Глава 9. Свадьба, свадьба — кольца, кольца

1

Роман

Наши дни

«Стоя у подъезда, читаю вчерашнее сообщение от Вероники:

«Ром, как ты и просил, все акты приемки/сдачи работ я подготовила. Передам их тебе в пн с курьером. С Игорем больше не общаемся. Ром, хочу предупредить, что я на две недели уезжаю с Вовой в отпуск, вместо меня будет Аня, мой зам, ты её видел. В пн она с тобой свяжется. На всякий случай ее координаты: телефон… электронная почта… Пока)».

«Ну, с Аней так с Аней», — думаю я, убирая в карман телефон и не веря в то, что все так хорошо, а главное, быстро закончилось. Вероника, похоже, окончательно избавилась от иллюзий на мой счет, и наш роман благополучно сошел на нет, оставив по себе только воспоминания. В этот момент позади меня с металлическим лязганьем хлопает дверь подъезда. Оборачиваюсь.

— Ты потрясающе выглядишь! — искренне восклицаю я, когда Диана наконец спускается ко мне по ступеням крыльца. Не знаю, что она делала со своим лицом битых десять минут, которые я провел, отвечая на почту и маневрируя между скамейкой и тополями у ее дома, но выглядит она действительно потрясающе. Но особенно мне нравятся ее глаза, обведенные серебристо-черным, и губы, на которые нанесено нечто глянцевое и вишневое. Впрочем, в хитростях женского макияжа я не разбираюсь, но результат впечатляет, и это даже не десять из десяти — это просто сто баллов.

— Это? Это работа стилиста, так что не перехвали, — Диана слегка улыбается. Услышав это, я вздрагиваю и боязливо кошусь в сторону подъезда, испугавшись, что вслед за ней оттуда появится Алик.

Здесь надо сделать небольшое отступление и кое-что пояснить. Дело в том, что Алик — это стилист нашего канала, протеже Александры и, в общем, довольно приятный в общении молодой человек. И все бы ничего, но Алик убежденный гей, и не только не скрывает свою ориентацию (Бог бы с ней), но принимает самое активное участие в деятельности некоего ЛГБТ-сообщества, которое он периодически рекламирует у нас в «Останкино» рассказами взахлеб о том, как они «по воскресеньям собираются вместе» и что у них «все всегда очень здорово». Ага, охотно верю. В тот момент, когда в моей голове складывается картинка, как Рыжакова, спевшись с Аликом так, как она успела спеться с Аасмяэ, теперь будет по выходным вышагивать с ним по бульварному кольцу под флагом цветов радуги и распевать бессмертное «I will survive», я непроизвольно сглатываю и, откашлявшись, осторожно интересуюсь:

— У… у тебя что, был Алик?

— Что? В смысле? — Диана хлопает глазами. — Какой Алик?

«Фу, пронесло. Еще не знакомы». Мысленно вытираю пот со лба, потому что с нее станется хотя бы раз ради интереса или прикола отправиться на гей-парад по Тверской. А с учетом того, что Алика оттуда каждый раз загребает полиция, мысль о Диане в обезьяннике за компанию с Аликом меня никак не прельщает.

— Кто такой Алик? — Глаза Дианы прямо блестят любопытством.

— Так, один товарищ. Не забивай свою голову, — быстро нахожусь я и распахиваю перед ней переднюю дверцу своей машины. — Или ты опять на своем «Опеле»? — я слегка хмурюсь.

— А что, мне надо на «Опеле»? — Рыжакова иронично глядит на меня.

— Не надо. — Мне и так хватило этой недели, в течение которой она гоняла от меня на своем седане, как заяц от волка по лесу.

Диана с легкой улыбкой усаживается в мою машину. Я забираюсь за руль, чувствую, как в салоне разливается аромат ее парфюма, который не давал мне спокойно спать последнюю неделю.

— Знаешь, я бы с удовольствием сейчас никуда не поехал, а провел бы этот вечер с тобой, — внезапно даже для себя признаюсь я.

К моему удивлению, Рыжакова смущается. Тем не менее, уже через секунду она вскидывает на меня глаза, в которых появляется хорошо знакомое мне непреклонное выражение:

— Охотно верю. Но я бы все же хотела попасть на свадьбу, на которую ты, кстати сказать, с таким упорством меня приглашал.

— Ну, справедливости ради хочу заметить, что это Александра тебя приглашала, — я поворачиваю ключ в замке зажигания.

— Ах да. И как же я об этом забыла? — Диана откидывается на спинку кресла, пользуясь свободой салона, аккуратно кладет ногу на ногу, демонстрируя мне прозрачные чулки и голубые замшевые туфли на высоком каблуке, в тон… чего-то. Очевидно, платья, спрятанного под ее белым пальто, поскольку из-под его распахнутой полы выглядывает кусочек голубой ткани.

— Тебе не холодно? — На всякий случай, включаю печку, регулирую температуру и нижний обдув.

— Нет. Но все равно спасибо. — Рыжакова прикрывает ресницами глаза, и, как мне кажется, о чем-то задумывается.

Дорога до ресторана занимает примерно двадцать минут. Я сосредотачиваюсь на том, чтобы проскочить пробки и поддержать пробуксовывающий разговор, Диана — на том, чтобы в очередной раз отделаться от меня ничего не значащими фразами и междометиями. И хотя это напрягает меня, я уже не испытываю тех злости и раздражения, как это было еще в понедельник. Видимо, за пять дней ее командировки ко мне в «Останкино» я уже привык и даже где-то приспособился к ее манере вести себя со мной, как с АБСОЛЮТНО ПОСТОРОННИМ ЕЙ человеком. Но не примирился и не собираюсь. Просто я… жду. Мне кажется, что она сама должна начать разговор и объяснить мне причину своей обиды. Хотя лично мне не понятно, за что она обижается на меня. Замуж за Панкова выходила она — не я, обесценив таким образом значение фразы «я люблю тебя», которую мне, например, всегда было сложно сказать в первый раз, глядя в лицо любимого человека. Так что обижаться в этой ситуации надо мне, а не ей. Хотя лично я (опять же) простил ей то раздирающее мне душу отчаяние, которое я пережил, когда после нашего с ней разрыва пытался выцепить ее по телефону и приезжал к ней домой, чтобы умирать, сидя под её дверью. Но женщины более жестокие существа. Впрочем, я могу и ошибаться.

— Ром, а как у Юли дела? — неожиданно интересуется Диана.

«Соскучилась по моему ребенку?»

— Нормально, — вслух говорю я. — Знаешь, с момента вашего знакомства Юлька сделала значительный прогресс. Неделю назад, например, начала сама читать сказки. А позавчера слепила из пластилина бобра, которого потом принесла в детский сад, после чего поругалась со Светой на предмет того, что, по словам Светы, бобер больше похож на белку. Но они уже помирились, — добавляю я.

Последнее, кстати, правда.

Как правда и то, что Юлька моя сегодня останется ночевать у моей матери. Просто получив приглашение от Аасмяэ я подумал о том, что Рыжаковой не хватает обычного праздника. К тому же если вдруг после свадьбы у нее появится более-менее миролюбивое настроение, мне выпадет шанс объясниться с ней. Хотя опять же не ясно, что за этим последует: ее возвращение в мою жизнь, мой срыв или ее новая обида.

— Знаешь, Ром, тебе повезло. У тебя чудесная дочь, — тем временем произносит Диана, чем вызывает в моей душе законную отцовскую гордость и благодарность за комплимент.

— Спасибо.

Она кивает. Потом, словно спохватившись, отворачивается от меня и косится на пышный букет розовых пионов и роз, который, хрустя фольгой, лежит на заднем сидении вместе с круглой коробкой, оклеенной серебром и перевязанной атласной лентой. В коробке — совершенно необыкновенный сервиз, который Рыжакова вчера полчаса придирчиво рассматривала в магазине, и в который я, едва войдя в зал с фарфором на Ленинском, тут же ткнул пальцем, предложив:

— Давай купим это молодоженам?

Между тем за окнами постепенно вырисовывается темный лесной массив. Из-за деревьев показываются контуры огромного приземистого строения, освещенного по периметру голубыми огнями. Веранда чуть скошена и уставлена по периметру газовыми горелками и стеклянными фонарями. На террасе перед рестораном — суета, череда прибывающих машин, которые обслуживающий персонал ловко загоняет на свободные квадраты парковки, обрывки разговора, которые доносятся до нас вместе со взрывами смеха, группа сбившихся в стайку курящих и мельтешение красных огоньков сигарет. Окружающих с ходу узнать невозможно, поскольку все преимущественно в вечерних костюмах. В длинных окнах ресторана мелькают темные силуэты гостей, с террасы летит музыка, что-то из легкой классики, и меня, несмотря на всю мою нелюбовь к подобным вещам, охватывает праздничное настроение.

Повеселев, бросаю Диане:

— Секундочку подожди? — выхожу из машины, огибаю капот, отдаю ключи улыбчивому парню в форменной куртке. Открываю дверь и подаю руку Диане. Она неуверенно берется за мои пальцы холодной рукой и осторожно ступает подошвой туфли на пятачок асфальта, расчищенный от снега. Потом глядит на ресторан и вдруг зябко передергивает плечами.

— Холодно? — Сжав ее кисть, я оглядываю ее распахнутое пальто. — Ты бы застегнулась.

