать, а?

— Диана, — я закатываю глаза, — я тебя умоляю, давай закругляться. Что там дальше с Панковым было?

— Лешка предложил жениться на мне, — произносит она быстрой и сухой скороговоркой. — Он считал, что его родители будут не против. Наши семьи были близки, мы с Лешкой дружили, у его отца и матери были хорошие отношения с моими. Когда у меня случился выкидыш, о чем ты в курсе, и я попала в больницу, о чем ты не в курсе, то моя мама быстро сложила в голове один плюс один, и сделала вывод, что ребенок от Лешки. Ни он, ни я ее не переубеждали. И — да, — она вздыхает, — меня несколько раз посещала мысль все же сказать родителям правду, по крайней мере, объяснить маме, от кого я беременна. Но поскольку на тот момент ты меня бро… — она быстро ловит мой взгляд и исправляется, — то есть мы разошлись, я решила сначала с тобой увидеться. Но ты не звонил. Вернее, ты звонил, но я этого тогда тоже не знала, и я решила, что ты, скорей всего, не вернешься. А потом стало вообще поздно что-либо говорить маме.

— Почему?

— Потому что для тебя это сделало бы только хуже. А для меня это уже ничего не меняло. Я любила тебя, я тебя выбрала. И я выбрала свой путь. И сделала тот выбор, какой посчитала нужным и правильным в свои девятнадцать лет. На тот момент ты все еще учился в Плехановском и начал встречаться с Лизой, я видела вас вместе. Может, поэтому я, сделав очередную, а может, и самую большую глупость в своей жизни, согласилась выйти замуж за Лешку. Потом ты женился на Лизе, как мне сообщил Вексельберг, и говорить маме правду уже попросту не имело смысла. Для меня и мамы все закончилось тогда, семь лет назад. Потом умер отец. Но об этом я не хочу говорить, — она сглатывает и снова удивительно быстро берет себя в руки. — Так что мама считает, что отцом ребенка был Лешка, — очень тихо заканчивает она.

И если до этого у меня и была злость на нее, то сейчас эта злость медленно рассыпается в пепел. «Нет, ну удивительная женщина, — я гляжу на нее. — Привлекательность, красота… да что из этого? Это ж какое чудовищное самообладание надо иметь в свои девятнадцать, чтобы, боясь испортить мне жизнь, играть в молчанку с собственной матерью? И это мне ее защищать? Мне?! Куда там мне! Да я и в подметки ей не годился, с ее-то гордостью. Или с умом. Или с глупостью. Хотя… Откуда там глупость, она и не ночевала там, если она, с удивительной для ее девятнадцати точностью выстроив все уравнение, сумела еще и воплотить его в жизни. Одна. Вот только знала ли она, что цена будет такой неподъемной?»

— Знаешь, наверное, это как-то слишком высокопарно сейчас прозвучит, — помедлив, говорю я наконец то, что хотел ей сказать еще тогда, в воскресенье, — но я хочу, чтобы ты знала. Я бы с радостью поменялся с тем ребенком местами, если бы это сохранило ему жизнь.

— Я знаю. Но спасибо, что ты это сказал, — она едва слышно вздыхает.

И мы снова молчим. И в голове, как это бывает после бури эмоций и слов, сказанных один раз и навсегда, образуется пустота, которая медленно наполняется размышлениями о том, что Диана во многом права — и все-таки не права, потому что если двое людей любят друг друга, верят друг в друга и хотят быть друг с другом вместе, то чужая мораль, боязнь, что вас не поймут, и все эти страхи, которые все-таки в большинстве случаев живут лишь в нашей собственной голове, ничего, ни черта на самом деле не значат.

— У меня к тебе просьба, — помедлив, говорю я.

— Да, — она выпрямляет спину, — какая?

— Ты скажешь своей матери, то есть Наталье Николаевне, что ребенок у тебя был от меня. И ты дашь мне увидеться с ней и с ней поговорить. И я бы очень хотел, чтобы это произошло если не в эти, то уже в следующие выходные.

Новая пауза. Размышления на ее лице, сомнения и, наконец, долгожданный кивок:

— Хорошо, я скажу маме. Но только теплого приема не жди, потому что моя мама… ну, это не твоя Вера Сергеевна. Моя мама… — Диана неуверенно пожимает плечами, — в общем, ее надо увидеть, чтобы понять, о чем я тебе тут полчаса втолковывала.

— Меня будут бить? — грустно «радуюсь» я.

— Нет, хуже. Тебя будут долго и умело уничтожать, потому что, — и тут она внезапно начинает смеяться, — потому что… моя мама… видела тебя, — смех переходит в хохот, и Диану, видимо, наконец, отпускает, — по… по телевизору!

— Это когда? — немею от очередного шока я.

— Месяца два назад. Ой, не могу, — она вытирает от смеха слезы, которые, видимо, нашли выход в юморе. — Ты там какое-то пространное интервью давал, о развивающих программах… для молодежи. Мама еще сказала, что… — новый взрыв хохота, — что ты ей понравился! Ты представляешь, что с ней будет, когда она узнает, что ты… в институте… со мной? Слушай, она тебя в порошок сотрет. — Диана бледнеет.

— Ничего, разберемся, — невесело усмехаюсь я. — Я, знаешь ли, умею производить неотразимое впечатление на ряд родителей.

— Ну да. Особенно тем, что ты у нас небольшой любитель врать.

И тут я, то ли потому, что и меня отпустило, то ли оттого, что я начал до конца понимать ее суть вещей, цепляюсь сознанием за эту фразу:

— То есть, есть еще что-то, чего я не знаю?

Короткое молчание. Следом:

— Да, есть.

«Есть? Ну, здорово! Одним словом, не жизнь у меня сегодня, а именины сердца». Прямо день расстановки всех точек над «i», я бы сказал.

— Так, и что же это? — в очередной раз присаживаюсь перед ней на корточки.

— Я хочу съездить в Швецию на майские праздники. Мне нужно увидеться и поговорить с Лешкой.

От ее ответа сердце в моей груди стремительно делает кульбит. И хотя я, в общем, не трус, душа моя медленно уходит в пятки.

— Зачем, Диана? — В этот момент я ловлю я себя на том, что если в ней жил страх или до сих пор живет отголосок страха, что я уйду от нее, брошу ее или откажусь от неё, то во мне сейчас зарождается целая фобия. Потому что я НЕ ХОЧУ, чтобы она виделась с ним. Я НЕ ХОЧУ, чтобы она встречалась с ним, разговаривала с ним, и я вообще против того, чтобы она с ним общалась.

— Я хочу спросить у Леши, зачем он приходил к тебе двенадцатого февраля, — тем временем произносит она.

— Понятно. А по телефону или скайпу у него нельзя это выяснить?

— Нет, нельзя.

— Почему?

— Потому что он может соврать, а я хочу видеть его глаза.

Ну и что мне делать сейчас? Попросить ее не разговаривать с ним? Сам, можно сказать, две недели назад предложил ей это, осел я и дурак я. Запретить ей ехать к нему? А она у нас, к сожалению, совершеннолетняя! И при всей ее любви ко мне я буду послан, потому что ей не пять лет, она давно живет своим умом и прекрасно, как только что выяснилось, справляется со всеми трудными жизненными обстоятельствами. «Подключил бы я ее мать, Наталью Николаевну, — думаю я, — но, к сожалению, я не знаю ее».

Мда, Рыжакова, задала ты мне очередную задачку. Бывший муж, бывшая жена, встреча, чтобы поговорить — и я, по факту (пока оставим в покое любовь и чувства) любовник. Из планов — жить вместе, долго и счастливо. Из настоящего — знакомство продолжительностью в восемь месяцев, если считать и этот год. А из обязательств — ничего, кроме добровольного желания быть вместе.

— Тогда у меня к тебе еще одна просьба, — начинаю я и встаю. — Можно тебя попросить?.. — говорю, чего мне хочется.

