Глава 10. Пастораль и трагедия

Обнаженные мысли страшнее обнаженного тела. Это совсем другой уровень близости.

Татьяна Кошкина, «НеАнгелы»

1

Роман

На следующий день

«Восемь сорок утра.

— Ром, ты кофе будешь? — Диана в симпатичном светло-зеленом халатике сидит на пуфике и плавными движениями водит феном и щеткой вверх-вниз по мокрым волосам после душа.

— Буду. Но давай немного попозже, если ты не против?

— Нет, я не против. — Она, слегка прищурившись, наблюдает за тем, как я свешиваюсь с кровати, на которую мы в три часа ночи все-таки переехали. Беру в руки мобильник. Быстро проверил, были ли звонки от Юльки и сообщения от Веры Сергеевны. Убедившись, что «на границе пока все тихо», отправляю мобильный обратно на тумбочку.

— Дочь? — с понимаем интересуется МОЯ вновь обретенная женщина. Или моя девушка. Или моя будущая жена. Ну, или моя будущая гражданская супруга (чего бы мне не хотелось, поскольку брака без обязательств я как-то не понимаю), но это уж как Диана сама решит на данном этапе наших с ней отношений. И, конечно, не хочется портить приятную атмосферу этого легкого утра и ее (и мое) хорошее настроение, но придется, поскольку нам все-таки нужно поговорить и кое в чем разобраться.

«С чего бы начать? — думаю я. — А впрочем, давайте-ка начнем с самого главного».

— Да, Юлька. И мама… Диана, а давай мы с тобой кое-что обсудим? — Приподнявшись, устраиваю подушку у себя за спиной. Усаживаюсь так, чтобы лучше ее видеть.

— Ну, давай, — Рыжакова почему-то довольно воинственно фыркает. Но, тем не менее, продолжает плавно водить щеткой и феном туда-сюда.

— Скажи, пожалуйста, почему ты тогда собралась за Панкова?

Возникает короткая пауза.

— Ты имеешь в виду, почему я вышла замуж за Лешу? — выключив фен, уточняет она.

Киваю.

— Ром, а можно тогда встречный вопрос?

«Почему я женился на Лизе?»

Однако, прежде, чем отбиваться, жду, что она мне скажет. Диана с задумчивым видом снимает с щетки несколько волосков, скатывает их в шарик и чисто на автомате отправляет шарик себе в карман. Помедлив, откладывает на стол щетку. Переворачивается на пуфике так, чтобы сесть лицом ко мне, кладет ногу на ногу и аккуратно запахивает халат.

— Скажи, — помедлив, начинает она, — а от кого ты тогда узнал, что я решила выйти за Лешу?

Откровенно говоря, вопрос неожиданный: по-моему, и так ясно, от кого я мог почерпнуть это.

— А очень просто, — говорю я и закидываю за голову руки, — семь лет назад, двенадцатого февраля, а это была пятница и, если помнишь, мы с тобой в тот день собирались в кино, твой лучший друг позвонил в мою дверь, и…

И память мгновенно подбрасывает мне воспоминание о том, как всё это было…

«Звонок в дверь. Я, надев куртку, как раз ищу по карманам сотовый и ключи от машины. Бросаю взгляд вправо, туда, где на полке в прихожей лежат билеты в «Пушкинский». Тем временем дверной звонок звенит, не унимаясь, точно кто-то настырный прилип пальцем к кнопке. «Ну и кого принесло?» Распахиваю дверь и — не верю глазам своим! За дверью стоит Панков. Длинные волосы, заправленные за уши, по-детски невинные глаза, губы, сложенные бантиком — ни дать ни взять, не человек, а зайка. При этом на голове у Панкова черная трикотажная шапка, на плечах расстегнутая парка, ниже еще какие-то детали одежды, но это уже неважно.

— Привет, — ухмыляется он.

— Какого черта? — машинально «здороваюсь» я. В голове возникает вопрос: «Откуда он знает мой адрес?» Следом за ним другая мысль: «Зачем он пришел? Или… что-то с Дианой?» Тело от этого мгновенно скручивает, и меня прошибает испарина.

— Что с Рыжаковой? — я невольно повысил голос.

— Ну… — Панков делает задумчивое лицо, долго жует губами и, кажется, искренне наслаждается ситуацией. — Ну, скажем так: с ней все хорошо. Но есть разговор. О ней. Где пообщаемся? — Панков оглядывает пустую лестничную площадку, потом бросает взгляд на меня и хмыкает: — Да ладно тебе, не трясись. С ней правда все нормально. Так где разговаривать будем?

— Где хочешь… Хотя ладно, входи, — перевожу дух, нехотя отступаю от двери и пропускаю его в прихожую. — Но только ненадолго. Есть максимум пять минут, а потом я должен уйти, — спохватившись, предупреждаю я.

— Да я в общем тоже где-то минут на пять, — тем не менее, он довольно охотно переступает порог моей квартиры. Захлопываю дверь, разворачиваюсь к нему. Панков сует руки в карманы. С интересом разглядывает мое жилье, скользит взглядом по интерьеру, по мебели и по билетам, еще лежащим на стойке. Затем переводит довольно едкий взгляд на меня. Он ниже меня ростом и чтобы смотреть мне в лицо, он вынужден слегка задрать подбородок. — Короче, так, — безапелляционно начинает он, — ты этого пока что не знаешь, но Ди выходит за меня замуж. Свадьба состоится через месяц, а может так статься, что и намного раньше. Так что я чисто по-человечески тебя прошу: отстань от нее. Отстань сам, по-хорошему. Ты понял меня?

Но я не понял. Я нахожу, что кто-то из нас двоих сейчас точно сошел с ума. Но я-то вроде нормальный. Внезапно накатывает смех.

— Леш?

— Ну? — Он исподлобья глядит на меня.

— Нет, ну нереально.

Нет, ну действительно разворачивается абсолютно дебильная ситуация. Я тут, понимаете ли, спешу, меня ждет Рыжакова, я уже собирался выходить, как появляется этот кекс и брякает мне с порога то, отчего у меня моментально подгибаются ноги, потому что я посчитал, что с Дианой что-то случилось. Но этот псих выстреливает в меня еще каким-то идиотизмом, а я, вместо того, чтобы послать его, стою и еще его слушаю.

При мысли об этом улыбка сама сползает с лица.

— Леш, проваливай, — вполне искренне говорю я. — Да, кстати, дурка через квартал. Всего тебе там хорошего.

«Адрес, видимо, взял в институте», — тем временем сваливается мне в голову. Впрочем, мне уже наплевать, где он его раздобыл вместе с его фантазиями.

— Но… — и на лице Панкова появляется довольно забавное выражение. Такая, знаете ли, своеобразная смесь негодования и недоверия. — Ты что, не понял, что я сказал?

Вместо того, чтобы выйти за дверь, он делает шаг вперед.

— Понял, понял. Лешик, гудбай.

— Слушай, ты! — мгновенно закипает он.

— Скажи, ну мне что, самому тебя за дверь выкинуть? — Я сажусь на банкетку, подпираю щеку рукой, разглядываю его и раздумываю о том, что мне вообще-то уже давно хочется ему двинуть. Например, с первого сентября. И, например, в глаз. От насилия меня удерживает только одно соображение: Диана вряд ли придет в восторг, увидев фонарь у него под глазом.

— То есть ты мне не веришь? — весьма раздраженным тоном уточняет Панков.

Верю — не верю… Как-то театр одного малахольного! Нет, я, конечно, не верю. Но вдаваться с ним в препирательства мне сейчас откровенно некогда.

— Панков, бесценный мой, — поднимаю глаза на настенные часы, висящие над входной дверью, — ну вот честно, я тороплюсь. Давай пообщаемся в понедельник, а?

— Так, ну все ясно, — цедит он сквозь зубы. — Ладно, хотел я с тобой по-хорошему, но давай по-плохому. Короче, ты в курсе того, что мы с ней на тебя поспорили?

«О Господи, с ней — это с кем? И какой еще спор?» Снова смотрю на часы. До сеанса в кино осталось ровно сорок четыре минуты.

— Да подожди ты, я и сам уйду, — поняв мой взгляд, Панков отмахивается от меня, как от назойливой мухи. — Только сначала мы с тобой до конца разберемся. Так ты в курсе, что мы с Ди заключили пари на тебя? Она тебе говорила? — он прищуривается, рассматривая меня. — Нет, похоже, не говорила. Тогда я скажу. Короче, первого сентября она и я заключили пари, что она заставит тебя за собою бегать. Или ты считаешь, что она на тебя просто так повелась, потом влюбилась и тебе дала?

За это «дала» уже реально хочется дать ему в зубы. Причем сама фраза, сказанная им о пари, до меня как-то пока не доходит. Словно это нечто отдаленное. Словом, не про меня.

— Ты же не думаешь, — между тем продолжает Панков, начиная раскачиваться с пятки на носок, — что все эти свистульки, ее ужимки, ее улыбки, подколки, ее мини и джинсы в обтяжку — всё это было просто так, ради твоих глаз? До тебя тогда не дошло, что она тебя разводила? И ведь она тебя развела. Я дал ей на это три месяца. А она управилась почти за два.

А я продолжаю молча смотреть на него. В голове проносится, что Панков точно сошел с ума. Потому что это не про нее. Это не про меня.

— А ты повелся. А мы с ней с детства дружили! — Панкова внезапно сносит на визг. Закашлявшись, он вытирает ладонью рот, не сводя с меня ненавидящих глаз. — Она и я, — продолжает он каким-то странным, почти свистящим шепотом, — мы всегда были вместе! У нас общих пятнадцать лет жизни и…

«Звучит так, точно она за тебя отсидела».

— …и она тебе не рассказывала, что мы еще в пятнадцать лет хотели с ней пожениться? Но она тогда не хотела постели, и я ее ждал. Я ждал. И я бы ее дождался, если бы ей не подвернулся ты. Ты и она! Боже мой! — Тут он ни с того, ни с чего начинает нервно хихикать. — Как же все просто-то, а? Поступил в институт — и трахнул десятиклассницу…

«Какую еще десятиклассницу? — пытаюсь сообразить я. Просто у меня, например, контактов с несовершеннолетними не было. Как-то не было желания, знаете ли, связываться с УК РФ.

— … какую-нибудь безмозглую Машу. Потом перешел в аспирантуру — и трахнул там третьекурсницу. Все равно ведь с кем спать без любви, да? Они ведь все одинаковые. Руки, ноги, всхлипы, стоны… Ну скажи, Воробей?

— Леш, я тебя очень прошу… — принимаюсь разглядывать костяшки собственных пальцев.

— Что? Ты о чем? — моргает он.