— Нет, не в этом дело. — Тем не менее, она высвобождает ладонь из моей руки, запахивает полы и даже прячет кисти в рукава, наподобие муфты. Я нагибаюсь над задними креслами, вынимаю букет и коробку с сервизом. На улице в отличие от теплого салона машины и правда прохладно.

— Нет, просто я свою свадьбу вспомнила, — неожиданно растерянно произносит Диана, и я замираю над сидением. Ее слова внезапно и сразу реанимируют мою застарелую боль и ревность к Панкову, к их совместному прошлому и их свадьбе, которую я проклял еще семь лет назад.

— Вот как? Ну и как это было? — Все же интересуюсь я, попутно делая все, чтобы вернуть себе хорошее настроение.

— Более-менее весело. А у тебя как было… с Лизой? — На имени моей экс она умышленно делает паузу и прищуривается, а мне почему-то кажется, что в красках ее серебристых теней гибнут редкие злые снежинки.

— Тоже… весело. — Я отворачиваюсь, подтягиваю к себе коробку. Выпрямившись, замечаю в стекле задней двери, что у меня абсолютно потерянное выражение лица. Видела бы она мою свадьбу! Лето, теплоход, двести человек гостей, все — родственники Лизы. ЗамОк, традиционно привешенный на перила моста над Яузой, голуби в небо и Лиза, закутанная в белое облако тюли. Счастье и торжество в ее глазах, тоска в моих и победоносное выражение на лице ее ныне покойной матери.

— Ром, приветствую! — к счастью, раздается у меня за спиной.

— Добрый вечер, — тряхнув головой, оборачиваюсь, чтобы поздороваться с генеральным директором, который с улыбкой приближается к нам под руку с какой-то блондинкой. Представляю Диану, генеральный знакомит нас со своей половиной. Оказывается, это его жена.

— Роман Владимирович, добрый вечер! — следом за генеральным из темноты выныривает Алик в компании субтильного юноши с немыслимой стрижкой, похожей… на дело рук Алика. Эти… эмм, друзья тащат за ручку здоровенную корзину роз, украшенную лентами всех цветов радуги. Последнее возвращает мне ироничный настрой, и я весело здороваюсь с Аликом и его спутником, хотя протягиваю Алику ладонь для рукопожатия с некоторым опасением. Последнее вызвано тем, что при нашем знакомстве Алик, еще не разобравшись, кто я такой, окинул меня заинтересованным взглядом и тут же предложил мне сделать у него «хорошую стрижку и тон на волосах», чтобы подчеркнуть мой «необычный разрез глаз».

— А это мой друг, — крепко пожимает мне руку Алик и, задержав ее в своей больше, чем это требуется, указывает на замершего в охапку с корзиной мальчика, который составляет ему компанию. И хотя мальчик в свою очередь вполне дружески протягивает мне ладонь, у него наливаются сталью глаза, а под тонкой кожаной курткой отчетливо выступают бицепсы.

— Сергей, — металлическим голосом произносит мальчик.

— Роман… гм, Владимирович, — делаю вид, что откашливаюсь.

— Очень приятно, — чеканит мальчик.

— Взаимно.

Алик расплывается в самодовольной улыбке, а я торопливо представляю Диану:

— А это моя подруга, Диана Александровна.

Рыжакова, которая все это время с удовольствием наблюдала за нами, вполне дружелюбно здоровается с Аликом и его спутником, но прячет в углах губ хитрющую улыбку. Когда мальчики наконец откланиваются, чтобы продолжить свой путь к ресторану, я поворачиваюсь к ней и гляжу в ее смеющиеся глаза:

— Что?

— Ничего, — она фыркает. — Ты ему нравишься. Не разбей ему сердце.

В ответ молча вручаю Диане букет. Тяжелую коробку я одной рукой перехватываю за ленту, другую сгибаю в локте.

— Пойдем? — железным голосом предлагаю я, и Диана, вздохнув, все же берет меня под руку. Хотя чувствуется, что удовольствие ей это не доставляет. Тем не менее, она с моей помощью старательно обходит снежные заносы и лужи, и мы направляемся в ресторан.

При входе (тяжелые двери темного дерева, швейцар в униформе, улыбки встречающих хостесс, метрдотель, приглушенный свет, гул голосов гостей и легкая музыка) мы внезапно оказываемся лицом к лицу с огромным, в пол зеркалом. Посмотрев на наши отражения, Диана внезапно прикусывает губу и осторожно высвобождает свою руку. На секунду мне кажется, что на ее пальце блеснул обод обручального кольца, и во рту скапливается горечь. Все могло бы быть по-другому. Все должно было быть по-другому. Когда мне уже хочется крикнуть: «Ну почему все так?», Диана принимается расстегивать пуговицы пальто. Спохватившись, забираю его.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Рыжакова отходит к зеркалу. Становится в пол-оборота ко мне и, глядя на свое отражение, начинает поправлять волосы. Пока швейцар возится с номерками, оборачиваюсь и смотрю на нее. Тонкий профиль, золотистый завиток у плеча, высокая грудь и сногсшибательное голубое в талию платье. Впрочем, я всегда говорил, что она очень красива. Но ее сегодняшний вид рождает только одно желание: дотронуться до нее. А еще лучше, глаз с нее не спускать.

Что и подтверждается сценой, развернувшейся через секунду.

Все начинается с того, что из-за бархатных портьер, закрывающих вход в зал ресторана, появляется группа неизвестных мне молодых людей. Вслед за ними идут Рита и Дима. Абгарян пока не замечает меня. Рита картинно улыбается мне, и судя по всему, она уже хорошо подшофе. При виде Рыжаковой у зеркала Абгарян замедляет шаг, с интересом оглядывает ее с головы до ног, и в глазах у него появляется плотоядное выражение, от которого я моментально зверею. Рита, которая, вероятно, не так пьяна, как казалось мне, ловит мой злобный взгляд и, удивленно моргнув, на всякий случай выстреливает громким приветствием:

— Добрый вечер, Роман Владимирович!

Абгарян вздрагивает, оборачивается и замечает меня.

— Добрый вечер, — аккуратно произносит он, причем в его глазах мечется вопрос, я видел — или не видел?

— Здравствуйте, дорогие мои, — как я ни старался, но спрятать сарказм в голосе я так и не смог.

— Ой, привет. А вы уже тут? — Рыжакова в свою очередь отрывается от зеркала, вспыхивает от радости и направляется к Рите.

— Да, давно. А ты почему опоздала? — Рита, поглядывая на меня, картинно обменивается с ней поцелуями.

— Пробки, — пожав плечами, Диана оглядывается на меня, словно видит меня в первый раз.

— А, так вы вместе приехали? — тянет Рита, и в ее глазах появляется задумчивое выражение.

«Ну-ну, ответь ей, душа моя. Кто тебе я, а?»

— Да, мы вместе, — наконец, нехотя признается Диана, и меня отпускает. Но не совсем, потому что на этот раз в дверях вместе с запахом морозного воздуха и табака снова появляется та же группа молодых людей. Последний из них притормаживает рядом с Дианой. Парню на вид лет двадцать пять. Игривые взгляд, темные волосы, над верхней губой родинка. Рассматривая спину Рыжаковой, парень жует губами, что-то соображает — и:

— Танюха, а ты что тут делаешь? Привет! — и парень лезет к ней обниматься.

Абгарян, который стоит к ней ближе, моментально оттирает этого перца плечом:

— Ара джан, ты ошибся.

Диана растерянно поворачивается к перцу лицом.

— Упс! — краснеет «ара». Поднимает вверх руки: — Простите.

— Бывает, — Абгарян провожает его глазами.

Пользуясь случаем, предлагаю:

— Пойдем? — подставляю локоть Диане. Рыжакова естественно открывает рот, чтобы что-то сказать.

— Это один из ординаторов, Ваня. Арсен, муж Саши, в Бакулевском у них курс ведет, — вмешивается Рита.

— Все-то ты знаешь, — хмыкаю я.

— Ну, за то ведь и держите, — моментально находится Рита. — И действительно, давайте пойдем, я вас молодоженам представлю, — несколько невпопад добавляет она. — Заодно можно будет цветы и подарки вручить, — она с интересом оглядывает букет и коробку с сервизом, которые я пару минут назад пристроил на гардеробную стойку.

У Рыжаковой в глазах отчетливо мелькает досада. Однако она, не сказав ни слова, вкладывает кисть руки в мою. Я уже весьма раздражен, но пытаюсь этого не показывать, когда мы в сопровождении Риты и Абгаряна входим в огромный зал. Лофт освещен люстрами, напоминающими факелы, и свечами, расставленными на круглых, покрытых золотистыми скатертями, столах на пять-шесть посадочных мест. Группы людей возрастом от двадцати до шестидесяти перемещаются по лофту туда-сюда, пьют шампанское, переговариваются и с любопытством разглядывают интерьер, других гостей и сервировку. Народу достаточно для того, чтобы понять, что ты здесь легко затеряешься. Вместе с тем левая сторона зала свободна от мебели. Это, видимо, либо для танцев, либо для тостов гостей, раз в центре произвольно-образованной сцены находится стойка микрофона, у которой суетятся два виджея, знакомые мне по «Останкино». Рядом со сценой стоят Аасмяэ, женщина, внешне очень похожая на нее и еще более похожий на Александру мужчина, из чего я делаю вывод, что это ее родители. Саму Александру держит под руку человек, который мне тоже неплохо знаком, но уже по ее фильму. Тридцать пять — тридцать шесть, правильные черты лица скорей европейского, нежели славянского типа. Хорошая внешность, развитые плечи, светло-серый костюм, украшенный на лацкане орхидеей, подобранной, видимо, в цвет платья его новоиспеченной супруги. Мужчину зовут Арсен, и это как раз тот самый хирург и герой романа нашей Александры, о котором я рассказывал Диане. Арсен что-то весело втолковывает блондинистому бородачу под два метра ростом. Последний громко смеется и жутко похож на Илью Муромца из мультика про трех богатырей, который обожает Юлька. Рядом с бородачом, постукивая себя бокалом по губам, замерла брюнетка в искрящемся платье. Вокруг всей этой группы курсирует толпа, активную часть которой составляют те самые, выходившие покурить, молодые люди. В какой-то момент рядом с Александрой оказывается подросток лет пятнадцати, и я вспоминаю, что мальчика зовут Данила, и он регулярно приезжает к Александре в телебашню.