— Понятно, — она хмурится. Потом кивает: — Впрочем, я так и думала, что этим закончится. Скажи, а у тебя загранпаспорт есть?

— Есть.

— А виза в ЕС есть?

— Сделаю. Я же как-никак на работаю ТВ, — хмыкаю я.

— А Юля вписана в твой загранпаспорт?

— А тебе зачем? — не понимаю я.

— Потом скажу, сначала ответь.

— Да, вписана.

— И ты не будешь встревать в наш с Лешкой разговор?

— Нет, я не буду встревать.

— И ты не будешь мне мешать встретиться с ним?

— Нет, я не буду тебе мешать.

— И ты дашь мне увидеться с ним один на один?

— Да, я же сказал.

— Тогда у меня к тебе тоже просьба: ты возьмешь с собой Юлю.

— Ладно, я возьму с собой Юлю, — подумав, соглашаюсь я и исправлюсь: — Вернее, мы возьмем с собой Юльку.

— Хорошо, тогда я согласна. — В этот момент, она, кажется, даже повеселела. Впрочем, эта хитрость шита для меня белыми нитками. Очевидно, у нее был (или появился, не важно), какой-то свой план выяснить у Панкова, зачем он приходил ко мне двенадцатого февраля. А чтобы я не вклеился в их разговор и попутно не свернул шею этому придурку, она решила гарантированно занять меня походом по Стокгольмским местам с Юлькой. «Ну и кто тут из нас фокусник и манипулятор, если говорить в ее терминах?» — думаю я.

Вместо этого прошу:

— Слушай, тогда у меня последняя просьба.

— Рома, не многовато на сегодня? — она смеется.

— Нет, в самый раз. Давай поднимемся ко мне? На улице холодно, а мне надо еще кота покормить, иначе он полдивана сгрызет. А ты посмотришь, как я живу. А то как-то не по-людски у нас получается. Я у тебя пол в квартире уже протоптал, а ты еще ни разу у меня не была.

Долгий взгляд, очередное сомнение на лице — и вполне, кстати сказать, прогнозируемое:

— А твоя мама сейчас дома? Просто, — она оглядывает себя, — я сейчас не для гостей одета.

— Нет, Вера Сергеевна отдельно живет. Кстати, Юлька сейчас у нее.

— Жаль. Я по ней, если честно, очень соскучилась…

«Это радует».

— …И разговаривать с ней, кстати, иногда интересней, чем с тобой, — тут же добавляет она ложку дегтя в бочку меда.

— Это еще почему? — слегка обижаюсь я.

— Эмоции более радостные. Юля на летнее солнце похожа. Жаль, что Лиза так… Ну, ладно, — она вздыхает, — неважно. Пошли. Мне про этого вашего необыкновенного кота Юля столько рассказывала, что мне самой посмотреть на него уже хочется.

«Но вот вроде и разобрались», — с облегчением думаю я, когда она подает мне руку. Я помогаю ей встать, и мы направляемся к моему дому».

2

Диана

«Воскресенье, восемь утра и моя квартира. Я лежу на кровати и смотрю на Ромку, который спит со мной рядом. Жар его тела, который чувствуется, даже если не прижиматься к нему вплотную. Обнаженное сильное плечо, выпутавшееся из-под одеяла. И рука с длинными худощавыми пальцами, которая свесилась (приподнимаюсь на локтях, чтобы проверить) чуть ли не до пола. Возникает ощущение, что если Ромка сейчас неловко пошевелится, то весь окажется на полу.

— Ром, Рома, — перегнувшись, осторожно тяну его к себе за плечо. Он, что-то пробормотав, быстро переворачивается лицом ко мне, и его горячая ладонь оказывается у меня под грудью. Большой палец его руки машинально делает плавный круг, и я, непроизвольно издав вдох, прикусываю губу (боялась его разбудить). Тем временем Лебедев, пободавшись лбом о мой подбородок, как кот, продолжает безмятежно спать. «Как кот…» Стараясь не рассмеяться, беру его ладонь и перекладываю себе на солнечное сплетение, то есть на более безопасное место.

Их с Юлей кот, это шедевр, конечно. Не успели мы переступить порог Ромкиного дома, а я, как нацист чистоты, бросить взгляд на пол (появилась у меня такая привычка лет шесть назад, когда я начала жить одна), как в прихожей возникло здоровенное и вдумчивое, судя по выражению глаз, существо килограммов в восемь. С первого взгляда кот-здоровяк походил на образец серьезности, независимости и сдержанности. Вместе с тем было видно, что котевич активный и любопытный. Посмотрев на Ромку глазами виски, кот, как мне показалось, многозначительно хмыкнул. Затем перевел задумчивый взгляд на меня, оценивающе пожевал усами (по крайней мере, выглядело это именно так) и хлопнулся попой на одинокий тапочек, лежащий в прихожей, с таким видом, словно спрашивал: «Так, ну и кто у нас здесь?»

— Господи, какой ты хорошенький, — не в силах справиться с собой, простонала я и опустилась на корточки. — Ром, — оборачиваюсь, — а погладить его можно?

— Можно, он не кусается. — Ромка в этот момент быстро оглядывает прихожую: — Интересно, а где второй матушкин тапок?

— Ром, не надо, мне и так хорошо, — сообразив, что тапки, когда найдутся в комплекте, будут предложены мне, протестую я и тяну руку к коту.

— Да перестань, — Ромка морщится, — прекрати стесняться.

Я не стесняюсь. Просто помню, что когда ты в гостях, лучше сохранять гостевой этикет, а не носить обувь хозяйки.

— Диана… — в голосе Лебедева появляются настойчивые ноты.

— Я прекрасно похожу в носочках, — обещаю я и, пошевелив пальцами, пытаюсь подманить к себе кота. Британец, подумав, подается ко мне. Провела кончиком пальца по серому плюшевому темечку. Кот в ответ блаженно зажмурился. Осмелев, почесала ему за ушком, и из кота раздалось утробное, набирающее обороты, урчание, напоминающее рокот хорошо отрегулированного движка компактного автомобильчика.

— Ром, а как его зовут? — смеюсь я.

— Шерхан.

— Как? — не поверила я.

— Шерхан. Юлька так назвала.

— Да? Прикольно. Но… — («Говорить или не говорить? — думаю я. — С одной стороны, неудобно, и как окрестить кота — это, в общем, дело хозяйское. А с другой, так и просится на язык назвать кота другим именем.») — Но знаешь, — все-таки решаюсь я, — этому коту больше пошло бы имя Ми…

— Митя, — подхватывает Ромка, и мы заканчиваем фразу одновременно.

Я улыбаюсь. Лебедев смеется. Кот, поглядев на меня, как мне кажется, ухмыляется, встает на ноги, и пока Ромка издает возглас:

— О! Вот и тапочек Веры Сергеевны нашелся, — бодает меня головой под руку. После чего разворачивается и, подняв хвост, трусит вперед по коридору.

— Куда это он? — разочарованно гляжу вслед коту.

— На кухню. Есть просит. — В этот момент кот действительно заворачивает в одну из комнат. — Давай, я раздеться тебе помогу, — и Ромка, галантно подхватив меня под локоток, тянет меня наверх, чтобы я поднялась с корточек.

Секунда — и мы оказываемся лицом к лицу. Мой взгляд фокусируется на его улыбке. Зацепив краем зрения ямочку на его щеке, я снова съезжаю глазами на ровную полоску его зубов. Лебедев, едва слышно вдохнув, перехватывает меня за талию и подтягивает меня к себе ближе. Я чувствую его дыхание, пока он, не сводя с меня глаз, намеренно неторопливо развязывает на мне пояс пальто, лишенного по фасону пуговиц, и распахивает его полы.

— Знаешь, я очень рад, что ты ко мне пришла. — Его ладони ложатся на мою талию.

— Ты хотел кота покормить, — напоминаю я.