— Не доводи до греха. А еще лучше, выметайся прямо сейчас.

А вообще, очень сложно отвлечься от его взгляда брошенного щенка. Еще сложней не замечать его судорожно подрагивающего подбородка. Просто тебе всего двадцать шесть и к тебе еще никогда не приходил с разборками чей-то обиженный бывший.

— Подожди, ты! Я еще не все сказал… — Панков отворачивается, тяжело дышит, долго смотрит куда-то в сторону и внезапно одним движением сползает на корточки в моей прихожей. Прислонился к обоям спиной и начинает медленно тянуть с головы шапку. — Черт, как же трудно… — бормочет он. — Невыносимо… Но ты поймешь. Ты точно поймешь. Я люблю ее.

А мои мысли сначала разлетаются, а потом начинают кружить и кружить вокруг сказанного им. Вокруг мною услышанного. Вокруг самой ситуации. Вокруг их пари. Вокруг звериной боли в глазах этого явно съехавшегося с катушек парня. В эту минуту происходит довольно странный эффект: я будто бы раздваиваюсь. Одной половиной сознания я словно смотрю на себя со стороны, прислушиваясь к себе и ожидая собственной реакции, которая все никак не наступит. Другой ощущаю, как где-то в области моей грудной клетки начинает сворачиваться довольно мерзкий клубок из липкого страха и не менее омерзительной холодной змеи, которая, подбираясь, постепенно разворачивает кольца внутри моего живота.

— А ты ее вскрыл! — без перехода вскрикивает Панков. — А я позволил. И сказать тебе, почему?

«Потому что ты — чокнутый, Леша! А что касается пари, то…» Но в голову ничего не приходит, кроме какого-то невнятного, что она… что я…

— А я тебе сейчас объясню, — тем временем доносится из угла. — Да, мы на тебя поспорили. И если бы ты тогда выстоял, то она досталась бы мне. Но она, к сожалению, выиграла. И проиграла, потому что ты ее получил.

Вот за этим и приходит моя реакция. Чему я, кстати, очень рад. И вместо того, чтобы лечить молчанием и взглядами этого ненормального, я вскакиваю с банкетки. Первым делом, распахиваю настежь дверь. Вторым хватаю его за шиворот и рывками тащу к двери, чтобы выкинуть его за порог. Он трепыхается. Но я сейчас в таком состоянии, что по мне хоть из пушек стреляй. Пру, как танк, и волоку его за собой по полу.

Я просто не хочу больше слушать его. Да мне и не надо, в общем. Одна сплошная дикая ярость. Ревность. Отчетливое ощущение локтя соперника. И мне уже хочется его истребить. За одни эти мерзкие мысли о НЕЙ мне хочется раздолбать ему все лицо.

Но где-то на периферии сознания уже начинает маячить мысль о том, что все, сказанное им о пари, может быть сущей правдой. Почти моментально вспоминаются ее испуганный взгляд, с которым она пришла в Плехановском тогда, после своей болезни, ее внезапная готовность идти со мной на контакт и отвечать на лекциях. И то, как сильно прогнулась она, пока я сражался с собой. И то, как она себя повела, когда я накрыл ее вечером в институте, одну, тогда, в аудитории.

Но я не хочу даже думать об этом.

— Дослушай! Постой! Отпусти! — Панков, визжа, пытается вырваться и съезжает мне под ноги. У меня в руках остается его капюшон, который трещит по швам. Панков пятится в угол, как осьминог, и садится, надсадно дыша и нелепо раскинув ноги. Я наклоняюсь над ним в попытке взять его за грудки, вздернуть на ноги и далее уже до двери, но он трясет головой. И тут его буквально сдувает, словно кто-то выключил в нем весь воздух.

— Подожди, — он медленно сгибает ноги в коленях. — Подожди. Я все равно никуда не уйду. Я не могу, ты слышишь? Просто я должен хоть раз, хоть кому-нибудь выговориться. А ты поймешь. Ты точно сможешь понять.

Его неожиданный переход от истерики к отчаянному шепоту ввергает меня в состояние изумления. Панков тем временем, как в забытьи, прикрывает глаза и упирается затылком в обои:

— Понимаешь, Воробей, — от сглатывает, — я больше не могу в себе это носить. Это очень больно. Это настолько больно, что иногда просто нечем дышать, — он слабо улыбается. — Понимаешь, в чем дело… Если бы тогда, первого сентября ей не подвернулся бы ты, то все равно был бы кто-то другой. Просто она впечатлительная. И она, когда хочет, умеет настоять на своем. А ты ведь знаешь, какими любознательными бывают девочки в ее возрасте?

— Леш, — напоминаю я. — Давай без скабрезностей.

Но вообще-то сейчас мы с ним оба не в адеквате. Я — потому что никак не выставлю его за порог и вынужден все это слушать. Он — потому что начинает шептать что-то уж совсем запредельное.

— Подожди… Подожди, — он мотает головой. — А еще она часто мне говорила, что до брака нужно хотя бы набраться опыта. Определенного. — Он внезапно начинает смеяться. — Ну, а я… Я не ревнив. Хотя нет, — он словно к себе прислушивается, — я ревнив, но плевать я хотел на секс и на то, кто кого и почему трахает. Просто все дело в том, что я… — он зажмуривается, — я люблю ее. Я люблю ее так, что готов на все. Это как болезнь, Воробей. Это как судьба. Я… — полный тоски взгляд на меня, — я пытался лечиться с другими, веришь? Но у меня ни хрена не вышло. Только бы ее держать, здесь, в своих руках. Только бы стоять рядом с ней и знать, что ты для нее лучше всех. И от этого здесь, — теперь он начинает бить себя кулаком в грудь, — иногда так больно, что просто невозможно терпеть. Я и пошел-то с ней на пари только потому, что я испугался. Думал, скажу ей: «Нет» и все, я ее потеряю. И сказать тебе, почему? Потому что она такая одна. Таких больше нет. Но ты и сам это знаешь, да?

Я не знаю, что нужно говорить в таких случаях. Я не знаю, надо ли в таких случаях вообще что-нибудь говорить. Как в замедленной съемке, словно все не со мной, я смотрю, как Панков, задохнувшись, стягивает с головы шапку, судорожно мнет ее в руках, потом, явно не понимая, что делает, начинает вкручивает ноготь в шов, точно пытается разодрать свою шапку на отдельные составляющие.

— Это любовь, брат, — он безумно распахивает глаза. — Это такая вот сука-любовь. Но она настоящая. И ОНА знает об этом. Вот поэтому ОНА и вернулась ко мне, и всегда ко мне возвращалась. И так будет… Вот скажи, ты ее любишь? Любишь так, как я, а?

Но я молчу. Я совсем не уверен, что ТАК стоит и можно любить. К тому же, это не тот человек, с которым я бы захотел откровенничать.

— Леш, — поднимаю глаза на часы. — Я устал от тебя. Честно.

— Нет, ну вот видишь, — он, словно не слыша меня, кривит губы в улыбке, — у тебя к ней этого нет. Ты — не эмоциональный. Ты у нас черствый сукин сын, — он довольно отчетливо хмыкает. — Вот и ОНА это знает. А еще ОНА давно поняла, что рано или поздно ты с ней наиграешься. И весь ваш цирк про любовь и игры в любовь закончатся. Знаешь, ОНА ведь никогда не верила в то, что ты ради нее… хоть что-то, как я… вот так же, себя ломая. Вот поэтому, — он снова закрывает глаза, — ОНА и приезжала ко мне, хотя ты, я знаю, запрещал ей это. Ты запрещал ей общаться со мной, а мы все равно общались. Ты хоть знаешь, что мы каждый день с ней переписывались? Что мы трепались по телефону часами? Ты в курсе вообще, что ОНА и я иногда обсуждали?

Тут моему терпению приходит конец.

— Панков, послушай меня. Я не хочу насилия, но если тебе больше нечего сказать…

— Хорошо! Ладно! — он открывает глаза и вдруг принимается рыться в карманах. — На, держи. На, сам посмотри. — Он выдергивает из кармана куртки Айфон, как выхватывают пистолет: — На, держи! Держи, — он тычет его мне в руки. — На, сам посмотри. Есть доказательства: фотографии.

Но мне не нужны его снимки и доказательства. Он, цепляясь за дверной косяк, поднимается на ноги. Я уже начинаю считать, что сейчас он свалит со своим телефоном за дверь и оставит меня в покое, но вместо этого он сует мне под нос Айфон. На четком снимке стоит дата съемки. Изображение крупное и отчетливое. На нем действительно Диана, Панков, еще какие-то люди, причем, довольно взрослые. Вероятно, это их родители. Какое-то праздничное застолье. Но все это неважно, потому что на снимке ОНА обнимает его за шею и целует в губы. А еще у нее невероятно счастливые лицо и глаза, на которых я вдруг залипаю.

Становится больно, невероятно. И можно сколько угодно сейчас утешать себя рассказами о фотофейках, возможностях редакторских программ и Adobe, но если ты работал в издательстве с различными изображениями, то ты легко отличишь подлог от подлинника. А здесь фото без фотошопа. Правда без всякой ретуши.

— Это с Нового года. Здесь ее мама назвала нас будущей парой… А это мы у ее родителей на даче с друзьями… — кружат и кружат снимки. — Здесь мы с ней позапрошлым летом. — Она в миниатюрном купальнике, оставляющем слишком мало простора для воображения. Позади какие-то лодки, вышка. Но рядом стоит он и крепко держит ее за талию. — А это мы в выходные. — Она в красном платье и снова в его объятиях. — А это в тот день, когда она мне сказала, что выиграет то пари. — Она с бокалом вина. Она празднует. — А это она спит у меня…

Я тупо смотрю на дату снимка. В тот день я купил ей кольцо.

— …В тот день мы праздновали мой день рождения, и она мне сказала, что ты не будешь звонить. И осталась ночевать у меня. Она же мне доверяла. Она всегда спит на левом боку. Но ты же об этом знаешь?

И это убивает меня. Это просто меня приканчивает. Прибивает гвоздями к полу, накрывает бетонной плитой и раздавливает простым пониманием, что он знал и знает о ней гораздо больше, чем я. На меня надвигается удушливый вакуум, и я глохну и слепну, глядя на снимок с ее обнаженным плечом, выбившимся из-под одеяла. А еще я думаю я о том, до чего же здорово выглядит ИСТИННОЕ доверие. И как хорошо вместе смотрятся люди, которые настолько близки. И как же красиво выглядят пошлость, двуличие и лицемерие. И где-то на задворках сознания еще звучит ее фраза: «Леш, я люблю его, потому что я уже его выбрала».

Да, она выбрала. Но — не меня. Это были слова — простые и красивые, как обещание, которое только что обесценилось.