Остается добавить, что за Данилой с упрямым, даже задиристым выражением на лице ходит девочка лет шести, напомнившая мне мою Юльку.

— Слушай, Ром, как-то неудобно вмешиваться, они все-таки разговаривают, — тем временем шепчет Диана, когда Рита уверенной поступью ведет нас к молодоженам.

— Удобно, удобно! — услышав ее, снова встревает Рита и, подойдя к группе людей, окружающих Александру, восклицает тем непринужденным тоном, который свойственен всем, откушавшим примерно двести шампанского: — Саша, Роман Владимирович с Дианой пришли! Принимай поздравления.

«Ну что тут делать?» — бросив взгляд на Рыжакову, пожимаю плечами, выступаю вперед. Аасмяэ улыбается. Ее половина, торопливо извинившись перед бородачом, тоже делает шаг вперед.

Далее следуют полагающиеся в таких случаях знакомство («Роман Владимирович, это Арсен», «можно Роман», «Арсен, очень приятно», «мне тоже очень приятно»); представление Дианы Арсену и Арсена Диане; включение в наш перфоманс родителей Александры и, наконец, Данилы, который, отцепившись от девочки, к моему удивлению, по-свойски подмигивает Рыжаковой.

Тут, однако, стоит сказать, что далее происходит то, что мне опять добавляет: Арсен берет ладонь Рыжаковой в свою и, слегка наклонившись, целует ей руку. Выпрямляется и глядит на нее, причем в его глазах появляются так хорошо знакомые мне одобрение и интерес, которые испытывал я, когда только-только познакомился с Аасмяэ. Очень хочется встать на уши. Вместо этого я с сияющей улыбкой вручаю ему и Александре наши цветы и подарок, сыплю поздравлениями, Диана подхватывает, и мы уже вместе желаем молодоженам всего наилучшего, слышим обязательное в таких случаях: «Спасибо, мы постараемся» и получаем приглашение вливаться в праздничный, но, если честно, к тому моменту уже порядочно захмелевший коллектив, который в ожидании более крепких напитков продолжает дегустировать шампанское и тарталетки.

— Добрый вечер! — раздается со сцены зычный бас, вдвое усиленный микрофоном. Вздрагиваю, оборачиваюсь. Замечаю у стойки бородача, которого успел окрестить Ильей Муромцем. — Дамы и господа, не обессудьте, но на правах лучшего друга молодой семьи предлагаю поднять тост за молодоженов. Ура!

— Ура! Ура! Ура! — вразнобой, но довольно шустро и искренне подхватывает толпа.

Далее все стандартно.

Включаются хостесс, рассаживают гостей, и мы с Дианой оказываемся за столом с генеральным, его супругой и неким челом, заведующим новостной редакцией. Виджеи делят роль тамады, сыплют шутками и остротами. Официанты разносят закуски, горячее. Завязывается обычный в таких случаях разговор. Оглашаются тосты. Родственников утягивают к микрофону. Следом выступают все, кто хочет или обязан.

— Ром, речь толкнешь? — генеральный, поглядывая на меня, протирает очки.

— Да куда мне? Уж лучше вы, — я довольно успешно отмазываюсь.

— Ну ок тогда. Не взыщи, — генеральный уходит к микрофону, долго толкует о прелестях брака и наконец возвращается. Гасят люстры, включают бра. На столах трепещут пламенем свечи. Включают музыку.

— Диана, как вам нас у нас работается? — внезапно обращается к Рыжаковой чел из новостного отдела. Худое лицо с довольно большими залысинами, очки и умный взгляд интеллигентного человека.

«Вот интересно, — думаю я, — а ты-то откуда в курсе? Неужели Рита сказала?»

— Отлично. Но свою работу я у вас уже завершила, — очень мило улыбается Рыжакова и чуть откидывается на стуле. Я чувствую движение ее тела, тепло бедра (мы сидим достаточно близко). Меня накрывает волна, и я незаметно переношу руку на спинку ее стула.

— Вот как? А, простите, вы где работаете? — генеральный наклоняется к ней через стол.

— На бирже, — Диана смеется.

— На бирже? Как интересно! — подхватывает жена генерального. — Знаете, а я в свое время тоже биржей интересовалась. Даже пыталась на бирже играть, но у меня, — она надувает губы, — ничего не получилось.

— Да уж, было, — генеральный цокает языком. Его жена краснеет. Чувак из новостного тут же подливает ей вина.

Незаметно начинаютcя танцы. Первый, естественно, открывают молодожены. В какой-то момент к ним подключается чуть больше людей, включая пожилых супругов Аасмяэ.

— Хочешь потанцевать? — наклонившись к Диане, шепчу я ей на ухо. От моего дыхания над ее розовым ухом вспархивает прядь волос.

— Если честно, то нет, — она отказывается. Она постоянно отказывается. Пока я раздумываю, настаивать ли мне на своем и если «да», то каким образом, беседа переносится в те края, где погода, дети, политика, видение ситуации с санкциями, отношение к свадьбам, фильмам и хай-тек новинкам.

Далее я, если честно, не вслушиваюсь. Вслушиваться я начинаю, когда выныриваю из своих мыслей на голос чувака из редакции:

— Диана, можно на танец вас пригласить?

— Да.

Они тут же встают.

«Нормально!» Поглядев им вслед и послушав дискуссию, разворачивающуюся между генеральным и его супругой («Что ты на десерт будешь?», «Я бы еще выпила вина», «Мутон-Каде»?), я встаю и выхожу из зала.

Прихватив в гардеробе пальто, облокачиваюсь о перила, стою на террасе, долго мну сигарету в пальцах. Наконец, закуриваю. Разглядываю огни раскинувшегося в отдалении микрорайона «Крылатское». Все сливается в пятно: Рублевское шоссе, глаза светофоров, фары машин, свет в окнах жилых домов…

Всю эту неделю, думаю я, к которой можно приплюсовать и прошедшую, я пытался за Ней ухаживать. Дарить Ей цветы, окружить вниманием, проявить свои лучшие качества и, в общем, делать все то, что делает в подобных случаях любой нормальный мужчина. Но каждый раз я получал от Нее показательно-холодное или, что гораздо страшнее, равнодушное «нет». Хотя в силу определенного опыта, возраста, интуиции и Бог знает еще чего я чувствовал, что она ко мне не безразлична. Да что там! Каждый раз, когда я в силу каких-то причин до нее дотрагивался, она задерживала дыхание, потом ее сердце начинало биться быстрей. Я уже говорил, что у нас с ней была сильнейшая эмоциональная связь? Ну, тогда остается добавить, что эта связь была еще и сильнейшей физической. С того дня, когда мы с ней впервые переспали, не было ни часа скандалов, ссор или эмоциональных качелей. Я никогда и ни к кому не ревновал её, хотя, да, Панков являлся единственным исключением. Но она и я, мы все-таки были парой. Мы были заговором против целого мира. И хотя в это сложно поверить, когда об этом говорится вот так, просто, без пафоса, у нас с ней была любовь. И было все. Но именно что было. Но даже это потом через столько лет проникло мне под кожу. И ради того, чтобы это снова найти, я когда-то пошел на сделку и женился на Лизе. Тогда мне казалось, что я смогу, что сумеет она, но… Мы не смогли. Потом у меня были другие: Вероника, Оксана и прочие, прочие, прочие, но у меня ни с кем так и не сложилось.

«Вероятно, все это время ТЫ держала меня», — думаю я, развернувшись у парапета и наблюдая в окно, как Диана плывет в медленном танце — на этот раз, в объятиях генерального. Все тускло и тухло. Выхода нет. И мне внезапно приходит в голову, что Ей всегда гораздо лучше, чем мне, удавалась роль одиночки. И по Ее поведению всем окружающим ясно, что она не связана со мной отношениями и обязательствами.

Вздохнув, выбрасываю в урну бычок. Становится холодно, и я возвращаюсь в зал. Диана сидит за столом, смеется и пьет шампанское. Сажусь с ней рядом, потом придвигаюсь чуть ближе. Совсем по-детски стараюсь дать понять всем и в первую очередь себе самому, что мы с Ней НЕ ЧУЖИЕ. Но, судя по тому, как Диана в сотый раз пытается отделаться от меня ничего не значащими словами, мои попытки проваливаются. А гостям очень весело и все, кроме меня, кажется, чувствуют себя здесь как дома. Приходит ощущение, что либо я сегодня неотвратимо напьюсь, либо просто сорвусь, хотя мозг мой уже начинает придумывать схемы.

В конце концов праздник свадьбы идет на спад.

В первом часу ночи первые гости начинают откланиваться и покидать ресторан. Затем Арсен с Александрой прощаются и под аплодисменты и под реплики виджеев и оставшихся гостей отбывают в свадебное путешествие.