— Хотел. — Горячие пальцы осторожно приподнимают мою черную водолазку и начинают плавно кружить по моему крестцу и у ямочек над ягодицами, отчего внизу живота завязывается тугой узел истомы.

— Ну так покорми.

— Сейчас покормлю. — Но движение пальцев не прекращается, медленно и упрямо стягивая меня в поднимающуюся волну желания. Поддавшись порыву, я встаю на носки и зарываюсь ладонями в его густые мягкие светлые волосы, и он вдруг одним резким и сильным движением поднимает руки к границе моих лопаток. Словно в контрасте, пальцы, лаская, поглаживают мою обнаженную кожу, скользят по ребрам, переходят на талию и снова отправляются в кружение по моему крестцу, и из моего горла вытекает едва слышный стон, а по спине начинают бегать мурашки.

— Ты моя. — Его тихий шепот разливается у меня в груди и, кажется, цепляет собой каждую клетку тела.

— Рома…

— Я люблю тебя.

И я, махнув рукой на последствия (я в его квартире, и если один из нас сейчас не остановится, мы точно займемся любовью), ищу его губы. Он отвечает, но углубляет поцелуй, и я чувствую вкус его рта и сладкий привкус своей помады.

— Сейчас… — Оторвавшись от меня, он пытается что-то сказать, и я вижу биение артерии у него на шее и ощущаю грудью, как начинает бешено частить его пульс, когда я поглаживаю его запястья.

Тут за моей спиной раздается глухой хлопок, как это бывает, когда ты плечом закрываешь дверцу деревянного шкафчика, следом — оглушительный звон посуды (от чего я, вздрогнув, моментально пришла в себя, и что навеяло мысли о заключенных, барабанящих мисками о прутья решетки) и, наконец, пронзительный вопль кота:

— Мяу! — прозвучавший, как «Помогите!»

Ромкины руки замирают у меня под грудью. Я, не сдержавшись, фыркаю. Спрятав лицо у него на груди, смеюсь:

— Ничего у тебя не получится.

— Твою мать, ну что за жизнь у меня, а? — Через секунду Ромка и сам начинает смеяться. Аккуратно возвращает на законное место мою водолазку и, перегнувшись через мое плечо, кричит коту: — Фу! — Новый звон миски. — О черт. Да иду я, иду!

Тем не менее, сначала он помогает мне выпутаться из пальто. Твердым кивком головы указывает мне на тапочки и уже спокойным голосом предлагает мне осмотреться. Спохватившись, добавляет, что ванная и туалет прямо по коридору, и, стаскивая по дороге ветровку, направляется в кухню к коту.

Что еще было в тот вечер?

При мысли об этом я поднимаю вверх правую руку и в сотый раз за это утро рассматриваю кольцо. Кольцо надето на мой средний палец (просто кое-кто ошибся с размером. А может быть, мои пальцы за семь лет похудели). Небольшой рубиновый камень лежит в листиках белой эмали и напоминает собой (тут я снова смеюсь про себя) клубничину. И хотя этот «кое-кто» уверял меня, что огранка камня называется кабошон, намек на мою страсть к этой ягоде был мне понятен. Но, кажется, ничего лучше этого кольца никогда не смотрелось на моей руке…

Его, конечно же, мне подарил Ромка. Остается рассказать, как именно он его подарил.

Пока он кормил кота (то есть, отчитывая кота, накладывал ему в миску корм в то время, как кот, помалкивая, весело крутился у него под ногами), я немного прошлась по квартире (огромная, светлая трешка с прекрасным видом на парк), заглянула в ванную и, поплутав в коридоре, завернула в гостиную (если судить по размерам этой комнаты, большому, занимающему всю стену, дивану и еще более нечеловеческих размеров плазме, висевшей на противоположной стене). Остановилась напротив окна и замерла, разглядывая игрушки Юли, рассаженные на подоконнике. В это время в недрах квартиры раздалось очередное хлопанье дверцами шкафа, затем Ромкины шаги и, наконец, его голос:

— Диана, ты где?

— Я? — осмотрелась, заметила сеть колонок. — В комнате с кинотеатром.

— Понял.

Ромка появился с кривоватой улыбкой, за которой часто прячет неловкость. Посмотрел на меня, окинул взглядом комнату. Взъерошил волосы:

— И как тебе здесь?

— Мне? Нравится.

А мне и правда здесь нравилось, хотя в квартире все было сухо и лаконично, и как-то уж чересчур по-мужски, если не считать Юлину детскую. В каждой комнате — пара-тройка шкафов-купе и удобные кресла. Здесь, в гостиной — журнальный стол, торшер и книги. Коврик бы какой постелить на пол. На низком шкафу у плазмы хорошо бы смотрелась гладкая белая ваза с тюльпанами. Пара ярких подушек так и просится на диван, разбавить мебель темного цвета. Но не будешь же говорить об этом хозяевам, а хозяева здесь Рома и Юля — не я.

— Если нравится, то переезжай к нам. Ко мне, — вдруг предлагает он.

— Сразу и с чемоданами? — я смеюсь. — Нет, Ромка, я так не хочу.

— Почему?

— Потому что не собираюсь обводить кружками все станции метро. Никогда так не делала и начинать тоже не собираюсь.

— Какие станции, мы с тобой на одной живем, — не понимает он.

Приходится рассказать Ромке одну историю, которая в свое время дала мне пищу для размышлений и которую три недели назад я поведала за обедом в «Останкино» Рите и Саше Аасмяэ, после чего Саша задумчиво улыбнулась, а Рита, громко расхохотавшись, показала мне большой палец.

Начинается эта история с того, что лет пять назад работала у нас на бирже некая Таня, моя ровесница, довольно симпатичная девушка, которая прославилась тем, что на каждое подобное полушутливое предложение «переезжай» тут же паковала свои чемоданы, запирала квартиру и с мыслью «скорей, а не то он передумает!» отправлялась к любовнику. Понятно, что данная мысль Таней вслух не озвучивалась, но в эти дни настолько явственно читалась у нее на лице, что наши биржевые остряки окрестили ее не иначе, как «хватай мешки, вокзал отходит». Так вот, переехав к избраннику, Таня первым делом раскладывала свои вещи в его квартире, следом приводила «в порядок» его жилье («то переставить, здесь передвинуть, а это выкинуть»), стряпала кучу полезной домашней еды, подчеркивая, что «рецепты от мамы» и начинала исправлять молодого человека («не те друзья», «не так живешь» и «вообще, когда мы поженимся…»). Понятно, что молодой человек в какой-то момент начинал воспринимать Таню, как пятерик, вкатанный ему судьей с лишением всех прав и свобод. Как понятно и то, что в один прекрасный день Тане предлагалось собрать чемоданы и вернуться к себе домой. И у Тани наступал эскалатор разочарования, периодически озвучиваемый Таней в курилке: «Представляете, не оценил», «свинья и подлец» и, наконец, убивавшее меня наповал, «я никогда не выйду замуж!» Коллапс отступал, когда Таня знакомилась с очередным молодым человеком. Далее история повторялась от момента «ну, типа, переезжай ко мне» до «съезжай от меня, ради Бога». Ясно, что молодые люди Тани жили в разных районах Москвы и, следовательно, рядом с разными станциями метрополитена.

И вот когда Таня однажды решила поделиться со мной своей любовной трагедией («Слушай, я уже десяток перебрала» и «Почему они все несерьезно ко мне относились?»), я пошутила, что если она будет и дальше путешествовать с чемоданами, с готовностью отзываясь на каждое подобное предложение «переезжай», она скорей обведет кружками все станции метро, чем заведет нормальные или как она сама говорит, «серьезные» отношения.

— И что Таня тебе ответила? — дослушав историю, смеется Ромка.

— Да ничего, — пожимаю плечами я. — Она на меня обиделась и больше со мной эту тему не развивала. Но факт остается фактом, Ром. Подобные переселения с чемоданами не для меня. Никогда этого не делала и делать не буду. У меня свое жилье есть. А не было бы, жила у мамы. Я тебе не турбюро и не бомжик, — я фыркаю.