Отворачиваюсь, словно это сейчас уничтожит все фотографии. Машинально опускаюсь на стойку в прихожей. По руку попадаются пара плотных клочков бумаги. Не разбираясь, что это, сминаю их под ладонью.

— А насчет свадьбы, — доносится до меня издалека его голос, хотя он сейчас совсем рядом, почти у моего уха, — то ты сам ей позвони. И просто спроси у нее, да или нет?

Я поднимаю голову и долго смотрю на него. В его глазах — усталость, глухая ненависть ко мне и торжество победителя, точно он и так уже знает, что она скажет мне. В моих глазах… но я не знаю, что в них. Внезапно становится интересно, как выглядит предсмертный страх человека, который готов все отдать за лишние полчаса жизни. Напялив шапку, Панков пожимает плечами и тянет на себя ручку двери. Не прощаясь, уходит. Хлопает дверь.

А я остаюсь один.

Поднимаюсь со стойки и бреду на балкон. На полпути останавливаюсь и резко поворачиваю обратно. Замерев на пороге прихожей, я пытаюсь понять, что я хотел сделать. И не я могу этого вспомнить. В этот момент я очень хочу верить в то, что все будет, как прежде. Я не верю, что можно любить одного и набираться с другим опытом. Я не верю в это пари. Я уже забыл о пари. Я не хочу понимать, казалось бы, очевидные вещи: например, что все это время, пока мы были вместе, она была и с Панковым. Я не в верю в то, что может предать, признаваясь в любви. Я просто в это не верю!

Только вот отчего-то очень хочется плакать. Видимо, это потому, что тебе уже двадцать шесть, а тебя еще ни разу не предавали. Но если уж меня могли подставить и обмануть, то пусть — не она.

И я все-таки вытягиваю телефон из кармана.

— Да! — жизнерадостно смеется она, сняв трубку после второго гудка. — Ну где ты? А то я почти у кинотеатра, и я…

— Скажи, — выдыхаю я, — ты выходишь за него замуж?

Пауза. Длинная, долгая, страшная. Шорохи улицы, молчание и ее дыхание на том конце линии. И, наконец, ее:

— Да, — сказанное почти шепотом…»

— Так вот, — стряхнув с себя наваждение, возвращаюсь в реальность я, — твой будущий и прекрасный, надеюсь, муж, — я все-таки не смог удержаться, — в ту счастливую пятницу выдал мне, чтобы я от тебя отвалил, потому что вы скоро поженитесь.

— То есть это Лешка тебе так сказал? — Диана удивлена. Да что там, удивлена — она просто поражена. При этом ее ресницы так часто хлопают от изумления, что мне уже это не нравится.

— Да, твой Леша мне так сказал, — повторяю я.

— Знаешь, Ром, — она внезапно прищуривается, — а вот я так не думаю. Я считаю, что тебе это Ремизова рассказала.

— Которая моя жена? — уточняю я.

— Нет, которая не ТВОЯ жена, — Диана прямо-таки выделяет это местоимение голосом, — а которая брюнетка и которая весь третий курс за тобой пробегала.

— Ах да, ну конечно же! — мигом подхватываю я. Нет, честно, ее послушать, так от меня тут все без ума. И Ремизова, и Саша Аасмяэ, которая со вчерашнего дня не Аасмяэ, а Сечина, и Людмила. Хотя стоп: Людмила, в общем, в каком-то смысле…

— Ага, конечно! — тем временем вторит мне Рыжакова. — А вот Лизе-брюнетке мог действительно брякнуть Леша.

«О как!»

— Нда? — с глубокомысленным видом поправляю под головой подушку. — А с чего бы такой рояль в кустах?

— А с того, что ты, возможно, об этом не знал, но Ремизова и Леша были в некотором роде близки.

«Ну теперь вообще прикольно».

— А можно поинтересоваться, в каком именно роде? Типа ее лучший друг и все такое, или же, — щелкаю пальцами, — в самом интимном роде?

— Он просто ухаживал за ней, вот и все, — она поджимает губы.

«Совсем хорошо», — думаю я.

— Ну да, он ухаживал и даже за парту к ней переехал. И ухаживая, у нее списывал, — совсем уж из вредности добавляю я.

— Когда это он у нее списывал? — не верит она.

— А за что я, по-твоему, трояки ему ставил?

— Знаешь, а давай не будем отдаляться от темы? И не будем его оскорблять, — начинает раздражаться Диана, как, впрочем, бывало всегда, когда я задевал ее Лешу.

Тем не менее, успеваю выудить из ее краткого монолога главное.

— То есть мне ты не веришь, что Панков мог об этом сказать?

Внезапно ловлю себя на мысли, что мы ругаемся, как супруги со стажем. Хотя в этом есть зерно истины: несмотря на ее ложь, обманы и все ее выкрутасы мы с ней все-таки были парой. Правда, тогда мы не ссорились и вообще не ругались.

— Так, а почему ты мне не веришь сейчас? — интересуюсь я.

— Ну, потому что Лешка не стал бы. Понимаешь… — внезапно начинает мямлить моя вновь обретенная половина. — Понимаешь… — по новой начинает она, но отворачивается и подталкивает щетку ногтем. После чего поднимает голову и задумчиво глядит на меня. И что-то такое мелькает в ее лице, что-то из области «сказать — не сказать?» Однако сообразив, что я тут сижу и продолжаю ждать ее объяснений, Диана, помявшись, нехотя произносит: — Ну, Лешка знал, какое у меня было тогда состояние. А понимая, что в принципе мог выкинуть ты, он не стал бы создавать ситуацию, при которой я бы нервничала.

И тут я чувствую, что завожусь понемногу:

— Так, и какое у тебя было тогда состояние, позволь спросить?

— Ну, я была не очень здорова.

— Грипп? ОРЗ? Растяжение мышц?

«Предсвадебная лихорадка?» — мысленно иронизирую я.

Но, откровенно говоря, несмотря на всю мою любовь к ней, теперь я ей не верю, поскольку на том отрезке жизни Диана была живой и даже весьма бойкой девушкой.

— Ну, можно и так сказать, — она наклоняет голову и начинает собирать в складочки полу халата.

— Так, и все же?

— Господи, Ром, ну хватит, а? — Теперь моя когда-то весьма бойкая девушка начинает вертеться на пуфике, отчего-то жалобно косясь на меня.

— И?.. — не даю я свернуть ей тему.

— Ром, послушай! — она хватает в руки щетку и бумс ею об столик. — Ну не могу я так сразу. Думала, что могу, а оказалось, что нет. Честно, я тысячу раз представляла себе этот наш разговор. Тысячу раз прокручивала в уме, что ты мне скажешь, и что я отвечу. А сейчас не могу. Ну не могу, понимаешь?

— Думаешь удивить меня?

— Нет, Ром. Я вообще-то думаю, что это тебя убьет, — тихо произносит она, чем ввергает меня в легкий шок. Диана тем временем поглядывает на мой мобильный. И внезапно, резко: — Скажи, ты любишь детей?

— Что, всех? — повозившись, скрещиваю на груди руки.

Странный какой-то разговор у нас получается. Я-то думал, она мне скажет, что выйдя замуж за этого раздолбая, она совершила глупость. Я в свою очередь покаюсь в том, что сдуру женился на Лизе. Далее мы попытаемся забыть все грехи и обиды, простить друг друга, затем начнем, как и раньше, регулярно встречаться. Диана привыкнет к Юльке, Юлька полюбит ее — и здравствуй уютный домашний быт и российская большая семья! А тут разворачивается какой-то совсем непонятный спектакль.

— Вообще детей, — между тем уточняет Диана. — Ты бы хотел детей?

— От тебя? Прямо сейчас? — теперь ситуация начинает казаться забавной. У меня даже настроение повышается. — А знаешь что, я не против. Можем заняться этим прямо сейчас и…

— Ром, — произносит она вдруг таким мертвым голосом, от которого все мои шутки разом заканчиваются, — пожалуйста, не сбивай меня. Это очень сложно. Я… Я была беременна от тебя.

Стоп-кадр. Тишина. Ощущение, что из меня только что выпустили всю кровь.

— Что? Что ты сказала, повтори? — шепчу я и не узнаю свой голос.

Диана продолжает сидеть и затравленно смотреть на меня. Эта секунда отнимает у меня еще пару сотен нервных окончаний. Далее возникает обратный эффект. Внезапно Панков, моя экс, все эти наши обиды из прошлого, все эти объяснения, выяснения и откровения о наболевшем съеживаются в моем сознании до величины пылинки или мелкого мертвого насекомого, забытого лет сто назад между оконными стеклами. Меня вдруг перестает интересовать абсолютно все, кроме последней фразы Дианы. Машинально скинув ноги с кровати, сажусь, наклоняюсь вперед и впиваюсь в нее глазами:

— Повтори, — шепчу я.

Но она продолжает глядеть на меня так, точно она во всем виновата. Точно это я во всем виноват. Словно мы с ней вдвоем создавали что-то идеальное, а потом вместе его уничтожили. Тут мне на ум валом приходят ее разговор про таблетки и мой совет сходить с этим к врачу. Мысленно простонав, опускаю вниз голову. Мучительно растираю ладонью лоб. Господи боже, ну какой же я идиот! Она, видимо, пропустила какой-то противозачаточный укол или курс. Затем побоялась признаться мне. А потом… Но я просто не понимаю, что случилось потом.

— Диана, когда это произошло? — я сглатываю. Каждое слово дается с неимоверным трудом, точно мне кто царапает по сухим связкам тупым наждаком.

— Что именно? — ее голос, наоборот, звучит тихо, тускло и ровно.

— Беременность.

«Она могла сделать аборт».

И тут мне становится совсем дурно. Тело сворачивает в канат, кажется, что болит каждая его клетка. Это какой-то кошмарный сон, который никак не закончится. Это какая-то страшная и дурная история, которая не про нас. Я стараюсь смолчать. Пытаюсь хотя бы не нагнетать. И все равно начинаю сходить с ума от чудовищной жгучей обиды, что женщина — моя женщина, которую я берег, любил, защищал — и что-то там еще говорится в подобных случаях? — избавилась от моего ребенка, как избавилась от меня. Хуже этого только мои худшие дни с ней. Или пощечина по лицу. Или плевок мне в лицо.

«Нет, невозможно…» Мозг буквально выворачивает наизнанку. «За что ты так со мной? Что я тебе сделал такого, скажи, что ты так меня ненавидела?» Я продолжаю молча смотреть на нее и, кажется, только сейчас впервые по-настоящему понимаю, насколько слепо любящее существо, не важно, мужчина ли, женщина ли. Сначала тебе понемногу лгут, а ты стараешься не замечать очевидного. После тебя втаптывают в грязь, а ты все на что-то надеешься. Потом тебя просто бросают, но ты ждешь, любишь и веришь. Понимание приходит позднее, либо с опытом, либо так, как сейчас у меня. Ушла, бросила и уничтожила. Проще говоря, предала.