— Ну что, будет домой собираться? — генеральный прячет зевок.

— Ой, я так устала, — его жена тоже встает.

— Диана Александровна, был рад с вами познакомиться.

Его жена расцеловывается с Рыжаковой, я тихо-мирно прощаюсь с обоими, Диана рассеянно крутит в руках тонкую ножку бокала.

— Ром, вас подвезти? — вскакивает чел из редакции.

— Да нет, мы сами. Спасибо.

— Да? — ему, видимо, очень жаль. — Ну тогда до свидания.

Он уходит. Я облокачиваюсь на стул и смотрю на Диану. Замечаю ее обведенные темными кругами глаза:

— Устала?

— Нет, что ты. Мне как раз все очень понравилось, — она пробует улыбнуться.

— Слушай, — внезапно решаюсь я, — нам бы все-таки надо поговорить. Скажи, пожалуйста, почему ты всё время?..

— Ром, если можно, я бы домой поехала, — моментально перебивает она меня. В глазах — безучастность и холод.

— Диана, послушай, — я пробую настоять на своем.

— Рома, нечего выяснять. Ничего уже нет, — ее глаза опасно блестят.

— Ладно, хорошо. — Я прикусываю губу. Она не хочет ничего выяснять. Она не будет ничего объяснять. И это невозможно сломать. — Подожди здесь, я быстро. Я пальто принесу и пойдем искать нашу машину, — я резко встаю, разворачиваюсь и выхожу. В этот момент я боюсь сам себя. Мне нужно за что-нибудь зацепиться…

Наконец, пальто, парковщик и джип найдены. На улице начинается навязчивый мелкий дождь. Я в пару затяжек убиваю сигарету, наблюдая за тем, как Диана садится в машину. В голове — скопом — мысли, чувства, эмоции. А еще я очень боюсь наворочать. Усаживаюсь в салон. Диана, заглянув мне в лицо, молчит. Я делаю вид, что поглощен замком зажигания, звуком мотора, дорогой. В какой-то момент в салоне накапливается немыслимое напряжение. Позади слепят белые фары. Машинально переношу взгляд на зеркало заднего вида, на секунду ловлю отражение собственных глаз. Иглы зрачков. Радужка, словно покрытая инеем. Складка у губ, тяжелый взгляд. «Так вот, что она увидела…» Пытаюсь расслабиться, стараюсь разобраться в себе: «Что я опять не так делаю?» Но у меня не выходит. Не получается. Прислушиваюсь к себе и после долгих раздумий наконец обнаруживаю, что я дико боюсь понедельника. Потому что в понедельник Она приедет в «Останкино», чтобы передать мне отчет, и — всё. Всё. А у меня по-прежнему нет с Ней ни единой зацепки, ни шанса перевернуть ситуацию.

«Как задержать ее? Что мне ей нужно сказать? Ну что Ты в конце концов от меня хочешь?» Останавливаемся у ее дома.

— Диана, я… — я оборачиваюсь к ней, в очередной раз пытаясь начать с ней разговор по душам.

— Ром, спасибо, что подвез, — отвечает она устало.

— А может все-таки?..

— Нет, не может. Не может, Рома! — Ее глаза вспыхивают в темноте, она рывком открывает дверь и выпрыгивает из салона. Я до белых костяшек сжимаю руль. Диана на секунду заглядывает в машину:

— Ром, извини. Спасибо за все. И — до свиданья.

Она захлопывает дверцу, и этот звук вместе с её «всего хорошего», на прощание брошенным мне, напоминает удар комьев земли о деревянную крышку гроба. И по всему становится ясно, что она только что заколотила и эту неделю, и наше прошлые отношения. И мне остается только молча сидеть и смотреть, как она торопливо удаляется в сторону подъезда. Шаг, еще один шаг, и еще. «Оглянись!» Я жду, что она все-таки обернется, но она тянет на себя тяжелую дверь и ныряет в подъезд.

«Вот и все. Всё…»

Но уехать я не могу. Я впервые не знаю, что делать. Я пытался, я сто раз пытался взять ее за руку, но она всегда ее стряхивала. Я старался ее понять, но она сотню раз от меня отворачивалась. Я сделал все, я переступил через себя, чтобы с ней во всем разобраться, но она отказалась. Совершенно некстати вспоминаются те отчаяние и почти животный страх, которые я испытал в свои двадцать шесть, стоя у другого ее подъезда. В тот день я мучительно боялся ее потерять. Сегодня я почти потерял ее.

«Почти…» Решение вызревает мгновенно.

Уже не размышляя о последствиях, я в пару заходов загоняю джип между чьей-то «Газелью» и ее мокрым «Опелем». Выкатываюсь из машины. Практически на ходу запираю ее и быстрым шагом иду к подъезду. Я знаю номер ее квартиры. Вера, заказывая ей пропуск в «Останкино», просила у нее ее паспорт, и я его видел. Квартира номер сорок шесть. А вот код домофона?.. Его я не знаю, но я нажимаю на табло наугад две самых стертых цифры.

— Кто? — после некоторой паузы звучит заспанный голос какого-то мужика.

— В сорок шестую.

— Ну и звоните туда, — ворчит мужик. Но мне нужно пройти в подъезд, и я, не церемонясь, произношу то, что откроет любую дверь: — Скорая.

— Понял, — мужик без лишних слов нажимает на кнопку. Зум, щелчок, и вот я уже у лифтов. Далее вверх по лестнице, пробежкой по этажам. Отсчитываю на дверях номера квартир. Секунд через двадцать оказываюсь на пятом этаже, перед ее квартирой.

— Ну же, не подведи, — шепчу я. Дыхание замирает, когда я долго, невыносимо долго, словно пробиваясь через вакуум, тяну руку к перламутровой кнопке звонка. Короткое жужжание, и я прислушиваюсь к ее шагам, которые, по мере ее приближения к двери, звучат все отчетливей и отчетливей.

— Кто? — слышу я через дверь ее голос. Она, похоже, напугана.

— Диана, это я. Открой.

— Т-ты? — она запинается. — Рома, я не одета. Давай утром. Или по телефону. Я…

— Открой дверь.

— Рома, послушай, я… — она протяжно вздыхает. — Не надо.

— Это важно! Открой дверь, это действительно важно, черт тебя подери! — Да, вышло грубо. Однако, это срабатывает. Погремев замком, Диана отпирает дверь.

Делаю шаг вперед, мимо нее и оказываюсь в темной прихожей. Машинально втягиваю в легкие запах ее жилья: парфюм, кофе и что-то еще, кажется, разлитый цветочный шампунь. Свет из-за двери (за дверью, видимо, ванная, поскольку оттуда слышен звук льющейся воды) выхватывает ее голые ноги и длинный свитер, явно впопыхах надетый на обнаженное тело. Ступня одной босой ноги на другой. Секундная пауза. Замешательство. Я смотрю на нее. Она вглядывается мне в лицо и медленно отступает к противоположной от входа стене.

— Нет, — она заводит назад руки. — Нет, — она трясет головой, ее затылок с мягким стуком впечатывается в стенку. — Нет, уходи, я прошу тебя.

Но жребий, кажется, брошен. Передо мной стоит женщина, о которой я грезил, из-за которой я практически перестал спать и себя контролировать. Ревность и злость пополам с раздражением и диким желанием.

— Все, — потерянно шепчу я в ответ, — всё. Понимаешь?

— Не надо.

Молча захлопываю дверь, стаскиваю с себя пальто, и оно отлетает к ее ногам.

«Я никогда тебя больше не отпущу», — стучит у меня в висках».

2

Диана

«Темнота, угол прихожей, знакомые контуры комнаты. Из неизвестного — неотвратимо надвигающееся на меня сильное, нервное тело мужчины. Узкие бедра, широкие плечи. Сжатые в нитку губы и темный, опасный, невыносимо болезненный взгляд. Да, я доводила его. И — да, я его довела. Но слишком невероятным кажется то, что Лебедев все же сорвался. Он никогда не терял над собой контроль. И — вот оно…

— Ром, Рома, не надо, — опасливо шепчу я, отодвигаясь к стене. Чувствую между лопатками тонкую предательскую струйку пота. Очень хочется заплакать, начать извиняться или вообще закричать. Но вместе с тем внутри меня всё съеживается до острого и терпкого понимания, что ЭТО сейчас точно произойдет. Но как именно — предугадать невозможно, потому что того взвешенного и спокойного Ромки, каким я знала его, в комнате нет. Зато есть взрослый, взрывной и взбешенный мужчина, впервые сбросивший маску.

«Ромка, не надо!» — тем не менее, мысленно прошу я. В немом протесте выбрасываю вперед руки и упираюсь в его грудную клетку. Даже сквозь ткань рубашки я чувствую жар его тела. Захлебнувшись в эмоциях, запутавшись в скользком шелке галстука, подвернувшемся мне под руку, я соскальзываю дрожащими пальцами за лацканы его пиджака. Лебедев чуть отступает. Но, как оказалось, только затем, чтобы стащить с плеч пиджак, и, не сводя с меня бешеных глаз, швырнуть его на крючки вешалки. Впрочем, он промахивается, и дорогая, явно пошитая на заказ вещь небрежным комком оседает на мокрые плитки пола. Но Лебедеву, похоже, на это сейчас глубоко наплевать. Даже в темноте, прореживаемой лишь светом из ванной комнаты, я вижу, как потемнели его глаза и как дрожат его золотистые, словно высветленные на концах, длинные ресницы. Надвигаясь на меня, он рывками распускает узел темно-синего галстука. Пока я, задергавшись у стены, пробую забиться в угол, где у меня стоит высокое, почти в мой рост, зеркало, Лебедев делает шаг ко мне, и между его бровей залегает совсем не знакомая мне, вертикальная, как штрих, морщинка.