— Рыжакова, — Лебедев мгновенно перестает улыбается, — я даже не знаю, мне на тебя молиться или, честно, тебя убить? Кто тут о подобном переселении говорит?

— А о чем ты говорил?

— Вообще-то, я предлагал тебе пожениться.

— Ром, а мы сколько с тобой знакомы? — стараясь не вестись на слабость, образовавшуюся после этого предложения в моих ногах, прищуриваюсь я.

— Восемь месяцев. Тебе этого мало?

— Ром, Ромочка, — подхожу к нему, — давай мы не будем ругаться? Я тебя правда очень люблю и мне действительно очень приятно, что ты это мне предложил, и я совершенно не хочу с тобой препираться, особенно у тебя дома, но давай мы отложим этот разговор хотя бы до сентября, когда у нас год с тобой будет? А для начала давай мы хотя бы с Юлей на эту тему поговорим. И с твоей и моей мамами разберемся.

Я хочу за него замуж, очень. Но еще больше я хочу вернуться к его предложению с чистым разумом и душой, когда все проблемы, включая Лешкин приход к нему двенадцатого февраля, будут уже за спиной. И выйти замуж я тоже хочу с чистым сердцем.

— До сентября, говоришь? — Ромка прищуривается. — Мда, символично. Но, может, это тебя подтолкнет?

Не понимая, куда он клонит, наблюдаю, как Лебедев отправляет руку в карман, с секунду копается там, что-то оттуда достает, после чего протягивает мне ладонь и раскрывает ее. В центре ладони лежало кольцо, то самое… Ромка когда-то меня уверял, что оно простое, но для меня оно было самым потрясающим из всего, что я когда-либо видела.

— Это… это то самое кольцо, которое ты купил тогда, еще в институте? — Я перевожу взгляд на Ромку и снова смотрю на кольцо. В горле появляется влажный комок, в груди сжимается, и следом разливается такое тепло, от которого хочется зажмурить глаза, лишь бы удержать это счастье. И я действительно сейчас счастлива. Но о счастье не говорят — им наслаждаются. И я пытаюсь удержать это счастье, рассматривая кольцо — и боюсь до него дотронуться. Кажется, прикоснись я к нему, и счастье растает.

— Да, то самое. Я забрал его из квартиры Веры Сергеевны. Хотел отдать тебе еще две недели назад. — Кольцо продолжает лежать в его раскрытой руке.

— Почему же не отдал? — Я поднимаю глаза на Лебедева, который, кажется, нервничает.

— Хотел сделать это у себя дома. Как тогда… помнишь? — и он, окончательно смутившись, отводит взгляд. Как мальчишка.

Я никогда не видела его таким и, может, таким уже не увижу, но счастье поднимается на Эверест и рассыпается звездами в этой комнате.

— Ромка… — Окончательно растрогавшись, я утыкаюсь носом в его плечо, сжимая пальцы вокруг его ладони с кольцом.

Так и стоим, вместе. Он молчит. Я слушаю ритм его сердца и вдруг понимаю, почему люди воспринимают обручальные кольца как залог вечной любви. Хотя любят так, как все мы — столько, сколько у нас получится. А, может быть, я лгу себе, потому что это слишком сладко, осознавать, что любовь, которая началась у нас тогда, семь лет назад, теперь уже навсегда. Навечно.

— Ты будешь его носить? — тихо произносит Ромка.

— Да. Да, конечно, — обещаю я.

— Отлично. Я рад. — Он, кажется, переводит дух. Я поднимаю голову. Мы переглядываемся и смеемся.

И был его взгляд, и поцелуй, такой же бережный, как и тогда, когда он в первый раз привел меня к себе, чтобы сделать своей. Такой же бережный, как и в тот день, когда он смотрел на меня, словно пытался навсегда запомнить момент, за которым начиналось будущее. И был поздний вечер, и расстеленная постель, и даже кот, который попытался на нее взгромоздиться, но был молча, одним движением руки, выставлен Ромкой из комнаты. Только я не осталась у него ночевать, и он пошел меня провожать, сердито ворча по дороге:

— Знаешь что? Однажды ты все равно у меня останешься. Я тебя уломаю. Надоело мне, как поезд в метро, туда-сюда от тебя и к себе бегать.

Отвернувшись, прячу улыбку. Лебедев, усмехнувшись, на ходу обнимает меня за плечи. Он знал — он, конечно же, знал — что я бы осталась, если бы хотела обвести кружком станцию рядом с ним, а не жить с ним. Он всегда понимал эту разницу.

К слову, моя мама тоже оценила кольцо.

При мысли о маме я резко мрачнею. Честно, сначала все было просто ужасно. Маме я рассказала правду о своих отношениях с Ромкой, приехав к ней уже на следующий день после нашего с ним разговора. Выслушав меня, мама разрыдалась так бурно и отчаянно, что я, потеряв ориентиры, какое-то время смотрела на нее с немым ужасом и чувством едкой горечи, потому что она никогда при мне так не плакала.

— Мам, не надо! — отмерев, умоляю я и, оторвавшись от кухонной стойки, бросаюсь к ней.

— Я была плохой матерью? — мама даже не вытирала слезы, и они катились у нее по щекам, по дрожащим губам, каплями падая с подбородка. — Неужели бы я никогда не гордилась тобой, чтобы ты не сделала? Я старалась… Я так хотела… Диана, почему ты молчала? Разве я тебе враг, скажи?

Объяснения, сбивчивые, потому что ты просто не знаешь, как утешать в таких случаях, но раз за разом повторяешь, что все не так, потому что ЭТО ТЫ виновата.

— Причем тут «ты виновата», если причина того, что ты сделала, во мне, видимо? — Мама воробышком съеживается на кухонной табуретке, и у меня сводит сердце от жалости.

— Мама, я все равно тебя очень люблю, — пытаюсь обнять ее.

— О господи, — и мама, вцепившись в мои руки, скрещенные у нее на груди, снова скатывается в рыдания.

Вывести ее из этого ужасающего состояния самобичевания помогли только мои слова, что я никогда бы не сделала так, если бы это случилось сейчас (хотя, понятно, что даже сейчас, случись это снова, ты поступила бы также). Но мама хотя бы начала вытирать слезы.

— Ты меня тоже, конечно, прости, — оттерев ладонью глаза, мама морщится, заметив размазанную у нее на руке тушь. — Я знаю, какой у меня характер, и что я, видимо, не оставила тебе выбора, но… — мама поднимает глаза на меня, и — жестко: — Но вот теперь я точно хочу его видеть.

— Кого, Лешку или Ромку? — на всякий случай уточняю я.

— Ромку твоего! — новый взрыв плача.

— Ну хочешь, мы в субботу к тебе придем? — присев на корточки, я глажу ее плечи, руки, колени, как в детстве, когда она утешала меня. Только теперь мы с ней поменялись местами.

— Хорошо, приходите, — и мама, всхлипнув, перестает плакать.

Так что в эту субботу, то есть вчера, мы отправились к ней. Начало визита прошло ровно так, как я и предсказывала Лебедеву. Звонок в дверь, я мнусь, теребя в руках тесемки коробки с тортом. Ромка, поглядев на меня, толкает меня локтем и шепчет:

— Да ладно тебе, прекрати. Все будет нормально.

— Ром, — вздохнув, также, шепотом отзываюсь я, — ты себе просто не представляешь, во что ты ввязываешься и…

Договорить я не успеваю, потому что за дверью раздаются уверенные, я бы даже сказала, собранные шаги, дверь распахивается — и добро пожаловать, дорогие гости и грешники! — на пороге стоит моя мама.

Прическа, волосок к волоску. Полный макияж (очень красиво, честно), элегантное, но уместное для дома платье («Та-ак, — думаю я, — начинается…»), туфли-лодочки на плоском каблуке, легкий запах духов и резковатое:

— Ну, заходите.