— Ром, — тем временем, помолчав, начинает Диана, — я забеременела очень быстро. Это было в наш первый раз. Ты его помнишь?

— Помню.

Вот только сейчас я больше всего боюсь высадиться на крик, на вопли и обвинения. С другой стороны, мне наконец становится очевидно, что вся эта наша история не могла закончиться тогда по-другому. Диана не верила мне (пари). Она забеременела. Затем испугалась, что я брошу ее. И в результате, свернув все по-быстрому, сама отбыла к Панкову. Вот и вся истина, вот и вся правда. В этот момент меня начинает как-то особенно угнетать ощущение собственной наготы, как нечто неуместное, похожее на состояние полнейшей беззащитности, которое я ненавижу.

— Подожди, — поднявшись на ноги, покрутил головой. Не найдя одежду, бросил ей: — Посиди, я сейчас, — и отправился в комнату, где оставил рубашку и брюки.

Быстро одеваюсь. Вместе с наличием на теле одежды возвращается и способность мыслить более-менее здраво. Ладно, сделала аборт. От меня!.. Допустим, не хотела ребенка. Возможно, побоялась ответственности — ей было всего девятнадцать… Господи, какое же счастье, что у меня Юлька есть!.. Но — черт ее подери, она могла хотя бы спросить у меня? Поговорить, объяснить, в конце-то концов, со мной посоветоваться? Или я был для нее просто прохожим, которому наплевать на нее?» Челюсти сводит злой судорогой. «Ну, Рыжакова! Сейчас я тебе устрою…»

Какими-то нервными, порывистыми, совсем несвойственными мне движениями заправляю ремень в шлевки брюк. Пытаюсь застегнуть рубашку, но не попадаю дрожащими пальцами в мелкие петли пуговиц. В итоге оставил рубашку болтаться как есть, на плечах. На ходу подворачивая до локтей рукава, быстро возвращаюсь в спальню.

А она так и сидит на пуфике, как на камушке сестрица Аленушка! Картина Васнецова, ни дать ни взять. Для полного сходства остается только убрать ее указательный палец, которым она сейчас рассеянно колупает щетку. При виде меня Рыжакова поднимает голову и вдруг вся подбирается.

— Ром, ты что? — испуганно шепчет она. — У тебя сейчас такие глаза…

«Какие еще у меня глаза? Хотя… ты же хотела эмоций? — буйствует в моей голове. — Ну, тогда лови. Сейчас будут тебе эмоции!»

В два шага убиваю расстояние между нами. Диана опасливо задирает голову, не сводя с меня взгляда. Причем с каждым моим шагом в ее зрачках все отчетливей читается страх.

«Ах ты Господи…» К черту эмоции, сейчас их и так за краем! Послав все эмоции в нелитературные дали, поддергиваю брюки и присаживаюсь перед Дианой на корточки.

— Рыжакова, давай так, — стараясь вести себя ровно, спокойно, кладу ладони ей на колени, — объясни мне, пожалуйста, только одну вещь: как это пришло тебе в голову?

— Что это? — она, явно не понимая вопроса, складывает брови домиком.

— Ну, не знаю. Укол, таблетки, — пожимаю плечами.

Я просто не в курсе того, чем и как прерывают беременность. Не было опыта, слава Богу. И дважды слава Богу, что я не успел сказать это вслух, потому что Диана следующей фразой заставляет меня закрыть глаза и упасть на самое дно:

— Ты просто не знаешь. У меня был выкидыш, Рома.

Безнадежность. Безысходность. Давящая на виски тишина. Беспросветная темнота, в которую я медленно погружаюсь.

— Когда это случилось? — я все-таки прерываю молчание первым. А вообще-то, мне сейчас очень хочется прижаться лбом к чему-то холодному. Рыжакова тем временем мерным голосом начинает рассказывать мне:

— Понимаешь, Ром, так иногда случается. Даже сейчас по статистике одна из пяти беременностей заканчивается выкидышем. Чаще всего это происходит на ранних сроках беременности, когда женщина просто не знает о своем положении. У выкидыша при двухнедельной беременности почти отсутствуют симптомы. На ранних сроках можно даже не знать об этом и воспринимать… несчастье, — она сглатывает, — как начало обычных месячных. Те, кто проходил через это, знают, что симптомы похожи.

Ее монолог звучит так, точно она сто раз передумала это. Словно она сто раз пропускала это через себя и, наконец, приняла.

Я поднимаю голову:

— Сколько у тебя было недель?

А она молчит. В этот момент элементарная логика подсказывает мне, что у Дианы могло быть две или три недели, раз она так много знает об этом и ТАК об этом рассказывает. Но мысли комкаются, путаются и размываются, как ил в мутной воде. Просто я сам сейчас пытаюсь понять, кто снимет с меня вину за содеянное? А я виноват. Ведь сделай я тогда, пятнадцатого декабря одну простейшую вещь, и ничего бы этого не было. Беда, боль, весь этот кошмар обошли бы её стороной. Но на это мне ума не хватило. Зато мне хватило ума минутой ранее обвинить ее в самых страшных грехах, вынести ей приговор, приклеить эпитет «Сука» и осудить на пожизненное. Осталось только выскочить вон, саданув на прощание дверью. Что я и хотел сделать, кстати.

При мысли об этом меня уже просто корежит. Кожа пылает и, кажется, идет красными пятнами.

— Ром, что с тобой? — Диана пытается заглянуть мне в лицо.

— Ничего, — я опускаю вниз голову. — Дальше. Причины? — глухо требую я. И где-то на подкорке сознания уже возникает стойкое чувство, что все самое худшее ждет меня впереди.

— Причины? Какие причины? — Диана слегка хмурится.

— Что… — я на мгновение осекаюсь, — послужило причиной выкидыша?

— Ну, вообще-то их может быть несколько…

В этот момент я ловлю себя на том, что я уже просто сижу на полу, подвернув под себя правую ногу, и прижимаюсь лбом к ее колену. Пальцы Дианы невесомо ложатся мне на голову, и она начинает машинально перебирать мои волосы, пропуская между пальцами пряди. Вот и сидеть бы так целую вечность, если бы только Диана сейчас рассказывала мне не эту, а другую историю со счастливым концом.

— … Ну, одной из причин, — тем временем голосом, лишенным эмоций, продолжает она, — может стать то, что организм женщины еще не готов к нормальному развитию малыша. Или со здоровьем обоих родителей что-то не так.

— Мы вроде были здоровы? — Я поднимаю голову.

Она, помедлив, кивает.

— Тогда что могло привести к выкидышу?

— Медикаменты. Или… — она вдруг закусывает губу.

— Стресс или стрессовые ситуации? — Теперь я смотрю ей в лицо.

— Это азбучные истины, Рома, — она отворачивается.

Да, они азбучные. Вот только я прикусываю внутреннюю сторону щеки, потому что мгновенно вспоминается Лиза с огромным животом, которую я все первые дни ее беременности практически носил на руках. И то, как я брал на работе отгулы и гонял с ней по всем врачам. Как упрямо я отваживал от нее ее мать, которая заявлялась к нам, чтобы мотать Лизе нервы напутствием: «Смотри, доноси ребенка, а то ОН уйдет», меча в меня ненавидящие и ревнивые взгляды. ИМ в ее раскладе был я… И то, как потом, уже на последних сроках беременности Лизы я отбирал у нее успокоительное, боясь, что это навредит ей и ребенку. То, как меня иногда посещала горькая нелюбовь к этой женщине.

И то, как меня порой навещали приступы обычной сентиментальности. Улыбки, объятия, поцелуи и споры о том, кого ты хочешь больше? Я больше хотел девочку. Лиза клятвенно обещала в отместку родить мне сына. За этим непременно следовало обсуждение разных имен. Лизе больше нравились вычурные имена, вроде Артур, Эдуард, Юлиана. Мне — что попроще. Но честнее будет сказать, что мне нравилось только одно имя. То самое имя, которое я по понятным причинам не мог назвать при ней вслух. Далее были выбор места для детской кроватки и покупка одежды для еще нерожденного малыша. Все эти «British House» и «Mother Care», которые тогда еще были на Ленинском. Затем был визит к врачу, и новость о том, что все-таки будет девочка. Юля, так назвали нашу будущую дочь моя мать и свекровь, впервые в жизни, кажется, договорившись…

И были сияющие глаза Лизы, которая той ночью не могла долго заснуть от счастья. Она ворочалась, вставала и снова шла в детскую. Сидела там, любовно перебирая все эти одежки и погремушки. А я смотрел на нее и думал о том, как мне жаль — как же невыносимо жаль, что именно эта женщина, а не девочка с длинными золотистыми волосами выносит и родит мне ребенка.

Та самая девочка с золотистыми волосами и легкой задорной улыбкой, которую я, даже тогда, уже будучи в браке, отчаянно хотел видеть. Та самая девочка, по которой я безумно скучал. И та самая девочка, из-за кого я мысленно выл по ночам, боясь, что меня услышит женщина, которая спит со мной рядом. В те ночи сон не шел ко мне. Я поднимался с кровати, шел на балкон, курил и вспоминал, вспоминал. Вспоминал… Я помнил ее очень долго.

А потом я начал ее забывать. Сначала боль сменилась постоянным чувством потери. Затем пришли размышления: недолюбил, бросила. Потом родилась Юлька, заменив мне собой тот, потерянный мною, мир… Диана постепенно стиралась из памяти, оставаясь в ней лишь бликом солнца на золотистых волосах незнакомки, промелькнувшей у входа в метро. Чем-то похожей на нее девушкой, увиденной мной из такси. И ароматом легких цветочных духов, растаявшем навсегда где-то три года назад в коридорах «Останкино»…

А потом я снова встретил ее, спустя семь не-наших лет.

И как ни горько это осознавать, но я понял: мы стали другими. Мы изменились, кое в чем почти до неузнаваемости. Я больше не в силах давать другим то, что когда-то дарил только ей. Она же теперь очень мало верит в меня и еще меньше — мне. И все же, несмотря на это, есть что-то, что нас еще держит. Это что-то очень похоже на первый извечный взгляд и легкое касание пальцев. Это что-то напоминает бурю в стакане воды, вдруг вылившуюся в цунами. Это что-то никак не дает нам стереть друг друга из будущего.