Очнувшись, трясу головой и готовлюсь снова выставить руки вперед, но Лебедев молча ловит мои запястья. Короткая борьба — и он с силой впечатывает их в зеркало. «Какой странный контраст, — совсем по-дурацки приходит мне в голову, — его горячие пальцы и холод стеклянной поверхности». Впрочем, все мои мысли разом заканчиваются, когда Лебедев, также внезапно отпустив мои кисти, обхватывает мой затылок и резко и сильно тянет меня к себе — так, что я покачнулась.

— Ро…

Договорить я не успеваю: он яростно ловит мои губы своими.

И все надежды, страхи и чувства, которые я в себе прятала, как ливнем, вымывает наружу. Внезапно накатывает не менее острое, терпкое возбуждение. Трескучий мороз по позвоночнику, разом пересохшие губы и вязкое ощущение в кончиках пальцах. «Мой! Мой…» — звенит узнаванием тело. Всхлипнув, ответила на поцелуй. Его рука с тонким запахом табака обхватывает мое лицо. Не хотела стонать, но голос сам меня предал. Машинально вцепилась в бицепс его руки и ощутила, как напряглись его мышцы. Он свободной рукой крепко, почти болезненно обхватывает меня за талию, но, словно опомнившись, медленно проводит ладонью по моему бедру, по верхней части ноги и, провоцируя, подхватывает меня под ягодицы.

— Рома!

Я зажмуриваюсь. Но в темноте ощущения, к сожалению, становятся только острее. Его запах, как его персональный штрих-код, запах его чуть влажных от дождя и снега волос, горячий рот и сильные руки, на которых, кажется, вздулись вены. Не отдавая себе отчет в том, что я сейчас делаю, впиваюсь ногтями в его напряженные плечи. Провела губами по линии его подбородка. На мгновение ощутила его чуть солоноватую кожу и то, как колет губы его отросшая за день щетина. Его ответный поцелуй в губы становится требовательней и тягуче. Он чего-то добивается от меня. И я поднимаюсь на цыпочки. Балансируя на одной ноге, сгибаю другую в колене, обхватываю икрой его ногу. Под лодыжкой — стальные мышцы его ноги и жесткая ткань темно-синих брюк. Не прерывая поцелуй, он опускает вниз руку. И я вскрикиваю, ощутив его пальцы, которые, точно в контрасте с бешеными поцелуями, медленно, дразняще скользят поверх кружева моих миниатюрных танго вдоль линии моей промежности, ставшей вдруг невероятно чувствительной.

Внутри все протяжно сжимается. Моя грудь бешено поднимается и опускается. В этот момент он находит самую высокую точку моего напряжения в развилке моих ног, и чуть надавливает на нее. Вскрикнув, я изгибаюсь и чувствую, что теку. Ромка прижимается губами к моей щеке и что-то хрипло мне шепчет. Но я ничего не слышу, лишь ощущаю кожей скулы движение его губ. Он продолжает гладить меня, ласкать, провоцировать — но не брать. В тот момент, когда я начинаю протяжно стонать, он подцепляет резинку моих трусов и одним резким движением дергает их вниз по бедру. Внезапно отпускает меня, присаживается на колено, тянет по моим судорожно сведенным ногам кружево к щиколоткам, как ненужное.

— Рома, нет! Подожди…

Мне нужна хотя бы секунда, чтобы прийти в себя.

Лебедев сглатывает. Переводит дыхание и поднимается на ноги. И только тут, заглянув в его расширенные зрачки, я понимаю, что его буквально трясет от желания. Пытаясь успокоиться, он, тяжело дыша, опирается ладонью о гладкую поверхность зеркала рядом с моей головой и приваливается к нему плечом. Прикрывает глаза и медленно проводит подушкой большого пальца по моим приоткрытым, припухшим от его поцелуев, губам. Пальцы его другой руки дрожат на зеркальной поверхности. Заметив мой взгляд, он мгновенно сжимает их в кулак. Потом переносит руку вниз и, не сводя с меня глаз, тянет наверх мой свитер.

— Рома, не надо, — в этот момент я почему-то инстинктивно смущаюсь.

Он едва заметно кивает. Но его ладонь неумолимо соскальзывает мне на талию и, проведя по моему вздымающемуся и опускающему от дыхания животу, обхватывает уже под свитером холмик моей груди. Придвинувшись ближе, Лебедев прислоняется лбом к моему лбу. Я вскрикиваю, когда он, лаская меня и кружа пальцами, задевает мою перевозбужденную, натертую шерстью свитера ареолу.

Еще одно движение — и я, задохнувшись, хватаю его за запястье.

— Шшш, Рыжик. Я понял.

Он, удерживая меня, наклоняется и обхватывает ареолу губами. Втягивает ее в горячий и влажный рот. Ласка по мере моих жалобных, а потом пронзительных и просящих стонов становится ритмичней и требовательней. Внизу живота нарастает тепло, затем тугой огненный узел. Узел готовится распрямиться броском. Я знаю, что это такое. От ощущений начинаю метаться головой по стеклу. Я почти на краю, и мне нужно чуть больше.

«Чуть больше. Пожалуйста!..»

Но Лебедев не поддается. Он доводит меня до черты, а потом плавно сбрасывает. И так по кругу, пока я едва могу устоять на ногах. С трудом пробившись сквозь туман, окутавший сознание, соображаю, что Рома, видимо, столько раз получал мое «нет», что теперь ждет мое «да». Но вместо того, чтобы сказать вслух это проклятое «да», я, задыхаясь, начинаю рывками выдергивать из-под пояса его брюк его рубашку. Справившей с ней, наконец накрываю ладонями его горячую голую кожу. Балансируя практически на краю пропасти, провожу пятерней по его лопаткам и — ногтями, от шеи, лаская и медленно вниз, по линии его позвоночника.

Лебедев вздрагивает и застывает, хрипло дыша. Потом его начинает трясти:

— Фак! Черт! Не могу…

Закусив губу, он внезапно сильно, рывком вбивает свое бедро между моими ногами, и я ахаю, ощутив, насколько он возбужден. Его буквально колотит, но все равно он каким-то чудом ухитряется держать себя под контролем.

И тут мое затуманенное сознание внезапно прорезает догадка.

— Подожди, не трогай ме… — не договорив, замолкаю. Отвернувшись от Лебедева, стараясь не застонать от мучительного, на разрыв, желания, подношу к лицу руку. Прикусываю до боли костяшки пальцев.

— Диана? — В глазах Лебедева мелькает искреннее недоумение, потом — смятение.

— Подожди, — я трясу головой.

Что я делаю? Мое тело кричит и стонет, требуя завершения, но я пытаюсь задавить свою проклятую чувственность. Я, как и Лебедев, пытаюсь сейчас устоять на краю. Просто я только что поняла, что произошло…

Его жесткость, даже жестокость — это своего рода игра. Да, он хочет, безумно и жадно, но он никогда не переступил бы черту, чтобы взять у меня что-то насильно. Но он мог по-своему на меня надавить. Он знал меня и в свое время не то, что неплохо — прекрасно изучил мое тело. И сейчас, сам находясь на краю, он пытался заставить меня сделать шаг к нему и самой у него все попросить. И я знаю, о чем говорю. У него всегда было то, чего нет у меня: упорство, здравый смысл и опыт. И в отличие от меня, он всегда умел выбирать главное. Главным для него было переломить ситуацию, чтобы заставить меня почувствовать, ощутить и вернуться к нему. Когда-то он знал все мои слабые точки. И он вспомнил их даже спустя столько лет. И он их использовал.

Против меня.

Последнее моментально рождает во мне протест. В этот момент Лебедев пытается поцеловать меня. Резко отстраняюсь. В голове осиным безжалостным роем жалит вопрос: а что будет после, потом, когда он снова бросит меня и уйдет? А он уйдет — однажды он это сделал. Только на этот раз я сломаюсь, а не согнусь. Я умру. Второй раз я просто не выживу.

— Рыжик? — Он наклоняется ко мне.

«Нет. Я тебе не позволю». Пока еще молча накрываю его губы ладонью. Но он, видимо расценив это как очередную эротическую прелюдию, мягко цапнул меня за мизинец. Кончик языка, поддразнивая, соскользнул в v-образную лунку между моими безымянным и указательным. Мое очередное слабое место. Почти в десятку. Не выдержала, задохнулась. Лебедев целует меня в ключицу и в шею. И я наконец осознаю: я не справлюсь сама. Я просто не смогу устоять. Его руки, губы, дыхание, шепот слой за слоем постепенно сносят мою защиту.

Внезапно в голове возникает решение, как остановить это безумие. Он знает, что я люблю. Я знаю, что он ненавидит, и это — навязчивость, грубость, агрессия.

И я начинаю свою игру.