— Мам, привет, — выстреливаю я. — Ты прекрасно выглядишь.

— Здравствуйте, Наталья Николаевна, — преспокойно добавляет Лебедев.

— Здравствуй, Диана. — Недовольный взгляд на преподнесенный Ромкой букет: — Это лишнее. Тем не менее, спасибо. Вы Роман? Здравствуйте.

Пока мы снимаем верхнюю одежду, Ромка машинально осматривается. Мама коршуном перехватывает его взгляд:

— Прошу к столу. А руки, — легкий кивок подбородком на левую по коридору дверь, — можно там помыть. Полотенца, разумеется, чистые.

То есть помни, гость дорогой, что ты практически дома, раз тебя сюда привела моя дочь, но не забывай, почему она тебя сюда привела.

Прихватив Ромку, на которого мама продолжает смотреть ястребом, видимо, раздумывая, куда ей его для начала клюнуть, отправляюсь с ним в ванную.

— Ром, если хочешь сбежать, я могу сказать, что меня вызвали к пяти на работу, — шепчу я, уловив момент, когда мама исчезает в гостиной. А меня, кстати сказать, и правда вызывали. Сверхурочная, знаете ли.

— Честно? — он, поддразнивая, показывает мне в зеркало язык. — Не-а. Не хочу.

«Слава Богу», — думаю я. Вымыв руки, идем к столу. За столом мама, для начала пожелав всем «приятного аппетита», с места в карьер начинает:

— А знаете, Роман, я навела о вас справки у декана. — И пауза в ожидании Ромкиной реакции.

Я сглатываю:

— И… и что он сказал?

«Спокойно, спокойно», — бросает на меня быстрый взгляд Лебедев.

— Что сказал? — мама прищуривается, машинально пододвигая Ромке хлеб, — сказал, что Роман Лебедев был лучшим на курсе. — И после этого опять бум Ромке в лоб: — Причем добавил, что Роман Лебедев вел третий курс, на котором училась моя дочь, если я не в курсе. — Еще одна пауза, которую я заполняю тем, что со стуком кладу на стол вилку, а Ромка тем, что, задумчиво поглядывая на маму, продолжает жевать салат.

Поняв, что Лебедева просто так не возьмешь, мама слегка изменяет курс, как заходящий на толщу льда атомный ледоход:

— Роман, а чем вы занимаетесь, когда не даете интервью о развивающих программах для молодежи?

— Я? А я, Наталья Николаевна, в телецентре работаю. Кстати, в целом там интересно. — И Лебедев, не дав маме времени опомниться и вставить слово, начинает безмятежно рассказывать ей про сетку вещания, про сериал, который снимается у них на канале. Увлекшись описанием процесса съемок, мама слегка улыбается. И только я слегка отдышалась, как мама опять — бум с места в карьер:

— А с Дианой моей вы как познакомились?

И меня практически швыряет в краску, когда я соображаю, что забыла рассказать маме историю про Воробья и мои свистульки.

Но этот не-любитель врать, не моргнув глазом, говорит маме, что влюбился в меня с первого взгляда («Чего, чего?» — невольно развеселилась я.) Еще о том, что боялся ко мне подойти, потому что умница и красавица (здесь я, ошарашенная, даже перестала намазывать бутерброд). Еще о том, что, к сожалению, был молод тогда и поэтому, не разобравшись в чувствах, отпустил меня (странно, но с мамой это почему-то проехало). Что потом был женат (здесь мама ощутимо напряглась), но развелся, когда понял, что для жены брак — иллюзия (тут маму начало отпускать), но счастлив, что от брака есть дочь, и что мы с Юлей друг другу нравимся. Но очень хочет, чтобы у нас с ним были дети, если я, конечно, этого хочу. Но только в том случае, если мы будем женаты (тут слегка напряглась уже я, зато маму окончательно отпустило).

И в общем, всем закончилось хорошо, как прогнозировал Ромка. Вышли мы от мамы уже фактически парой и с ее, можно сказать, благословением, раз она предложила Ромке, поглядывая на мое кольцо, бывать у нее «почаще с моей Дианой».

Размышления о том, что «почаще», видимо, наступит уже в следующие выходные, поскольку мама, подпав-таки под Ромкино обаяние, теперь сделает все, чтобы соединить нас, прерывает трезвон заведенного на девять утра будильника.

Лебедев моментально открывает глаза. Пытается сфокусировать на мне взгляд, но пару раз, еще не до конца проснувшись, сонно хлопает ресницами.

— Да, — грустно киваю я, — да, да, да. Это я. С днем рождения тебя! Желаю тебе счастья, здоровья, любви со мной, — я смеюсь, — долгой, желательно, и…

— Вот спасибо, — он, ухмыльнувшись, наклоняется, чтобы поцеловать меня, чем сбивает меня с поздравления. — А подарок? — и, не дав мне опомниться, стягивает с меня одеяло.

— Ро… Да хва… Ну дослу… — Все, сдаюсь.

— …И еще долгих счастливых лет тебе жизни со всеми твоими любимыми, родными и близкими, — продолжаю я, правда, к тому моменту уже вернувшись из ванной. — Удачи на работе. И в целом, конечно, успехов во всем. Мы все тебя очень любим и ценим. Да, слушай, Наталья Николаевна мне рано утром смс-ку прислала, написала, что она тебе вечером наберет. А теперь подъем, собирайся, — наклонившись, выуживаю из шкафа чистое полотенце и кладу его на кровать. — Через час едем к Вере Сергеевне.

— А Юлька звонила? — Рома поворачивается к мобильному, лежащему на тумбочке. — Смотри, какое она сообщение мне написала! — он смеется. — Папа, с днем варенья, но все кажу тебе дома у бабушки. Кажу, — вздыхает он.

— А ты не придирайся, — замечаю я, — ей всего пять с половиной лет.

Кстати, об этом «кажу». Юля, которая по телефону вчера полчаса взахлеб мне рассказывала, какой подарок отцу она собирается испечь вместе с бабушкой, категорически отказалась по этой причине возвращаться домой и осталась ночевать у Веры Сергеевны.

— Давай, давай, — тем временем кивает Лебедев. — Защищай ее.

Шутливый теннис словами ставится на паузу, когда Ромка, бросив взгляд на часы, рывком поднимается и, прихватив полотенце, исчезает в ванной. Возобновляется эта перестрелка словами за чашкой эспрессо на кухне. Прерывается на короткое совещание в машине (я отстаиваю право самой заплатить за цветы для его матери) и снова возобновляется, когда Лебедев начинает принимать поздравления по телефону, причем в них я интуицией женщины угадываю звонки от пары-тройки бывших дам его сердца. Раздражение заставляет меня отвернуться к окну, впрочем, фиксируя, о чем он с ними говорит и, главное, как он с ними прощается.

Но Лебедев ровным тоном каждый раз произносит:

— Спасибо. Да, все нормально. Ну все, пока, — и закрывает дисплей.

В заключении ему звонит некая Вероника. И я вздрагиваю, внезапно вспомнив увиденную мной в телецентре женщину. Умная, хваткая, очень эффектная. Она так на него смотрела тогда… При воспоминании об этом мне становится не по себе. Краем глаз кошусь на Ромку. Тем временем он благодарит Веронику за поздравления, после чего отключает телефон, переводит взгляд на меня и бросает мобильный в углубление на торпеде. И — вдруг:

— Ты… ты ревнуешь, я не пойму?

— Кто, я? — От точности вопроса я покрываюсь иголками. — Нет, конечно, — вру я, как любая нормальная женщина. — С чего ты это взял?

— Знаешь, о чем я подумал сейчас? Что мне совершенно не интересно, кто звонил тебе в день рождения и кто поздравляет тебя всегда и со всеми праздниками, — тихо произносит он.

— Да? А почему?

— Потому что я не хочу знать, кто у тебя был. И — был ли. Потому что я, например, ревную тебя.