И теперь остается только добавить, что там, в не-нашем прошлом, я — да, я был отцом. А здесь никого не защитил, никого не сберег и никому не помог. И мне теперь никогда не узнать, каким мог быть этот ребенок. Впрочем, если по уму, то все это уже не так важно. По-настоящему сейчас важен только один вопрос — тот самый, который я пытаюсь вновь и вновь задавать Диане на все лады:

— Диана, когда это случилось с тобой?

Я бы очень хотел ей сказать: «Прости», но сжевываю фразу. Просто если это произошло после того звонка, пятнадцатого февраля, то я…

Но, если честно, я бы многое отдал сейчас за то, чтобы просто взять ее за руку, переплести с ней пальцы, поверив в то, что даже если я виноват, наше будущее еще возможно. Но я слишком хорошо знаю себя. И если Диана сейчас произнесет то, о чем я уже подспудно догадываюсь, сложив вместе мой проклятый звонок ей, ее обиду и открытую неприязнь ко мне, которую я пытался сломить почти две недели, то я… Я не выплыву. Я захлебнусь в глубокой воде из отчаянного чувства вины. Диана, возможно, простит меня. Но если ты нормальный человек, ты сам себе этого никогда не простишь.

— Ром, зачем тебе это знать? — А она все не сводит с меня этих странных сухо блестящих глаз.

— Потому что я должен.

— Рома, пожалуйста, — теперь она морщится. — Не мучай ни себя, ни меня. Это не праздник и не та дата, чтобы ее отмечать.

«Отмечать» — за это слово моментально цепляется мое сознание в попытке выплыть наружу. Я что-то накручиваю или трагедия действительно могла произойти в праздники? Что это было, Новый год, Рождество? И что такое стресс в ее понимании? Лишний бокал вина? Алкоголь?

— Диана, почему ты потеряла ребенка?

Ощущение, что я просто хожу по кругу. Я бьюсь о мучительное чувство вины и не менее мучительные подозрения. Осадок от недосказанности, как больная заноза, засевшая где-то в мозгу. И слабая надежда на то, что я, дав ей ребенка, не отнял его у нее.

— Рома, — она принимается безучастно разглядывать ворот моей рубашки, — ты помнишь, у меня был тогда грипп?

— Когда? — не понимаю я.

— На третьем курсе.

— Ах да, вспомнил. Ну и что?

— Ну, тогда мне прописали кое-какие добавки и витамины. Я не помню, как они назывались, но они были рассчитаны на курс из шестидесяти дней. Они повредили мне, вот и все! — практически выкрикнув это, она опять от меня отворачивается.

А я все никак не могу понять, она мне лжет сейчас или просто избегает смотреть мне в лицо? Что-то не складывается, никак. Но что именно — я не могу понять. Я никак не могу это нащупать и зацепить. И я наконец выстреливаю в нее тем, что все это время крутилось у меня на языке:

— Диана, скажи, ты потеряла ребенка в результате того звонка?

Она долго глядит на меня. Она долго о чем-то раздумывает. Затем произносит одними губами:

— Это было до него.

Но смысл ее ответа никак не доходит до разума. Просто в том нашем прошлом для меня был только один звонок ей. Тот самый звонок, пятнадцатого февраля, когда я бросил ее, пытаясь ударить ее за то, что она сделала мне.

— Какого звонка, Диана?

В этот момент она смотрит мне прямо в глаза и — четким и ровным голосом, вдруг расставившим все по местам:

— Ты звонил мне в феврале. Выкидыш случился раньше. Это произошло сразу после Старого нового года. Лешке я сказала об этом, тебе — нет. Я не хотела тебя расстраивать. А если уж совсем честно, то я боялась тебя потерять. Но ты меня бросил. Я вышла замуж, и ты тоже женился. Сейчас мы оба разведены. Нет никаких обид. И все, и хватит об этом, и больше меня не спрашивай.

И я так хочу верить ей, что я… Я, наконец, ей поверил.

* * *

Меня медленно, очень медленно отпускает.

Между нами образовывается долгая пауза. Я заполняю ее тем, что поднимаю голову, чтобы посмотреть на нее, но машинально ловлю свое отражение в зеркальной дверце шкафа. У меня чуть-чуть прояснился взгляд, у губ исчезла горькая складка. В это время за входной дверью отчетливо слышится, как бухает соседская дверь справа. Сосед (или соседка?), видимо, только что вышел на лестничную площадку. Там же, за дверью его (или ее?) телефон разражается мелодией из «Миллион, миллион алых роз», в которую странно вплетаются слова из когда-то любимой мной песни:

— Я возглавляю топы всех разочарований,

Я видел в перископы, как тонет ваш «Титаник».

— Наш «Титаник», кажется, все-таки устоял на краю, — поддавшись порыву, шепчу я Диане.

Музыка обрывается. Видимо, сосед взял трубку.

— Да, Лен? Да, иду… — далее уже невнятно, и его глуховатый голос уходит вместе с шагами в периметр лестничной клетки.

Диана пытается улыбнуться и что-то сказать. Но ровно через секунду на ее лице появляется пугающее выражение. Это какая-то странная, даже жутковатая смесь ужаса, может, догадки и чего-то еще, что заставляет ее мертвенно побледнеть.

— Что? — сам невольно пугаюсь я.

Она, застыв, глядит на меня широко распахнутыми глазами. Ее зрачки медленно расширяются, точно она увидела призрак.

— Что? — присев на колено, обхватываю ее за плечи: — Что?! У тебя что-то болит?

— Что? Нет… Нет! — Она, кажется, немного приходит в себя. — Нет, ничего, — она снова пробует улыбнуться, но улыбка не получается. — Так, показалось, наверное, — нерешительно шепчет она.

Маска испуга на ее лице сменяется выражением неуверенности, и она морщится.

— Что? — Вообще-то ее «нет, ничего» не убедило меня в том, что с ней все хорошо.

— Ром, — глухим голосом говорит она. — Не обращай внимания. Просто песня дурацкая.

— Ты про «Титаник»? — не понимаю я.

— Нет, я… Я про розы.

Поймав мой взгляд, Диана резко встряхивает головой, точно пытается сбросить с себя наваждение. Она щурится, кусает губы, ее взгляд мечется по сторонам, потом по моему лицу. В этот момент мне кажется, что она не простила меня и сейчас попросит меня уйти.

— Рома, пожалуйста, — она внезапно обвивает меня за шею, притягивает к себе, наклоняется, — иди ко мне! — и впивается в мои губы.

Не понимая, что это с ней, я вяло ей отвечаю. Отстраняюсь:

— Диана?

Но она, прикрыв глаза, быстро трясет головой и, кажется, впервые за все это время сама проявляет инициативу. Обхватывает ладонями мою голову, настойчивей тянет к себе и покрывает быстрыми лихорадочными поцелуями мои скулы и подбородок. Возвращается к губам и пытается их открыть.

«Что ее гонит? Что ее испугало?»

— Ты меня не простила? — я обхватываю ее затылок. Заставляю ее откинуть назад голову и посмотреть на меня.

— Что? Нет… Нет! — Она снова встряхивает головой и уже умоляюще: — Рома, иди ко мне, ну пожалуйста.

Она задыхается. Поцелуй следует за поцелуем. Ласка становится откровенней. Ее пальцы бегут по вороту моей рубашки, она распахивает его и шепчет:

— Я хочу тебя чувствовать. Ну пожалуйста!

Ее пальцы скользят по моей голой коже и гладят ее. Она часто и судорожно дышит. За белой полоской ее зубов мелькает кончик влажного языка. От ее поцелуев я начинаю и сам заводиться. Через секунду она в каком-то отчаянном, почти животном порыве крепко прижимается ко мне, и ее хрупкое тело начинает дрожать.

— Диана, посмотри на меня, — притормозив с прелюдиями прошу ее я.

Она медленно открывает глаза, но в них, к моему облегчению, больше нет отчаяния и этого полудикого страха. Только желание, влечение, тяга, взлет и грехопадение — все оттенки испытанной женщиной страсти. И ее возбуждение наконец передается и мне.

Поднявшись на ноги, я тяну ее с низкой банкетки. Встав, она обхватывает меня за предплечья. Мы целуемся. Она, тихо постанывая, царапает мне бицепс. Я резко прижимаю ее к краю стеклянного стола. В голове возникает шальная мысль, что наш секс еще долго не будет очень нежным или по-супружески скучным. Мне слишком ее не хватало. Ей меня, видимо, тоже. Я жутко скучал по ней. Впрочем, все мои мысли разом заканчиваются, когда я ловлю ее взгляд. Она глядит на меня снизу-вверх, и глубина ее глаз поражает меня почти неоновым цветом зелени. Кажется, что сейчас дышат даже ее зрачки и мелкие желтые крапинки, рассыпанные в центре радужек.

— Ром, я… Я правда очень люблю тебя, — внезапно шепчет она. Вспышка, безумный драйв и понимание, что — да, твоя.

Через секунду мы занимаемся любовью так, словно это последний раз в жизни.

Я сдергиваю с ее плеч халат. Кровь гулко стучит в висках, когда я вижу ее полностью обнаженное тело и маленькие стопы ног с аккуратными ровными пальчиками. Ногти покрашены ярко-алым. Красное на ее золотистой коже плюс ковер цвета темного венге. Это красиво. ОНА очень красива. И надо ли повторять, что я безнадежно влюблен в эту женщину? Покрываю поцелуями ее шею, грудь, каждый доступный мне сантиметр кожи. Она с тихом криком ногтями вцепляется мне в запястья. Внутреннюю сторону моих ладоней царапают ее возбужденные крошечные соски. Задохнувшись, она утыкается мне макушкой под подбородок и впивается в ямку между ключицами. Хриплый стон — и секс начинает приобретать оттенки чего-то уж совсем бешеного. Ее длинные пальцы исступленно дергают застежку моего ремня. Звякает пряжка. Ее рука стремительно едет вниз по дорожке моих волос к животу и дальше, к линии паха. Подавив стон, я перехватываю ее пальцы. Она глотает ртом воздух, когда я, подхватив ее, усаживаю ее на столешницу. Опираюсь двумя руками по обе стороны от ее чуть разведенных ног. Наклонившись, ловлю ее взгляд.

Облизываю пересохшие губы:

— Ты меня ненавидишь?

— Что? Нет. Нет, неправда! — она пытается улыбнуться, но улыбка лишь на мгновение появляется на ее таких же пересохших губах. В эту секунду она ухитряется окончательно разобраться с моей брючной застежкой и снова целует меня, на этот раз глубоко, жадно и требовательно. Отводит глаза и смотрит куда-то в сторону, когда я заставляю ее опуститься спиной на стеклянную поверхность стола. Ее пальцы вжимаются в его край. Мой взгляд блуждает по ее лицу и вздымающейся груди:

— Я люблю тебя, ты меня слышишь?