Прижавшись к нему, провоцируя, я легонько кусаю его в губы — так, как когда-то он меня научил. Потом молча и яростно впиваюсь ему в рот. Дергаю пряжку его ремня и ищу застежку на брюках. Если он хочет меня, то пусть берет меня здесь и сейчас, а потом выметается! Главное, это не сломаться самой. Главное, чтобы он поддался на провокацию. И если ЭТО сейчас все же произойдет, то пусть здесь, сразу и быстро. Я не хочу, чтобы так, как тогда… Я не хочу умирать… И — да, у меня мало опыта в подобных вещах, но с моим бывшим, Мишей, о котором некстати недавно вспомнила мама и который был внешне похож на Лебедева (и, видимо, поэтому подобрался ко мне ближе двух других моих экс), это почти сработало. Почти, потому что Мишка растерялся, смутился, в итоге с извинениями отполз к двери и…

Но вспомнить о том, что последовало за «и», не получается.

Лебедев, отмерев, моментально перехватывает мои руки.

— Ты что? — он чуть ли не встряхивает меня. — Что с тобой? Диана? — Он внимательно вглядывается мне в лицо.

— Давай здесь! — Я закидываю назад голову, захлебываясь от некстати накатившего на меня приступа истеричного смеха. — Здесь, да? Сейчас, да? А потом… ты… уйдешь.

Последнее я почти выплевываю ему в лицо. Секунда — и в глазах Лебедева появляется то, что заставляет меня растерять всю мою злость, пыл, боевой задор и чуть ли не съежиться под его взглядом. Но когда в его радужках возникает то, чего я боялась больше всего, а это — ПОНИМАНИЕ, я, взбрыкнув, завожусь еще больше и утраиваю попытки вырваться из его рук и сломать его. Откровенная ласка, почти на грани, и мои провокационные поцелуи. Но он не отвечает. Больше того, бросив мне что-то невнятное, что-то между «остановись» и «подожди», он отстраняется и сжимает пальцами переносицу. Зато я, пользуясь предоставленной мне возможностью, снова отправляю ладонь под пояс его брюк, рывком тяну его на себя и нащупываю застежку на брюках. Но он уже взял себя в руки.

— Остановись. — Голос просто ошеломительно ровный.

— Нет уж, давай! Ты же у нас первоклассный любовник?

Но он не поддается. То есть он даже не делает попытки убраться или стряхнуть с себя мои руки.

— Остановись, я сказал. Я все понял, и так не будет.

— Тогда как ты хочешь? — Я злобно прищуриваюсь. — Хочешь так? А может быть, так? — Описываю ему пару поз, отчего у него изумленно расширяются глаза. Но не о того, что он о них не знал, а, видимо, потому в моем исполнении это настраивает его на игривый тон. И я окончательно взбеленившись рявкаю: — Ты, Ром, главное, не стесняйся.

И тут он фыркает:

— Ладно, не буду.

— Не смей трогать меня! — через секунду верещу я, когда он словами: «Все, Рыжакова. Достала», с удивительной ловкостью (семь лет без меня практиковался?) подхватывает меня на руки.

Вырываясь, сжимаюсь в комок:

— Я тебя не хочу!

— Врешь.

Только тут я вспоминаю, до какого состояния дошла там, внизу, с ним, в моей прихожей.

— Когда ты мне лжешь, ты никогда не смотришь в глаза, — между тем преспокойно поясняет мне Лебедев.

— Отпусти, я сказала! — воюю я.

— Обними меня, — требует он шепотом.

Машинально обвиваю его за шею. «Я проиграла…» Пряча лицо, прижимаюсь к его щеке раскаленным лбом. В горле образовывается ком. Тем временем Лебедев за пару шагов убивает расстояние до ближайшей комнаты. Безучастно смотрю, как по дороге с моей щиколотки скатывается голубое кружево трусиков. Синяя ткань жалкой тряпочкой оседает на пол. Лебедев, словно не замечая этого, толкает плечом дверь. Сообразив, что за дверью кухня, он вопросительно глядит на меня.

— Отпусти. Я не смогу, — искренне говорю я.

— Сейчас. Подожди… — Он точно меня не слышит.

Дойдя до второй двери, которая приоткрыта, Лебедев окидывает взглядом разобранный диван, на котором лежат черный плед, подушка и методичка с биржи. Я зажмуриваюсь. Сейчас я очень боюсь. Я не хочу его — и хочу. Чувствую, как он наклоняется, как опускает меня. И меня начинает трясти. Пытаюсь сесть, чтобы потом соскользнуть с дивана. Но то, что Лебедев даже не делает попытку препятствовать мне, заставляет меня поднять голову.

— Ром, — я сглатываю, когда до меня доходит, что он, не сводя с меня глаз, быстро и целенаправленно раздевается. Причем, он уже стоит босиком. Не расстегивая, через голову, сдергивает рубашку. Небрежно сложил ее пополам, и его рубашка приземляется на угол дивана. Рассматривая его обнаженный торс, машинально поджимаю под себя голые ноги.

— Ром, я буду кричать, — предупреждаю я, когда он принимается расстегивать брюки.

— Очень на это надеюсь. — Тон у него такой, точно мы с ним тут шутим.

— Ром, честно, — я трясу головой, — ничего не получится.

— Мда. На комплимент не похоже. — Звяк пряжкой ремня, затем тихо вжик молнией.

— Ром, — не выдержав, издаю нервный смешок, — вот сейчас вообще не смешно.

— А кто здесь смеется? — Уголок его рта, тем не менее, едет вверх. Вертикальная морщина между его бровями разглаживается, он улыбается, и на его щеке появляется знакомая ямочка.

И такое впечатление, что трагедия моей жизни превращается в водевиль, отчего меня снова берет злость. Впрочем, она, как и все наши шутки заканчивается, когда Ромка окончательно избавляется от одежды.

— Свет включить? — он, обнаженный, равнодушный к своей наготе, делает шаг к светильнику, стоящему у меня на прикроватной тумбочке.

— Нет, не надо.

Свет из ванной и так приникает по периметру коридора, а за окнами горит желтым фонарь. Прижав к груди колени, я машинально его рассматриваю. Ромка… Совсем другой. Уже не тот худощавый парень, каким я его помнила, а мужчина, уже взрослый, сложившийся. Поджарый живот, развитые мускулы плеч и рук. Дорожка темно-русых волос, сбегающая к линии паха и вниз. На руке, повыше локтя, царапины, очевидно, оставленные моими ногтями. Но это пока еще не известный мне человек, где-то даже чужак. И только глаза у него прежние. На меня так никто никогда не смотрел — никто, даже Лешка.

Впрочем, мысль о Панкове уходит так же стремительно, как и появилась.

«Ром, — глядя на Ромку, мысленно шепчу я, — пожалуйста, не предавай меня больше».

Тем временем Лебедев, притормозив у дивана, вопросительно глядит на меня:

— Рыжик, прости, а ты… пьешь таблетки? — осторожно интересуется он и почему-то морщится.

«Какие таблетки? Я их вообще никогда не пила».

— Ром, я не пью таблетки. Есть презервативы, посмотри в шкафу.

Я полгода назад их покупала, действуя скорей по привычке. К тому времени у меня уже никого не было. Не хотела и не могла.

Лебедев замирает, и на его щеках четко обозначаются желваки. Но он ничего не говорит и только как-то уж чересчур задумчиво начинает тянуть на себя дверцу шкафа.

— Вторая полка сверху. Коробка не распечатана, — спохватившись, поясняю я.

— Так, стоп. Но ты же не любишь резинки? — Лебедев выпрямляется и глядит на меня.

«Упс».

Повисает пауза. Мои внутренности сжимаются, как это бывает в тех случаях, когда тебя поймали на откровенном вранье. Становится очень неловко. Одновременно с этим в моей голове молнией проносится тот разговор, на который сейчас ссылается Лебедев и который состоялся у нас где-то месяц спустя после того, как он лишил меня девственности…

«Вечер. Его однокомнатная квартира. Обои в полоску. Фонарь за окном. Расстеленная постель.

— Ром… — я не знаю, как сказать ему правду, и я выбираю ложь. — Ром, — я отворачиваюсь, — мне резинки твои не нравятся. Давай, я все же начну пить таблетки, о которых говорила Рибякина. Скажи, ты против не будешь?

— Я не буду против, если ты с этим вопросом сначала сходишь к врачу. — Ромка садится, откидывает прядь волос с моего плеча и пытается заглянуть мне в лицо. Внезапно мягко предлагает: — Давай, я с тобой схожу?

— Ну, нет. — Я смеюсь, вернее, делаю вид, что смеюсь. Горько настолько, что хочется плакать. — Ты, конечно, прости меня, но этот вопрос я решу без тебя, — едва слышно, боясь разрыдаться, добавляю я…»

— Ром, — нахожусь я через секунду, — а что, это сейчас так важно? Может, не будем в два часа ночи обсуждать тонкости моего женского организма?

— Ну, давай не будем. Пока, — уточняет Лебедев и прищуривается.

За неимением лучшего пожимаю плечами, беру методичку, остановленную мной с утра на диване. Полистала ее.

— Диана, я на пару секунд в ванную отлучусь? — доносится до меня Ромкин голос. — Я хоть с улицы руки помою.

Не оглядываясь, киваю. Судя по звукам шагов, Лебедев уходит. А во мне просыпается забытое гостеприимство:

— Ром, тебе тапочки дать?

— Нет! — доносится из коридора.

— Хорошо, — шепчу я. Оставшись одна, отбрасываю методичку на пол, прикрываю глаза, потираюсь щекой о колено…

Вот и всплыла первая часть правды.