И, как всегда, он ухитряется найти ровно те слова, которые заставляют меня для начала тяжко вздохнуть, а потом выкинуть из головы и ревность, и прочие глупости. Правда, при мысли о встрече с Верой Сергеевной я все-таки ежусь и даже оглядываюсь на букет, лежащий на заднем сидении. «Надеюсь, он ей понравится». Минуту спустя Ромка принимается развлекать меня рассказом о паре новых, еще не виденных мной передач на Ю-тьюбе, и к дому Веры Сергеевны мы подъезжаем, когда я нахожусь уже в состоянии полного душевного равновесия. Правда, при мысли о встрече с Верой Сергеевной я все-таки ежусь и даже оглядываюсь на букет нарциссов, который лежит на заднем сидении. Вера Сергеевна всегда обожала эти цветы.

Секундой позже мы въезжаем во двор ее дома, и Ромка, сдвинув на лоб затемненные авиаторы, ищет глазами квадрат, где можно оставить автомобиль. Но свободных мест не наблюдается. Ощущение, что сюда сегодня съехалась вся Москва.

— Слушай, давай вернемся на улицу перед домом мамы? Я там вроде видел подходящий зазор, — поворачивается ко мне Ромка.

Зазор, о котором он говорил, обнаруживается на другой стороне улицы, напротив дома Веры Сергеевны и между двумя «Газелями». Довольно ловко вписавшись в зазор, Лебедев выходит из машины. Высадив меня, открывает заднюю дверцу и протягивает мне наш букет. Пока он, наклонившись, продолжает копаться в салоне, раскладывая по карманам сетки то ли вылетевшую по дороге пачку салфеток, то ли что-то еще, я, машинально разглаживая замявшуюся фольгу на цветах, разглядываю светофор, который расположен шагах в двадцати от нас, и магазинчик с вывеской: «Все для шитья и рукоделия», что навевает мне немного грустные мысли о тех временах, когда мы с Верой Сергеевной были в прекрасных отношениях.

И тут я вижу пожилого мужчину.

Подтянутый, с хорошей осанкой и довольно высокого роста, он одет в вельветовый, песочного цвета пиджак и брюки в тон, и, чуть прихрамывая, направляется к светофору, рядом с которым пешеходная «зебра». Мужчина опирается на стильную деревянную палку. Причем в свободной руке он тоже держит букет желтых нарциссов, похожий на тот, что держу в руке я, а на его запястье висит цветастый пакет из тех, что обычно покупают для упаковки подарков. Но дело даже не в букете однотипных цветов (хотя нарциссы плюс нарциссы на одной улице само по себе довольно занятно), а в том, что я вдруг вспоминаю свои ощущения, когда в первый раз увидела в Плехановском Ромку. Тогда он показался мне очень светлым из-за цвета волос, из-за светлой одежды и незагоревшей, как тогда, у большинства из нас, кожи лица и рук. И что-то подобное я чувствую второй раз в жизни сейчас при взгляде на этого элегантного мужчину с палочкой.

Наблюдение кажется мне забавным, и я поворачиваюсь к Лебедеву.

— Ром, посмотри налево. Только осторожно, — тихо говорю я. — Слушай, это неприлично, конечно, но там, к светофору подходит сейчас один человек, который… в общем, не знаю, как выразить свою мысль, но он на тебя похож. Просто посмотри на него и скажи, я права?

— Да ну тебя, я такой один у тебя, — шутит он. Тем не менее, заинтересовавшись, выпрямляется, стреляет глазами налево и внезапно меняется в лице. Такое ощущение, что у него даже кожа натянулась на скулах. При этом его радужка глаз выцветает до белого, на щеках расцветает по ярко-багряному пятну, и это так похоже на гремучую смесь ярости, отчаяния и возмущения, что я просто теряюсь.

— Ром… — Я замираю, когда из Ромкиного искривленного рта впервые на моем веку с ним вылетает абсолютно непечатное выражение. Причем с такими замысловатыми оборотами, что я даже вздрагиваю. — Ром, — морщусь я, — прости, конечно, но ты в себе?

— Что? — он переводит невидящий взгляд на меня, видимо, все еще находясь там, в своих эмоциях. Зрачки его побелевших глаз пробегают по моему лицу, он резко встряхивает головой и, кажется, чуть приходит в себя. — Не понимаешь? — чужим, растерянным и надтреснутом от злости голосом произносит он. — А это мой распрекрасный отец. Да, за мат меня извини».

3

Роман

«Черт, черт, черт… ТВОЮ МАТЬ!» — мне хочется заорать в голос. Еще больше мне хочется разбежаться и прямо с разбегу врезаться лбом в припаркованную рядом «Газель», чтобы хоть чуть просветлить сознание и начать более-менее соображать. Потому что на самом деле больше всего мне сейчас хочется набрать своей хитроумной матери и без всяких экивоков на вежливость, этикет и «так нельзя разговаривать с собственной матерью» высказать ей все, до изнанки нутра, что я думаю про хитрости ее эти дурацкие, и про ее инициативы относительно встречи с моим лет дцать назад загулявшим от нее отцом. Впрочем, и дураку понятно, чем это кончится. Разразится такой скандал, что ад покажется солнечным пляжем. Так что с учетом того, к чему приведут мои вопли, самым лучшим сейчас будет молча подняться в квартиру матери, молча вытащить оттуда Юльку и на этом раз и навсегда закончить наши с матерью «доверительные» и честные отношения.

«Значит так, — кусая губы, начинаю судорожно планировать я, — сейчас под любым предлогом я оставлю Диану в машине. Нечего ей участвовать в наших разборках. После этого я иду к матери, выковыриваю от нее Юльку, а дальше Вера Сергеевна пусть как хочет, так и развлекается».

— Ром, подожди… Ты что, с отцом не общаешься? — слышу я потерянный голос Дианы.

— Что? Нет, — все еще в своих мыслях, бросаю я резковато.

«Нет, — одновременно с этим скатывается мне в голову, — оставить Диану тут просто нельзя. Не правильно, не комильфо и вообще… Черт, она же так к встрече с Верой Сергеевной готовилась. А тут этот… Ну вот как так? Мама, зачем ты так?» И вместе с этим тоскливым и бессильным «зачем?» во мне завинчивается такой тугой винт злости, что я, как не стараюсь, не могу его ни развинтить, ни выдрать. Полное ощущение, что все планы сейчас летят клочьями, а мысли оседают грязным илом внутри, не давая мне успокоиться, принять хоть какое-нибудь более-менее разумное решение — или просто взять и уехать отсюда.

«А может действительно просто уехать? — следом приходит мне в голову. — А Юлька что же, останется у моей матери с моим папашей знакомиться? Ну нет, не выйдет и не прокатит. И пока я жив, не пройдет. Потому что я своего папеньку знаю. Дай ему волю — и он без мыла влезет моей дочери в душу. Где и поселится на года. Это я на себе, можно сказать, испытал. Жил, любил его, уважал и считал, что мой папенька — чистый ангел, пока лет в тринадцать случайно не нашел забытый им у матери паспорт. А заглянув в него (интересно же!), обнаружил, что у нас с ним фамилии разные. Вот тогда я сообразил, почему он не живет с нами. Правда, мать долго пыталась уверить меня, что эта она не хотела за него замуж. Типа он по ее мнению для семейной жизни не создан и все такое. Ага, да. Я — верю. Впрочем, не важно, во что я верю. Сейчас важно понять, что мне делать, что делать?.. Значит, так, — секунду спустя начинаю по новой планировать я. — Для начала возвращаемся к плану «Б». То есть я и Диана сначала в темпе и быстро переходим через дорогу и идем к моей матери. А дальше квартира матери, вынимание Юльки оттуда и домой к нам. Втроем. А я к тому времени уже успокоюсь, приду в себя, и мы отлично проведем этот мой ДОЛБАННЫЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ!»