Эти простые слова заставляют ее застонать и изогнуться, как бывает в предоргазменных спазмах.

— Сейчас. Ну пожалуйста, — шепотом просит она. Хотя нет, это даже не просьба, это сиплый женский приказ. Подхватив ее под колени, я развожу ее ноги. Она вздрагивает и громко вскрикивает, когда я, наклонившись, сминаю рукой ее левую грудь и повторяю губами рисунок ее лобка и линию обнаженной промежности.

— Рома! — она пытается приподнять голову.

Придерживая ее на столе, я обхватываю ладонью ее подбородок. Она лихорадочно ищет губами костяшки моего указательного. Ощутив, что становится влажной, пытается резко сдвинуть колени.

— Рома, я…

Покачав головой, я заставляю ее согнуть ноги и свести их вместе. Прижимаю ее колени к груди, удерживаю их ладонью. Я хочу видеть ее. Я хочу видеть все: ее впадинки под коленками, внутреннюю поверхность бедра, окружность приподнятых ягодиц. Она, застонав, закрывает ладонью лицо. Затем начинается метаться, стонать, конвульсивно сжимать свою грудь, когда откровенная ласка губами и языком становится ритмичней и жестче. Язык, мои губы, мои влажные пальцы на ней, ее ладонь, стиснутая в кулачок. Мое дыхание и длинные пряди ее волос, свернувшихся у нее на груди, кольцами.

На пике, когда она высаживается на крик, я беру ее. Движения становятся сильнее и глубже. Я смотрю в ее затуманенные глаза, на изгиб груди, чувствую ее запах и то, как меняется ее дыхание. Вкус ее губ и кожи под языком. Она такая теплая и податливая. Она кричит, и я, приподняв ее голову, ловлю ее крики губами. Оргазм копится, как заряд, который хочется с силой бросить в желанное тело. Это как первый в жизни поцелуй, предчувствие наслаждения и возвращение к себе домой после затяжного и трудного путешествия. Это нужно почувствовать, чтобы понять, почему мужчина боготворит тело желанной женщины.

Ее руки начинают метаться по стеклу. Пальцы царапают край стола, точно ищут опору. Глаза в глаза и снова кожа к коже. От движения наших тел на пол падает ее щетка. Следом — какой-то флакон, кажется, лак для волос. Флакон с шелестом закатывается под кровать. Мы кончаем практически одновременно, когда мой мобильник разражается сухим треском звонка. Айфон, поставленный мной на вибрацию, скользит по поверхности тумбочки. Застонав, бросил взгляд на дисплей: «Юлька!» — и с новым стоном уткнулся в напряженные мышцы живота Дианы. Закрыл глаза, чуть прикусил его влажную кожу и с наслаждением потерся об нее щекой и подбородком.

— Ром, кто-то звонил? — Диана пытается приподняться на дрожащих локтях и сесть.

— Да. Дочь, — с трудом усмехаюсь я, разглядывая ее. Протянул руку, убрал прилипший к ее губам завиток волос.

— Тогда… ну ты все же перезвони Юле! — в голосе Рыжаковой отчетливо слышны тревога, смущение и нотки здорового юмора.

— Мм, сейчас я ей напишу, — киваю я, краем глаз отмечая, что на мобильник уже пришла первая смс-ка от Юльки. Сообщение крупно, на весь дисплей (слава производителям Apple! Их телефоны — настолько рациональная вещь, что для того, чтобы прочитать смс, даже не надо включать приложение): «Папа, доброе утро. Когда ты за мной приедешь?»

Закатив глаза, покачал головой. «Это какой-то кошмар. Это не ребенок, а…» В этот момент Диана, словно вспомнив о чем-то, оглядывает меня, потом крутит головой, разыскивая что-то на полу, на столе и рядом с телефоном на тумбочке. На мгновение застывает, после чего поднимает голову и ищет мой взгляд. Снова глаза в глаза, и в этот раз разговаривают только они.

Ее зрачки медленно расширяются: «Ты соображаешь, что мы наделали? Мы без презервативов, Лебедев!»

«Соображаю. — Я прищуриваюсь. — Так, ну и что?»

Она прикусывает губу: «А если я забеременею?»

Приподнимаю бровь: «Ну и что в этом плохого?»

В ее глазах мелькает отчаяние: «А что, если я против?»

Я вздыхаю: «Жаль, что так. Но — хорошо, ладно. В любом случае, мы всего лишь попробовали».

Она морщится: «Ром, а давай ты не будешь больше…»

Я УБЕДИТЕЛЬНО гляжу на нее: «Послушай, чтобы ни случилось, все будет хорошо. Просто поверь мне».

Но, если честно, я сейчас жду взрыва и упреков с ее стороны, может, даже что-нибудь назидательное про мужской эгоизм, самолюбие и самолюбование. Но она, тяжко вздохнув, всего лишь протягивает мне руку:

— Помоги мне встать, — просит она, — и Юле, пожалуйста, набери.

Киваю. Стягиваю ее со стола, беру ее на руки и переношу на кровать. Быстро забрав мобильный с тумбочки, устраиваюсь рядом с ней. Диана кладет голову мне на плечо и берет мою руку. Рассеянно рассматривает мою ладонь и сгибает мой безымянный. Пока она разглядывает мою кисть, я разбираюсь с Юлькой, свободной рукой печатая ей то, что она с легкостью прочитает: «Доброе утро. Как спалось? Привет бабушке. Потерпи. Я через 1 час приеду».

«Ховошо» — незамедлительно приходит в ответ, причем именно с буквой «в». Следом прилетает еще одна смс-ка: «Хорошо, папа».

«Здорово». Вздохнув, отбрасываю телефон на кровать.

— Тебе пора? — помолчав, спрашивает Диана.

— Нет, — высвобождаю ладонь из ее руки и перетягиваю ее себе на грудь. — Посмотри на меня, — прошу я, хотя она и так уже глядит на меня. — Вернее, послушай меня, — исправляюсь я.

— Сейчас. — Диана с преувеличенно серьезным видом запахивает на мне полы рубашки, тщательно их разглаживает и, поерзав, поудобней устраивается на мне. После чего укладывает локти у меня на груди, подпирает одной рукой щеку и кивает: — Ну, давай. Говори.

— Диана, я правда пятнадцатого февраля встречался с Панковым. Это было примерно в полпятого вечера. В тот день он мне и сказал, что ты собралась за него. После этого я тебе позвонил и… Дальше ты знаешь, что было. Прости меня за это. Но после того моего трижды проклятого мной звонка я звонил тебе тоже. Я звонил тебе несколько раз, но ты не снимала трубку. А потом к телефону подошла твоя мать и…

— Что? Когда ты с ней разговаривал? — улыбка слетает с ее лица.

— Дня через два, может быть, через три после нашего с тобой разрыва. А что? — не понимаю я.

— Ром, скажи… — она сглатывает, — а ты ей представлялся?

— Не помню. Кажется, нет. Хотя, точно нет. По-моему, я сказал только, что я из Плехановского. Но это неважно, потому что я о другом. Поверь, я действительно…

— Ром, — она глубоко вздыхает и опускает ресницы, — не нужно. Я тебе верю.

— Веришь? — поражаюсь я. Я почему-то посчитал, что сейчас она будет сопротивляться или опять со мной спорить. Но она открывает глаза, и в ее радужках — такое тепло, которое сейчас, кажется, может заполнить собой весь периметр вокруг нас.

— Да. Верю. — В этот момент она наклоняется и как-то особенно нежно целует меня в губы. Я машинально ей отвечаю. В ее ответной улыбке появляется солнце.

— Тогда почему… — тем не менее, еще не отойдя от этого «верю — не верю», я кошусь на часы, — ты полчаса назад мне сказала, что Панков не мог нанести мне визит?

— Ну, — выражение счастья несколько меркнет, и она прикусывает губу, — ну окей. Просто я тогда посчитала, что Леша не мог этого сделать. И я правда думала, что тебя завела Ремизова, которая весь третий курс была от тебя без ума и… — и она осекается, поймав мой протестующий взгляд. — К тому же, — она, словно извиняясь, трогает пальцем мою губу, — ты прости меня, но ты у нас известный манипулятор.

— Кто, я? — изумляюсь я.

— Да, ты. Разве не ты планомерно вытаскивал меня в «Останкино», а потом на вчерашнюю свадьбу?

— Я — и манипулятор? — Говоря по правде, подобная характеристика даже не то, что меня не устраивает — она меня обижает. — Душа моя, ты хоть знаешь значение этого слова?

— Мм.

— Ну и кто это?

— Ну… — она на секунду задумывается. — Ну, скажем так, изначально, насколько я помню, так называли артиста, который исполнял различные фокусы за счет виртуозной техники пальцев. Но если углубиться в бездны человеческой психологии, — и она смеется, — то это человек, который так или иначе управляет другими людьми. То есть — как ты.

«Бред».

— Ясно. Спасибо. — Я иронично киваю.

— А что, разве не так?

— Не-а, не так.

— А как тогда? — она перебрасывает волосы за плечо. — Давай, расскажи. А я послушаю любимого старого препода.

«Кого, кого?»

— Знаешь, я однозначно без ума от твоего чувства юмора, — говорю я, прищурившись.

— А я — от тебя. Особенно от того, что у тебя, по твоим словам, в школе были пятерки по русскому.

— И что, мне теперь все определения огласить? — в отместку почти дословно цитирую ей ее в начале ее же третьего курса.

— Не стесняйтесь, начинайте, а я, если что, вас остановлю, — она довольно успешно копирует мою институтскую мимику.

— Ну, хорошо. Тогда… — с показной ленцой забрасываю руки за голову, — начнем с того, что значение этого слова закрепилось с середины прошлого века благодаря применению сложной механики для работ с объектами в атомной промышленности. Именно тогда возникла необходимость в управления положением опасных предметов. Чуть позже манипулятором стали называть грузоподъемное устройство для выполнения…

«Интересно, — мелькает ехидное в моей голове, — надолго ее терпения хватит?»

— Ррр, зануда, — рычит она и делает вид, что меня душит.

— А у тебя зато мелкие криминальные наклонности. — Тем не менее, подыгрывая ей, пару раз дернул ногой, закрыл глаза и упал головой в центр подушки. Полежав так, открываю глаза. А она смеется.

— Но вообще, ты права, — соглашаюсь я. — Я зануда. Так о чем бишь я?

Она фыркает:

— Как всегда, обо всем на свете. — Потом глядит на часы и поторапливает меня: — Но ты съезжай все-таки на тему психологии.