Когда зашел тот разговор о таблетках, в них уже не было смысла. К тому моменту я уже была беременна от него. И я даже знаю день, когда это произошло. Пятнадцатого декабря. Мой первый раз. Нет, это не было его фатальной ошибкой, это просто была судьба. Мой первый раз выпал на мою овуляцию. Вероятность забеременеть в этот день без защиты такая же, как не при лишении девственности. Но про это тогда не знали ни он, ни я. Я в свои девятнадцать считала, что Интернет мне в помощь. Ромка не видел и не вел мой календарь безопасности, да я бы и не позволила… Про этот день мне все позже, сухо и деловито объяснит женщина-врач, когда мой тест на беременность покажет две роковых полоски. Но рассказывать Ромке об этом сейчас — это значит, выложить и другую часть правды, которая расскажет ему о том, как мы вместе убивали ребенка. Да, однажды разговор об этом зайдет… Когда-нибудь. И — может быть. Если Лебедев задержится в моей жизни. Да, тогда мне придется выложить ему все или практически все, потому что общаться с ним и при этом постоянно ходить с камнем на шее я просто не смогу.

Ну, а пока… Вздохнув, перекрестила руки. Набираю пальцами в складки шерстяную ткань свитера. Стащив его через голову, отбросила его на диван. Собираю ладонями волосы в хвост, машинально ищу глазами резинку. Вспомнив, что резинка осталась лежать под подушкой, тянусь к ней свободной рукой. Нащупываю ее, перекручиваю хвост. Услышав шаги, оборачиваюсь, еще орудуя у себя на макушке.

В дверях стоит Лебедев. Влажные волосы, капли воды на висках (он что, умывался?), цепкий взгляд прозрачных, как весенняя изморозь, глаз. При этом в его правой руке зажат комок чего-то голубого.

— Я твое белье подобрал, — слегка севшим голосом сообщает он.

— Спасибо. — Я чувствую легкое замешательство, когда его взгляд начинает медленно скользить по моей груди, ребрам и животу.

— Не за что, — взгляд опускается ниже, трогает и тягуче обводит окружность моих бедер и чуть расставленных ног.

Вспыхнув (проклятая женская стеснительность!), перебрасываю хвост через плечо и зажимаю ладони между коленей. Лебедев подходит ближе. Затаив дыхание, я смотрю, как он на ходу неторопливо вытягивает в сторону руку, и мое кружевное белье соскальзывает с его пальцев на тумбочку. Пока я беззвучно сглатываю, Ромка усаживается на диван и подворачивает под себя правую ногу. До боли знакомая привычка — и до боли знакомые короткие темно-русые завитки волос на его коже, ближе к бедру. В его черных зрачках ясно читается голод. Он, наклонившись, целует меня в плечо, и желание медленно возвращается.

Нежность. Обрывочные картинки воспоминаний о том, как у нас было когда-то. Страсть. Возбуждение и что-то еще — что-то темное и чуть запретное.

Он внезапно резким движением переворачивает меня на живот. Я чувствую тяжесть опускающегося на меня горячего тела. Его колено легким толчком входит между моими ногами. Пока я, выгнувшись на локтях, тянусь к нему за поцелуем, Лебедев, опираясь о матрас дивана одной ладонью, другой захватывает в плен мой приподнятый к нему подбородок. Наклонившись, жадно терзает мой рот. Его рука соскальзывает вниз и обхватывает мою грудь. Светлые взъерошенные волосы падают ему на лоб. Он сжимает припухший от ласк холмик груди. Дрожь желания. Истома, которая, остро покалывая иголочками, завязывается внизу живота. Дразнящие и вместе с тем сильные движения его рук по моим плечам, спине и вниз, к бедрам и ягодицам. Губы кружат по коже. Пальцы, подразнивая, самыми кончиками проникают между моих расставленных ног. Желание становится все сильней. Я забрасываю назад руку, пытаюсь его обнять. Он прячет лицо у меня на шее, продолжая ласкать меня. Тихо постанывая, опускаю лицо в изгиб локтя. Ромка прикусывает губами мое плечо и продолжает короткими, возбуждающими движениями кружить пальцами вокруг лона.

Скрип пружин матраса, и он наклоняется:

— Диана?

— Ч-что?

Господи, как же трудно сейчас произнести даже простейшую фразу!

— Ты кричать будешь?

Помотала головой:

— Н-нет.

— Мм… Знаешь, Рыжакова, не катит.

И горячая ладонь начинает вибрировать там, внизу, выбивая меня на протяжные, уже откровенные стоны. Его дыхание смешивается с частым моим. Ритм ласки ускоряется, и я начинаю уже откровенно стонать. Этот контраст нежности и властности просто сводит с ума. Лебедев на секунду задерживает руку, потом ошеломительно быстро нажимает на клитор, и я срываюсь на крик — такой, что мне на секунду почудилось, как звякнули хрустальные подвески на люстре.

Мгновенно скатываюсь в оргазм, в пронзительные и протяжные стоны. Начинаю метаться под ним, и он накрывает ладонью мой рот. Тяжело дыша, продлевая мои конвульсии, он другой рукой поглаживает внутреннюю сторону моего бедра и там, где все сейчас часто и бурно сжимается. Извиваясь, впиваюсь зубами в костяшки его пальцев, и он резким движением выдергивает свою руку. С силой запустил ее в мои волосы. Сжав их, запрокинул мне голову, и одним резким толчком вошел в меня. Закричав, я пытаюсь приподняться на дрожащих локтях, хотя это совсем не нужно — он и так держит меня. Ромка на секунду замер, прикрыл глаза, давая мне принять его и привыкнуть. Потом отклонился и начал двигаться — быстро, глубоко, мощно.

Стоны, звуки тяжелого дыхания и поцелуев. Он сильней изгибает меня. Его молчание, прореживаемое лишь его короткими хриплыми стонами, только подливает масла в огонь. Толчки усиливаются, ускоряются, сбрасывая меня в новую пропасть. В тот момент, когда я, задохнувшись под ним, сжимаю его внутри, он замирает, стиснув зубы, выходит и рывком переворачивает меня на спину. Рука под моим коленом шире разводит мне бедра. Горячие пальцы жадно сжимаются вокруг поджатых пальчиков моей стопы. Он покрывает поцелуями мою шею, ключицы, сминая ладонью грудь. Внизу живота опять разворачивается тугая пружина, но в этот раз все еще острей и чувствительней. Обняв его за бедра коленями, я на локтях тянусь к нему. Он, поняв мое безмолвное приглашение, входит в меня и опять начинает двигаться. В какой-то момент, приподнявшись на руках, он замедляется и меняет угол наклона. Ошеломительно. И я срываюсь: заметавшись под ним, обхватываю его запястья. Не понимая, что делаю, с нажимом скольжу ладонями вверх-вниз по его предплечьям и, кажется, снова царапаюсь. Он не сводит с меня потемневших глаз. Сжимаясь внутри, машинально втягиваю его глубже. Мои руки мечутся по его талии, бедрам, по груди и жестким возбужденным соскам. Закинув голову, он издает сиплый стон и, вбиваясь в меня, забирает меня себе полностью — так, словно мое тело было создано лишь для него и никто к нему не прикасался. Сложившись под ним пополам, я кричу, пытаюсь выбраться из-под него или хотя бы сдвинуть колени. Все слишком чувствительно. Последнее, что я ощущаю, это то, как Ромка, с силой удерживая меня, подхватывает меня под бедра и рывком подтягивает меня к себе. Пара коротких толчков, и он сбивается с бешеного ритма. Издав глухой надсадный стон, он, выгнувшись, отправляется следом за мной, почти рухнув на меня, но в последний момент все-таки успевает перенести основной вес тела на локоть.

В комнате образовывается почти звенящая тишина. Тихо так, что слышно, как стучат капли дождя по откосу. Медленно приходя в себя, я поглаживаю его влажные плечи. Внутри все переворачивается, когда я думаю о том, что вот сейчас он уйдет. Очень хочется наплевать на гордость и попросить остаться. И дело не в сексе, не в близости и не в оргазмах — влечение к мужчине легко побороть, если оно основывается лишь на желании — а в том, что мне всегда отчаянно был нужен только он. Такой, как он есть: невыносимый, сомневающийся, волевой. Проницательный. Очень сложный.

В этот момент Ромка, пошевелившись, приподнимается на локте, вглядывается мне в лицо и вдруг тихо произносит:

— С возвращением, Диана.

И меня с головой накрывает лавина чувств. Их так много, что разобраться в этом сумбурном сумасшедшем клубке почти невозможно, но там есть то, что заставляет меня улыбнуться, и то, от чего у меня в глазах закипают горькие слезы. Впервые, пожалуй, приходит НАСТОЯЩЕЕ понимание, что любые бывшие были лишь тенью ЕГО. Потому что в сердце всегда жил только он, самый-самый, один на миллион и единственный, кому я могла бы и хотела посвятить себя всю, без остатка.

Неимоверно хочется прошептать: «Не уходи». Пытаясь сдержать безумный порыв, до боли прикусываю губу, судорожно мну пальцами мягкую ткань пледа.

— Что? — в глазах у Ромки появляется замешательство, следом — смятение и что-то еще, что-то очень похожее на вопрос: «Что я не так сделал?» А может, это другой вопрос: я не всегда умела его читать и не всегда правильно его понимала.

— Что не так? — уже настойчивей повторяет он. Качаю головой:

— Ничего.

— И все же?

— Рома, ты… Ты… — кусаю губы.

— Ну, я. И?..

— Ты не уйдешь? — вырывается у меня. Секундой позже я остро ненавижу себя за это.