— Лебедев, что происходит? — между тем настойчивей спрашивает Диана, пытаясь поймать мой взгляд, перебегающий с дома моей матери на поток машин, которые продолжают нестись по дороге.

— Ничего. Не бери в голову, — практически речитативом отбрыкиваюсь я. Но она меня просто не слушает:

— Слушай, ну перестань. Прекрати. Давай ты хотя бы повернешься к отцу, а еще лучше подойдешь к нему. Ромка, нельзя же его игнорировать. И кстати, — вдруг смущенно замечает она, — он… то есть твой папа тоже тебя увидел. И, по-моему, он сейчас к нам направляется.

«Плевать я на это хотел», — по новой моментально ожесточаюсь я. И тут мне, видимо, окончательно сносит башню.

— Диана, послушай меня, — я разворачиваюсь и гляжу ей в глаза, стараясь не замечать папеньку, застывшего у светофора с мертвенно-бледным лицом и, видимо, ошеломленного моей реакцией на него. — Я тебе дома все объясню. А если кратко, то я с ним не общаюсь, потому что мои мать и отец никогда не были расписаны. И если бы не моя мать, то я бы сейчас был незаконнорожденным. И вот этого я ему никогда не прощу.

Но самое удивительное заключается в том, что я и сам не знаю, почему я ей в этом признался. Об этой странице моей жизни никто не знал. Я выжег, я выкинул, стер этот файл из памяти. Но то ли я только что находился на самой высокой точке своего эмоционального напряжения, то ли в тот момент времени мне действительно было все равно, говорить ли ей это или не говорить — но мне и в голову не пришло подумать о том, во что с точки зрения развития наших с ней отношений может вылиться мое признание.

И вот я стою, смотрю на нее и пытаюсь понять, почему же я ей это сказал? И до меня вдруг доходит потрясшая меня своей простотой истина, что дело не в злости и даже не в том, что я потерял над собой контроль, а в том, что Диана по сути всегда оставалась для меня моим самым надежным якорем. Она — не Юлька, не мать, а она. И то, что я есть, со всеми моими минусами и недостатками, и то, как я жил, стараясь стать успешней или надежней, я всегда соизмерял только с ней, не пытаясь при этом казаться ей ни лучше, ни хуже, чем я есть или был. Да, до нее и после нее у меня были другие женщины. Кто-то влюблялся в меня, в кого-то влюблялся я. Я кого-то влюблял в себя, пытаясь завоевать. А завоевав, тут же начинал борьбу за легкие и свободные отношения. Нет, измен в этом конкурсе влюбленностей не было. Я моногамен, но пресыщался я быстро. Меня нужно было заинтересовать, а не пытаться удерживать. Диана была моногамна, такой и осталась, но она независима, и внутри у нее целый мир. Она как Вселенная, в которой я вечный исследователь. Может, поэтому мы с ней не смогли друг без друга. И с другими мы не смогли. Просто это — любовь. Любовь, где все по любви, и другие вам не нужны.

В это время Диана, растерянно посмотрев на моего отца, переводит взгляд на меня. Секунда, другая — и она вдруг с таким нажимом берет меня за руку, что меня как-то сразу и вдруг отпускает.

— Я тебя очень прошу, — вздыхаю я, — не смотри на него.

— Хорошо. Только, знаешь…

И тут я слышу хриплый растерянный голос отца:

— Ромка!

Решение вызревает мгновенно. Я перекидываю взгляд на светофор, но там все еще горит красный. Но в потоке машин вдруг появляется безопасная брешь. Перехватив кисть Дианы так, чтобы крепче переплести с ней пальцы, прошу ее:

— Давай, приготовься и за мной, — и буквально продергиваю ее через дорогу.

Тротуара на противоположной стороне мы достигаем секунды за две. И я с облегчением выдыхаю, потому что за нами отец не пойдет. Он не успеет. Лет тридцать назад, мне тогда было четыре, он ухитрился на какой-то стройке повредить себе голеностоп. И хотя мать долго гоняла с ним по врачам, это не помогло. С тех пор он ходит с палкой, что, как ни жаль, добавляет ему импозантности.

И тут позади раздается душераздирающий визг шин, следом короткий крик и стук. Жуткий стук, характерный при падении человеческого тела.

Догадка… нет, она даже не прошивает меня. Она заставляет меня обездвижить, онеметь и обезножить. Нет эмоций. Нет ничего. Есть лишь звенящая и страшная пустота, потому что в короткой крике я узнал голос отца.

Много позже, когда я раз за разом прогонял в голове этот момент и то чувство неимоверного страха, потрясшее меня до основания, я вспоминал только одну-единственную мысль, которая пришла мне тогда в голову: «Все, что угодно, только не умирай. ПАПА, НЕ УМИРАЙ!»

Но все это будет уже потом. Как и другие мысли, которые тоже пришли мне в голову: «Не успел помириться с ним. Ни разу не нашел времени, чтобы ему позвонить и просто, как в детстве, сказать, что люблю. Что он был нужен мне. Что для него я сделал бы все. А теперь уже поздно».

А сейчас я ловлю себя на том, что, выдохнув:

— Папа! — (позже выяснилось, что я орал на всю улицу) — я срываюсь с места и, не чуя под собой ног, в бешеном, нечеловеческом темпе несусь туда, где стоит «Тойота», и метрах в пяти от нее лежит мой отец.

— Вставай. Ты жив. Ты — жив, ты слышишь меня? Ты жив, — сползаю на колени, на асфальт рядом с его неподвижным телом. Трясущимися пальцами, которые меня не слушаются, пытаюсь отвернуть ворот рубашки отца, чтобы нащупать на шее пульс. Лишь бы нащупать пульс. И сам, кажется, начинаю дышать, увидев, как на его бескровном лице открываются бледно-голубые глаза. Отец пытается сфокусировать на мне взгляд, и я обессиленно сажусь на асфальт. Рядом с ним.

— Ромка… — едва слышно шепчет отец.

— Ты охренел? — бормочу я, а может ору. — Нет, ты скажи мне, ты в конец охренел? За каким чертом ты отправился за мной на эту дорогу? — пытаюсь одной рукой стереть с его лица пыль и грязь, а другой ощупываю его голову. — Скажи, ты себе ничего не сломал? Где-нибудь болит? — и смотрю на асфальт, боясь увидеть там кровь. Но ее там нет, слава Богу и всем ангелам-хранителям моего непутевого папеньки. «А если внутреннее кровотечение?» — следом приходит мне мысль. — Подожди, — замечаю, что отец пытается поудобнее уложить на асфальте свою больную ногу, — не шевелись.

— Папа. Я ослышался или ты все-таки это сказал? — тем временем шепчет мой папа.

С учетом того, что последний раз мое «папа» звучало, когда мне было тринадцать, вопрос сейчас более, чем уместный. И тем не менее.

— Слушай, кроме этого нам больше нечего выяснять? — морщусь я.

— Нет, ты это сказал, — упирается отец.

— Хорошо. Я это сказал. Лежи тихо, я тебе говорю, — повторяю я, заметив, что папа мой уже потихоньку потирает свой локоть. — Я сейчас скорую вызову.

Принимаюсь хлопать себя по карманам. «Господи, да где же этот чертов мобильник?»

— Я боялся, что ты уйдешь, — отец глядит на меня широко распахнутыми глазами, в которых, к моему смущению, появляется подозрительный влажный блеск. — Все нормально, Ромка. Я просто испугался, что ты уйдешь. Я упал. Поторопился, и нога подвернулась. Я решил, что ты уйдешь, а мы так и не встретимся.

— Мы встретились. Уже, — замечаю я.

— Да, точно. Смешно. Но тот пацан… — и папка мой принимается искать глазами водителя — парня лет двадцати пяти, который, весь бледный, трясется от ужаса слева от нас, — а, вот вы где. Спасибо, что успели остановиться, честно… Прости, Ромка, — вздыхает отец и прикрывает глаза. — Я, кажется, день рождения тебе испортил.