— О! О психологии, — поднимаю вверх палец я. — Так вот, что касается психологии, если, конечно, вообще надо лезть в область, в глубинах которой почему-то так обожают копаться люди без соответствующего образования, то в терминах этой науки манипулятор — это личность, использующая других людей для своих целей. Для своих, понимаешь? То есть этот человек действует ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО в своих интересах. Ему нет до других дела. А если тебе нужен достойный пример подобного поведения, то… — и тут я, озаренный вдохновением свыше, еще и припечатываю, — то это, на мой взгляд, твой драгоценный Панков.

Тут я ловлю ее рассеянный взгляд. Она снова о чем-то думает. В этот момент мне в голову скатывается тоже одна и, по-моему, весьма интересная мысль, что Диана стала что-то уж слишком спокойно реагировать на эпитеты, сказанные мной в адрес этого типа.

— А что? — помедлив, продолжаю развивать тему я. — По-моему, Панков — это чудесный пример. Хотя справедливости ради надо отметить, что я сужу исключительно по тому, каким он был в институте. И опять же, справедливости ради хочу сказать, что больше всего он порадовал меня пятнадцатого февраля. Приход ко мне. Все эти слезы… фотки…

Сообразив, что меня порядочно занесло, прикусываю язык.

Поздно.

— Какие… фотки и слезы? — вздрагивает Диана.

Вот тут мне приходится основательно задуматься. С одной стороны, мне совершенно не хочется в тридцать четыре стать кляузником. С другой, откровенно задолбал меня этот Леша. Покопавшись в себе, наконец, нахожу, по-моему, неплохой выход:

— Скажи, пожалуйста, а ты продолжаешь общаться с ним?

Очень хочется услышать ее: «Нет». Но Диана кивает.

— Ну, тогда… — пробую лежа пожать плечами, — спроси у него как-нибудь, что он делал пятнадцатого февраля в моей однушке?

— Хорошо, я спрошу, — спокойно соглашается она, поднимает взгляд на меня — и вполне так серьезно: — Но ты правда считаешь, что Лешка — такой?

— Да, я действительно так считаю. — В этот момент я решаю все-таки добить ситуацию до конца. — А ты… А может, ты так долго лгала себе на его счет, что сама в это поверила?

Повисает короткая пауза.

— Не знаю, Ром, — в конце концов вздыхает она. — Может быть, ты и прав.

В этот момент я ловлю себя на том, что в ее отношении к нему возникает все больше загадок. Сначала она его бешено защищала, чуть ли грудью бросалась за него на амбразуру. А теперь соглашается практически со всем, что я ей про него говорю.

— Ром, — она внезапно и как-то уж очень внимательно глядит на меня, — а вообще, если без шуток, то как ты к нему относишься? Только без ревности, — предупреждает она.

— Без ревности? — реагирую я. — А что, у меня уже есть для нее основания?

— Нет. Уже. И очень давно, — она совсем по-кошачьи показывает мне язык.

— Знаешь, — я склоняю голову набок, — меня так и тянет сейчас от радости броситься тебе на грудь.

— Потом бросишься, — она смеется. — Так что там насчет Леши?

— Насчет Леши… Знаешь, если ДЕЙСТВИТЕЛЬНО отбросить ревность, то я никак к нему не отношусь, — подумав, вполне искренне говорю я. — А после того, что было пятнадцатого, я бы вообще предпочел никогда в жизни с ним не встречаться и не слышать о нем. Но… — и хотя говорить этого очень не хочется, я все-таки добавляю, — но мне кажется, что он по-своему очень любил тебя. Хотя я совсем не уверен в том, что это любовь во благо. Но ты спросила, как я к нему отношусь, и я повторяю: никак. И я буду относиться к нему никак ровно до тех пор, пока он будет держаться подальше от наших с тобой отношений. Но если я узнаю, что он хоть когда-нибудь пытался или пытается причинить вред тебе, мне или нашему окружению, или, если уж речь у нас с тобой зашла о психологии, то твоей психике и здоровью, то я… — но это и так уже звучит пафосно, как и фраза, которой я хотел закончить речь: «Я его уничтожу», и я заканчиваю монолог по-иному: — То я забуду о своем «никаком» отношении к нему, и я с ним встречусь. Причем, прости, без тебя.

— И что, — она кусает губу, — будет драка?

При этом вопросе в моей голове мгновенно возникает воспоминание, что я чуть не сделал с Панковым пятнадцатого февраля. «Интересно, и что меня тогда все-таки остановило?»

— Это важно? — спрашиваю я вслух.

— Да. — В этот момент Диана почему-то полностью сосредотачивается на моем лице.

— Если важно, то я не знаю, что будет.

— И все же?

Вздыхаю:

— Диана, мне не двадцать шесть лет, а тридцать четыре года. У меня есть ребенок и обязательства. Я не псих, ты это знаешь. Но, к сожалению, были и есть такие проблемы, которые мужчина будет решать лишь насилием.

— Понятно. — Она опускает вниз голову.

— Так, стоп! Ты о чем там снова задумалась? — я поворачиваю ее к себе. Извиняясь за то, что я говорить ей, в общем-то, не хотел, целую ее. Она охотно мне отвечает, но потом резко отстраняется.

— О том, что мы кофе так и не пили! — И, скатившись с меня, она хватает подушку, лежащую слева, и нахлобучивает ее мне на голову.

— За что? — изумляюсь я.

— За насилие. Чтобы тихо сидел и никуда не лез.

— Ах ты… — В отместку пытаюсь ее ущипнуть, но она уворачивается и вскакивает с кровати. Наклонившись, быстро роется в шкафчике для белья, потом прихватывает со стула джинсы, футболку и со всем этим добром исчезает где-то в районе коридора и ванной комнаты.

Хлопает дверь, и до меня доносится шум воды.

Усмехнувшись, откладываю подушку влево. Пристроив ее рядом с другой, снова закладываю руки за голову. Секунд десять медитирую в спокойной нирване, изучая потолок этой комнаты и хрустальную люстру с бледно-голубыми подвесками. Мне нравится здесь, и мне очень хорошо с НЕЙ. И, может, у нас все очень скоро наладится, думаю я, если она наконец поймет то, что я пытался объяснить ей про Панкова? Она умна, проницательна, и она все-таки хорошо знает меня. Я бы даже сказал, что порой она ухитряется читать меня на каком-то глубинном уровне. И она никогда не ломала меня. Она мне очень нужна. Я хочу и готов связать жизнь с этой женщиной. А тот секс, который был у нас утром… Я прикусываю губу. Видит Бог, я не хотел навязывать ей ребенка. Но в тот момент, когда она тянулась ко мне, мне вдруг показалось, что так будет правильным. А сейчас… Улыбка медленно сползает с лица. А сейчас я не знаю. Хотя, по-моему, это все-таки больше ей решать. Но если получится, то я буду рад. Очень.

Мысль о ребенке в проекте перескакивает на другого ребенка, который шлет мне по утрам смс-ки. Вспомнив о том, что Юлька ждет меня через час у Веры Сергеевны, глубоко вздохнул, спрыгнул с кровати. Скинул брюки, рубашку и отправился на шум воды, в ванную, к Диане.

Минут двадцать спустя мы уже тихо-мирно сидим на ее кухне. Она, с аппетитом уплетая йогурт из пластикового стаканчика с нарисованной здоровенной клубникой, тихо смеется, наблюдая, как я наворачиваю её яичницу с колбасой.

— Можешь и мой бутерброд съесть. Держи. — Она пододвигает мне тарелку.

— Мм, шпасибо, — киваю я с набитым ртом. Поглотив, исправляюсь: — Извини. Спасибо. — Вытираю рот бумажной салфеткой. Спохватываюсь: — А ты?

— А я не хочу. Это ты у нас по утрам ну очень голодный, — и она, прищурившись, весьма театрально облизывает ложку.

Поерзав на стуле, закидываю ногу на ногу.

— Ты сейчас доиграешься, — предупреждаю я.

Долгий взгляд глаза в глаза — и я растворяюсь в ее улыбке, в ее теплых зрачках, в этом милом домашнем утре, как в стакане воды кубик сахара. И становится совсем непонятно, откуда брались наши недавние агрессия и вражда? Что это было? Выброс адреналина? Чувство обиды? Чувство вины? Мы что-то не договорили? Или мы просто придержали до этого дня то, что когда-то так и не получили с другими?

— Может, поедешь со мной? Заново познакомишься с Верой Сергеевной. Потом прогуляемся с Юлькой в парке. Или все вместе сходим в кино. Скажи, ты хочешь в кино? На мультики? — Я отправляю руки в карманы пальто, стоя в ее прихожей.

— Нет, Ром, не хочу я на мультики. Я выспаться, если честно, хочу. А тебе нужно к дочери, — Диана, запахнув на груди кофту с капюшоном, скрещивает на груди руки и опирается плечом о косяк. Я чувствую исходящее от нее сонное тепло.

— Ладно, хорошо, отдыхай, — легко соглашаюсь я. — А вечером созвонимся?

— Ты мне наберешь?

— Обязательно, — перегнувшись через порог, пытаюсь поцеловать ее.

— Нет, подожди, — она быстро отстраняется. — Через порог — это плохая примета. Мы так снова с тобой поссоримся.

— Знаешь, — я долго смотрю на нее, — мне кажется, что весь объем ссор мы с тобой уже выбрали.

— Уверен?

— Надеюсь. — Сделав шаг к ней, все-таки привлекаю ее к себе и ловлю ее губы. — Ладно, пока. Я тебе позвоню, — поцеловав ее, обещаю я.

— Пока. Позвони. Но только не раньше восьми часов вечера. Мне кажется, что я до восьми еще буду спать.

— Хавошо, — вспомнив Юлькину орфографию, шучу я.

— Как, как? Я запомню. — Она смеется.

Кивнув на прощание, я иду к лестнице. Не вызывая лифта, поднимаю повыше ворот пальто. Не оборачиваясь (кажется, тоже плохая примета), сбегаю вниз по лестнице. Толкаю скрипучую дверь подъезда. Выйдя на улицу, замираю на пару секунд, чтобы подставить лицо уже по-настоящему теплым лучам весеннего солнца. Скоро будет май, думаю я. Следом за этим приходит мысль впервые за два года в «Останкино» взять отпуск, Диану и Юльку и втроем отправиться в теплые страны. Или на море. Или в Чехию, например. Почему в Чехию? Ну, весной там довольно красиво. Или свозить девчонок в Венецию? Интересно, Диана была в Венеции? Но эти мысли путаются, кружат и исчезают, оставляя после себя лишь приятное послевкусие, когда я, насвистывая мотив из «Титаника», направляюсь к своей машине.

В этот момент мне кажется, что жизнь, за последние семь лет выложив мне под ноги почти все доступные ей черные полосы, наконец, успокоилась и перешла на белые. А может, я просто счастлив сейчас. У меня наконец появилась определенность с Дианой — и цель.