— Когда, сейчас? — Его ресницы вздрагивают, ловя свет, льющийся из коридора, а к чувству моего поломанного самолюбия примешивается еще и горькое чувство стыда. — А что, я должен?

Нет, иногда он действительно просто невыносим, с его умением моментально нащупать главное.

— Не знаю.

— Ты хочешь, чтобы я ушел?

Но если раньше мне было сложно сказать ему: «Да», то сейчас гораздо сложней произнести вслух это проклятое: «Нет». Отвернувшись, делаю вид, что разглядываю дождь за стеклами окон. Ромка ладонью поворачивает к себе мое лицо. Взгляд внимательный, даже пронизывающий требовательно мечется по моим зрачкам. И у меня обрывается дыхание, когда я, пробившись через толщу эмоций, наконец замечаю, как он на меня смотрит. Он глядит на меня так, точно он никто без меня.

— Нет, не хочу. Не уходи, — последнее звучит как полу-всхлип — полу-стон и, увы, как признание в моей отчаянной любви.

Внезапно Ромка наклоняется и как-то особенно судорожно целует меня в губы. И я начинаю верить в то, что этим утром мы проснемся в одной постели. Да, может быть, у нас это не навсегда, но страх потерять его отступает и хотя бы больше не впивается мне в сердце иглой, от которой так невыносимо больно.

Минуту спустя Лебедев переворачивается на спину. Я устраиваюсь у него на плече. Долго лежим молча. «О чем он думает?» В какой-то момент Ромка берет мою руку в свою, поднимает ее на уровень глаз, переплетает со мной пальцы и, как мне кажется, принимается задумчиво поглаживать своим большим мой указательный.

— Знаешь, — наконец прерывает молчание он, — а я ведь собирался на тебе жениться. Даже кольцо тогда купил. Хотел его тебе подарить.

Пауза. Настоящий эффект шока. Сказать, что я забыла, как дышать, это ничего не сказать. Я даже не знаю, с чем вообще все это можно сравнить. Пытаюсь сделать первый вдох. Стараюсь вникнуть в смысл только что услышанных слов. С минуту, наверное, пропускаю через себя его фразу. Просто я никогда не ждала от него подобного. Лебедев — это же чертова шкатулка с секретами! Человек, который вечно вне всяких схем. Мужчина, который всегда, за исключением, может, только этого дня, совершал лишь обдуманные поступки. А может, это не про этого Ромку, а про кого-то другого?

Наконец, более-менее прихожу в себя:

— Почему же не подарил?

Он продолжает задумчиво разглядывать мои пальцы:

— Хотел дать тебе третий курс закончить.

Новое погружение в шок. То есть это не красивая ложь, которая иногда говорится женщине после близости, а Лебедев действительно тогда что-то со мной планировал?

— И оно… было красивым?

Господи, что за глупости я сейчас спрашиваю? Но я действительно совершенно не знаю, как теперь вести себя с ним. Последние две минуты он занимался тем, выбивал почву у меня из-под ног. Мне даже сейчас ухватиться не за что.

— Красивым? Не знаю, — между тем спокойным тоном продолжает Лебедев. — Оно простое, но оно мне понравилось. Впрочем, оценишь сама, как увидишь.

Новая пауза. И, кажется, из нас двоих дышит сейчас лишь Ромка. Ну, и еще в тишине слышно, как на улице у кого-то звенит мобильный, отчего я вздрагиваю и начинаю более-менее трезво мыслить.

— Ром, ты что же, его сохранил? — не верю я.

— Ага. Правда, года три назад хотел его перелить на сережки для Юльки. Но потом подумал и оставил все, как есть.

— А… что Лиза сказала? — Слава Богу, меня еще не покинул мой здравый смысл.

— А она не знала. Кольцо осталось в квартире мамы, в моей старой комнате. Вера Сергеевна никогда не копалась в моих коробках. Так что — вот.

«Вот…» Снова некстати вспоминается Лешка, который когда-то болезненно и мучительно признавался в своей любви. А Рома… Нет, мне, конечно, очень приятно, что он так ко мне относился, раз, как и Лешка сохранил кольцо, но вместе с тем… Одним словом, как-то все очень сложно.

— Ром… — аккуратно высвободив руку, переворачиваюсь на живот и укладываюсь ему на грудь. Разглядываю его глаза, ресницы, брови, крылья точеного носа и ловлю себя на том, что я — любуюсь. Любуюсь тем, как он улыбается. Любуюсь цветом холодных глаз. Любуюсь ямочкой на щеке. Любуюсь смешинкой, на мгновение промелькнувшей в его зрачках. Господи боже, да я любовалась бы даже тем, как он на меня выбешивается!

— Ром, — помедлив, начинаю я, — скажи, пожалуйста, а как можно жениться на женщине, которую ты не любил?

— А с чего ты взяла, что я тебя не любил? — Он удивленно глядит на меня. — А что, по моему поведению было не заметно, как я к тебе относился?

И если он сейчас удивлен, то я ошеломлена. Меня как будто все время погружают в жар, а потом так же быстро в холод. По позвоночнику и по рукам бегут мурашки. В голове — миллион вопросов. Это что же, признание? То самое, которое я безнадежно ждала в свои девятнадцать лет? Нет, этого просто не может быть. Он же ушел тогда…

— Заметно, — придя в себя, старательно убираю сарказм из голоса. Причем в голову тут же закрадывается мысль взять и напомнить ему сейчас, как он меня бросил. Но это гадко, мелко и, в общем, даже не в тему. Но это всё же ест меня, и я решаюсь обойтись малой кровью: — Ром, а тебе не кажется, что иногда нужны хотя бы слова?

Он, продолжая разглядывать меня, невероятно знакомым жестом убирает волосы с моего плеча и перебрасывает хвост мне за спину:

— Вот интересная ты, Рыжакова. Поступки — ну да, окей, ладно. Но все это не то, если нет слов, да? Ну, хорошо. — Он подносит к губам мою руку. — Я, — поцелуй, — тебя люблю.

Вот так, без пафоса и без патетики. Без скромно потупленных глаз, надрыва в голосе или жарких объятий, наконец. Все настолько спокойно, обыденно и легко, что признанию просто невозможно поверить. И все же меня слегка отпускает. Хотя…

— Ром, знаешь, хотелось бы больше чувств, — выдав это, смущаюсь от собственной бесцеремонности и трусь носом о его грудь.

— Каких чувств?

— Ну, разных, — неопределенно кручу пальцами в воздухе. — Например, хоть тех же эмоций.

— Эмоций? — Ромка ломает правую бровь. — Слушай, эмоции — это не совсем про меня. У меня и так взрывной характер, благодаря… не важно кому. — Он резко сжимает губы.

Тогда я еще не знала, что фразу о своем характере он адресовал своему отцу. Как не знала о том, что то, что он скажет через секунду, я однажды в исступлении повторю Лешке.

— … а что касается эмоций, то они часто подталкивают людей к неоправданным обещаниям и диким поступкам. К преступлениям. И если человеку во имя любви приходится делать подлости, то цена такой любви — дерьмо.

— Кто это сказал?

— Не помню. Кто-то из великих… Так что я, — он пробует пожать плечами, — просто тебя люблю.

Только в это мгновение я, пожалуй, поверила в наше светлое завтра и в то, что мы пока не расстанемся. Как и в то, что однажды у нас состоится более-менее откровенный разговор об общих грехах, за которым должны последовать хоть какие-то ясность и определенность.

— Так, ну что, пойдем в ванную? — Ромка тем временем, осторожно отодвинув меня, садится на диване, затем поднимается. «Потрясающе», — думаю я, разглядывая сильные мышцы его спины. Никогда не терял голову, не нервничал, не показывал ни одной бурной эмоции. А если она (или они) у него и есть, то я помню лишь то бешеное отчаяние пополам с яростью, с которыми он сегодня ворвался в мою квартиру. Ну, и еще, пожалуй, злость и раздражение, с которыми он кривил рот, когда находил на своем столе в институте мои глиняные свистульки. Воспоминание о свистульках внезапно возвращает мне игривое настроение. Откровенно говоря, жутко хочется его подколоть.

— Ром, — подумав, наивным голосом начинаю я, — а что, это все?

— Что, все? В смысле? — Лебедев оборачивается. Удивленно уставился на меня.

— Ну, я к тому, что тут — всё? — Для иллюстрации похлопала ладонью по матрасу дивана. — Знаешь, жаль.

Лебедев хмурит брови, видимо, соображая, на что я тут намекаю. Потом закусывает внутреннюю сторону щеки, но в его глазах появляется смех:

— Ах ты…

Резко наклоняется и хватает меня за щиколотку.

— Ты что задумал? — Я смеюсь и отбиваюсь, пока он тянет меня к себе за ногу, как брыкающуюся лягушку.

— Небольшую месть за прихожую. И вот за это. Пошли.

— Не пойду.

— Еще как пойдешь.

— Еще как не пойду!

— Да ладно!

Пытаюсь выдраться из его цепких рук, извиваясь, с хохотом и проклятиями вцепляюсь в плед ногтями и все равно рывками подъезжаю к нему на спине.

Последнее, о чем я успеваю подумать, прежде чем в пять утра провалиться в сон на его плече — то, что эту ночь, все-таки закончившуюся разгромом в моей прихожей, я буду вспоминать чаще, чем свой первый раз с ним и наши домашние уютные посиделки.

Я любила его, и мне было с ним хорошо.

И никто из нас не догадывался, что только май окончательно расставит все по местам в нашей истории».