— О да, и это сейчас самое важное, — не удержался я.

— ГИБДД и скорую вызываем? — между тем дрожащим голосом вмешивается перепуганный парень.

— Да, — машинально говорю я.

— Нет, — отец раздраженно открывает глаза и поджимает губы. — Не было наезда. А у меня всего лишь ушиб на локте… которым я, видимо, притормаживал. Честно, ребята, нечего панику поднимать. Я на стройке, когда солнечными теплицами занимался, еще не так падал.

Когда я уже собираюсь ему запулить, что он бы, вообще-то, лучше помалкивал в ожидании скорой помощи, перед моим лицом оказываются руки Дианы.

— Рома, подожди. Дай я…

Поворачиваю голову. А она, оказывается, уже сидит на корточках рядом со мной и, прижимая щекой к уху мобильный, начинает быстро-быстро ощупывать, едва касаясь пальцами, руки и ноги отца.

— Что? Нет, открытых переломов не вижу, — говорит она в телефон. — И характерной деформации, как вы говорите, нет… Патологической подвижности? А это что?.. А, наличия движений в зоне вне суставов? Да, поняла… Сейчас посмотрю. Нет, их тоже нет.

Несколько ошалев от подобного, я, распахнув глаза не хуже отца, продолжаю смотреть на нее. Но дальше происходят совсем уж удивительные вещи. Диана интересуется в телефон:

— Крепи… что вы сказали?.. Хорошо, мы — на ты. Нет, костного хруста на месте возможного перелома я тоже не слышу. Что ты сказал? Повтори громче, пожалуйста. Просто на улице плохо слышно… А, я тебя поняла, — и переводит взгляд на моего батюшку, который начинает — глазам не верю! — расплываться в улыбке. — Больно, когда я вас здесь трогаю? А здесь? А тут? А здесь?

— Нет, — раз за разом все более учтиво отзывается отец.

— Диана, что происходит? — отмираю я.

— Сейчас, Ром, подожди… А здесь? А пальцы на ногах и руках вы чувствуете? А пошевелить ими можете? А согнуть ногу и правую руку? Только аккуратней, я вас очень прошу. А повернуться, только если осторожно? — выслушивая очередные инструкции по мобильному, продолжает Диана.

— Да, могу я, детка. Все я могу, — блаженно улыбается папенька. — Вот, смотри, все сгибается, разгибается и ничего нигде не болит. Только ушиб на локте, я же сказал… Ай! — и он вздрагивает, когда Рыжакова осторожно, но бойко добирается до его левого локтя.

— Ром, — оторвав телефон от уха, Диана выпрямляется и дотрагивается до моего плеча, — насчет локтя Арсен не уверен, говорит, что может быть трещина. Но что касается обеих ног и правой руки, то там в худшем случае только ушибы и гематомы. Потому что Арсен опять же говорит, что если бы не дай Бог, — она глубоко вздыхает, — был перелом позвоночника, твой папа чувствовал бы сильную боль и дыхание у него было бы затрудненное. Но он нормально разговаривает. Или была бы сильная головная боль, тошнота, рвота и онемение конечностей. Но ушиб там, на локте, или же трещина, это выяснит только врач при осмотре. Арсен мне сейчас телефон хирурга пришлет и скажет, во сколько тот сможет подъехать. А пока надо помочь твоему папе, — при этих словах Диана виновато улыбается моему отцу, мол, простите, не знаю вашего имени-отчества, — встать и убраться с этой дороги. Асфальт холодный. И врача все же лучше ждать дома.

— Арсен? Какой Арсен? — не въезжаю я, правда, машинально обратив внимание на пару любопытных прохожих, которые к нам подбираются.

— Сейчас, Ром, еще секунду… Все, Саша, большое спасибо. И прости, что я вас в свадебном путешествии дернула. Да, еще раз огромное спасибо твоему мужу. Ну, пока. Созвонимся. — Диана прячет мобильник в карман. — Ром, Арсен — это муж Саши, тогда Аасмяэ, сейчас уже Сечина, — преспокойно напоминает она. — Просто когда ты рванул… То есть, когда Рома к вам побежал, — любезно поясняет она отцу, который сейчас похож на Шерхана, втихаря слопавшего двойную порцию, настолько он, счастлив, по-моему, — я ничего лучше не придумала, как… — она переводит взгляд на меня, — позвонить Саше, чтобы она своему мужу-хирургу трубку дала. Он все-таки в Бакулевском работает.

«Потрясающе», — думаю я, глядя в ее чистые серо-зеленые глаза.

— А вас Диана зовут? — тем временем радостно интересуется у нее папенька.

— Диана, — очень мило улыбается Рыжакова. — А вас как зовут?

— А меня Владимир Иванович, — с достоинством отвечает отец и тут же, испортив все впечатление, заговорщицки подмигивает мне. Причем в его взгляде явно читается: «Ох и хорошенькая».

«Ах ты Господи. Кому что». Закрыв ладонью лицо, я трясу головой.

— Пап, — убрав от лица руку, говорю я, — ты встать сможешь? Давай подниматься. Я тебя к матери отведу, будем врача вызывать.

— Да? А пожалуй что и пойдем, — и отец, сплетя со мной пятерню, начинает медленно, но довольно-таки уверенно подниматься. Парень-водитель, о котором все уже успели забыть, с облегчением на лице протягивает моему непутевому папеньке его палку. Диана поднимает с дороги запыленный букет и сверток отца. Любопытные тоже отходят.

— Ромка, а я тебе такой подарок купил, — вздыхает отец, с грустным видом рассматривая пакет — единственное, что пострадало от встречи с «Тойотой». И — шепотом, через секунду, стреляя в Диану глазами: — А кто эта девушка?

— Моя невеста, — не сводя с него глаз, отвечаю я ровным голосом.

— Понял, — быстро реагирует мой понятливый отец. Рыжакова прикусывает губу, чтобы не улыбнуться. Но, судя по всему, батюшка мой ей понравился.

— То есть не будем скорую и ГИБДД вызывать? — с просветлевшим лицом уточняет парень.

— Нет, не будем, — отрезает отец. — Наезда ведь не было? Я на красный шел.

А вот я бы вызвал. Но вспомнив о том, как мой папа и мы с Дианой бегали туда-сюда через дорогу на запрещающий сигнал светофора, за что нам впаяют штраф (что справедливо), а на парня для начала заведут уголовное дело для последующих разборок с моим отцом в суде за якобы наезд на пешехода на «зебре» (что нечестно в данном конкретном случае), решаю все-таки промолчать. Но все равно открываю рот. Правда, уже по другому поводу.

— Сколько я должен вам за ремонт? — киваю на «Тойоту».

— Ром, я сам заплачу! — вспыхивает отец.

— Какой ремонт? — искренне удивляется парень. — И если честно, — он оглядывается по сторонам, — то я бы уже уехал. Только телефон мне на всякий случай оставьте. У меня, конечно, есть видеорегистратор, но если какой-нибудь остолоп догадается позвонить в ГИБДД или ролик на «Ютьюб» выложить, то сами понимаете, — он пожимает плечами.

— Пап, давай-ка мы кое о чем договоримся с тобой, — начинаю я спустя примерно минуту, когда мы с отцом уже миновали дорогу, а Диана, слегка отстав от нас по пути, отвлеклась на смс-ку, видимо, присланную ей четой Сечиных. — В общем, так. Мы сейчас поднимемся к матери, там дождемся врача. Может быть, мы даже все вместе пообедаем. И, может быть, ты останешься у нее ночевать, если тебя не заберут в больницу. И, может, мы даже все вместе попробуем хорошо провести этот день, но это будет первый и последний раз. Потому что после этого мы с тобой разбежимся. У тебя своя жизнь, у меня — своя.

— Ага, — грустно вздыхает отец, опираясь на мое плечо. И, помолчав, добавляет: — Вот и мама твоя ровно тридцать четыре года назад мне то же самое говорила…»