Быть рядом с ней.

Быть вместе».

2

Диана

«Я запираю за Ромкой дверь, и улыбка медленно сходит с лица. Очень хочется спать, но я знаю себя и то, что мысли не дадут мне сейчас уснуть. К тому же, на столе в кухне еще осталась неприбранная посуда…

Поплотней завернувшись в кофту, я возвращаюсь на кухню и, постепенно выстраивая в голове картинки этого дня, начинаю складывать в мойку вилки, чашки, тарелки. Отправив на сушку последнее вымытое блюдце, усаживаюсь за стол и откидываюсь на спинку стула. Долго разглядываю забытые Ромкой на столе зажигалку и сигареты. «Надо попросить его бросить курить, это все-таки вредно. Может, послушается меня?» Вздохнув, аккуратно сдвигаю его сигареты к центру стола, туда, где стоит подсвечник с серебристой свечой, и начинаю перебирать в голове то, что сегодня произошло.

Я солгала Ромке, глядя ему в глаза. Почему?

Это просто. Все мы лжецы. Все мы лжем. Мы начинаем лгать еще в детстве, когда только учимся говорить. Лишняя конфета, разбитая тобой ваза, чтобы не обидеть и не расстроить маму. Ты растешь, вместе с взрослением раздвигая границы неправды. В юности ты говоришь родителям, что идешь на квартирник, а сама отправляешься с друзьями на дачу. Ты взрослеешь, набираешься опыта и начинаешь лгать, исходя из все более разнообразных причин: не хочешь ни с кем обсуждать свою личную жизнь и на вопрос: «Как у тебя дела?» каждый день отвечаешь: «Отлично». Ты говоришь неправду начальнику, чтобы прикрыть коллегу. Ты лжешь подругам, одной — потому что не хочешь ее огорчать, хотя ей не идет платье, которое она любит и с удовольствием носит. Другой — чтобы уберечь от развала ее семью, хотя прекрасно знаешь, что муж ей давно уже изменяет. Ты лжешь во благо. Ты лжешь во спасение, бледнея от страха за близкого человека. Иногда мы лжем, потому что боимся потерять отношения. Иногда, потому что мы просто боимся. Я солгала Ромке, когда поняла: я не могу с ним ТАК поступить.

Просто в тот момент, когда Ромка снова и снова выстреливал в меня вопросами о беременности, о таблетках, о невыношенном и нерожденном мной малыше, я вдруг поняла: в нашем прошлом остались ребенок, которого ни один из нас уже никогда не возьмет на руки, и — призраки. А в настоящем есть он, безнадежно любимый, выбранный мною однажды, но, как оказалось, раз и навсегда, терзаемый чувством вины так, что его муку можно было потрогать руками. «Рома, у тебя сейчас такие глаза…» Когда ты видишь его глаза, в которых гнев, ярость и кровоточащая рваная рана, ты выбираешь сердцем. И ты выбираешь очень быстро. В этот момент у тебя просто нет времени на трезвый расчет и аналитические построения из категории: «Что будет, если?..» И может быть, в этот момент ты тоже выбираешь один раз и на всю жизнь. И я выбрала.

Я не хотела его раскаяния. Я хотела, чтобы ОН — жил. Жил нормально и жил без этого.

Ушел бы Ромка, узнай он правду или услышав от меня, например, что я тогда пошла на аборт, как предлагал мне девятнадцатилетний Панков? Я не знаю. Хотя нет, это тоже ложь, потому что я — знаю. Он бы простил мне. Не смог бы понять, но простил бы. И в этом он весь. Он не станет сюсюкать, часами нежничать и обещать тебе звезды, но в его мимике, жестах и взгляде будет целая книга. К тоже же, я знала еще одну вещь, хотя очень долго пыталась не смотреть правде в глаза. Я ненавидела Ромку за то, что однажды он сделал мне, за то, что бросил меня. В настоящем я пыталась наказать его отчуждением, не прощая обиды, делая больно, отвечая уколами на порезы, но я всегда знала: ОН — все равно лучших всех для меня. И все.

И не надо вранья.

Мысли плавно перетекают на то, что случилось после нашего с ним разговора. Дальше были постель, откровения и голая правда.

Поняв, что Ромка тогда по сути не бросал меня по-настоящему, раз искал меня, я ощутила… Это была смесь раздирающей горечи, которая копится под языком («Почему, ну почему трубку тогда сняла мама, не я?»), невыразимого облегчения, похожего на первый глоток воздуха утопающим, и безумной радости, которая вдруг растеклась в огромное и безбрежное счастье. Понимание, что он никогда от тебя не отказывался. Осознание, что все самое трудное и невыносимое все-таки кончилось. И капля того же едкого чувства горького сожаления, что тогда, еще семь лет назад, все могло бы быть по-другому. От мысли, что в этом случае Ромка бы точно узнал, почему я попала в больницу и кто в этом был виноват, я вздрогнула и пришла в себя.

Именно здесь ушло ощущение общей несправедливости и неправоты судьбы. Виноградная кисть событий, выбор людей и поступков и вечная математика закономерности: что ты выбираешь и чем ты в итоге закончишь? Попытаться найти объяснение этой закономерности — занятие, скорей, увлекательное, нежели плодотворное.

Но кажется, именно в этом и состоит вся жизнь.

Задумавшись, провожу кончиком пальца по мраморной, с голубой жилкой, столешнице. «Глаза Ромки…» Я даже сейчас ощущаю их цвет, когда его нет со мной рядом, и он не глядит на меня. Они голубые, очень светлые, почти мерцающие.

Его глаза…

Но мои уже сами закрываются от усталости.

Поднявшись со стула, я медленно перехожу в спальню. Прихватив по дороге из комнаты плед, я укладываюсь и обнимаю подушку, которая еще хранит Ромкин запах. Ромка…

Со всеми его плюсами и недостатками он всегда был ироничен насчет себя. А вот у Лешки самоиронии никогда не было.

В этот момент я начинаю до конца понимать, что в трагедии, разыгравшейся семь лет назад, была виновата отчасти я, отчасти — Ромка и еще один человек. Элементарное совпадение, два рингтона и одна случайная фраза. Когда из-за двери донеслось про «миллион алых роз», и Ромка произнес слова про Титаник, во мне что-то щелкнуло. И — я не знаю, с чем это можно сравнить, но это было, как вспышка. Как если бы в темной комнате, в которой ты существовала годами, вдруг резко включили свет. Первое мгновение тебя ослепляет. Свет пугает. Потом глаза привыкают к нему, и ты начинаешь по иному видеть предметы. То, что ты воспринимала как роскошное кресло, оказалось на деле криво сколоченным ящиком. Хрустящие белые простыни, на которых спала, оказались грязным бельем. А то, что ты, гордясь, носила на пальце как золотое кольцо, оказалось ржавой колючей проволокой.

Это было очень похоже.

Это вообще было похоже на запечатанный кем-то код. Код молчания, длившийся семь долгих мучительных лет. Ключом к взлому стала фраза про пятнадцатое февраля, которую раз за разом, пытаясь оправдаться передо мной, повторял мне Ромка. Логика (или женская интуиция?) сложила это с тем, что произошло тогда же, пятнадцатого, но уже поздно вечером. Визит Лешки к Лебедеву и их разговор… Фотографии (Лешка часто снимал меня, но больше всего снимков со мной он сделал тогда же, в феврале и чуть раньше, на Новый год)… Слезы Лешки, который играл Пьеро в школьном театре… Ромкин звонок мне и мой нервный срыв… Выкидыш. Больница, в которую я угодила, и мой мобильный, который тогда так внезапно пропал — и мне стало так страшно, что кровь отлила от лица и мне парализовало дыхание. За этим пришло отчаяние («Так быть не может!»), затем — протест, как отрицание уже, может быть, очевидного. Следом родился смертельный ужас. Решений не было. Здравого смысла — тоже. Была только одна мысль, что если Лешка тогда… и намеренно. И пришедшее за этим еще более страшное понимание, что человек, сделавший это, живший с этим семь лет и семь лет лгавший тебе — профессиональный подонок.

Не лжец.

За этим родился адреналиновый всплеск и почти животное желание спрятаться, откреститься от этого, забыть страх и ужас хоть в капле физической близости. Уйти и утонуть в руках мужчины — того мужчины, который, может, однажды и бросил меня, и, может быть, был ненамеренно виноват в моем выкидыше, но который ни разу в жизни и ни с кем не доходил до низости. Да, так бывает. Кто-то однажды сказал, что женщина — существо беззащитное. И может, кто-нибудь мне возразит и скажет, что я не права и этому есть другие объяснения, но я такою была всегда, когда рядом со мной был мой мужчина. Сильный мужчина.

Единственный.

Вдохнув, я набираю в легкие уютный теплый Ромкин запах.

«Ты — мой. Я люблю тебя».

Я знаю, что над своими догадками и подозрениями я буду думать завтра. А для решения проблем в этом мире пока еще существуют телефон, скайп, Интернет, нормальная речь и доходчивые фразы. Хотя, наверное, лучше будет с глазу на глаз поговорить с Лешкой. Только без Лебедева. Просто если мое страшное предположение насчет Лешки все-таки подтвердится, я смогу с этим жить. Ромка — нет. Он не захочет и он не будет. Просто я его знаю. Да, за семь лет он кое в чем изменился, но его суть осталась прежней. И если он вдруг поймет, что Лешка тогда… и намеренно… то он его изуродует. И вероятно, отсидит за содеянное. И не потому, что он — безответственный отец и кретин или ревновал меня к Лешке — сегодня я наконец поняла, что Ромка всегда смотрел на него под иным углом и, может, поэтому всегда воспринимал его по-другому — а потому, что есть то, что он никогда не простит Панкову.

Я не дам им встретиться.

У меня есть план.

Но мысли кружатся, рвутся и тают. Сознание, как всегда перед сном, становится чистым, как прозрачная поверхность стекла.

Я закрываю глаза.

Сегодня был очень сложный и насыщенный день, но, возможно, он лучший за последние годы. И этот день снова начнется, когда вечером мне позвонит Ромка. А все, что касается моих подозрений насчет Леши и всех точек над «i», которые нам однажды придется расставить, включая все эти «было ли», «не было ли», я отложу на потом. На другой день. На другую неделю. Может быть, даже на месяц. Просто это не так важно сейчас.

Сегодня я, кажется, наконец-то научилась из всего выбирать самое главное. И это главное заключается в том, что сначала нам с Ромкой нужно заново привыкнуть друг к другу. Нам надо заново друг друга узнать, заново поверить друг в друга и еще многому заново научиться.

Я не хочу больше слез.

Мы заслужили счастье».