Глава 6. Личная жизнь и немного офисного
Мы разучились делать большие хорошие глупости. Мы перестали лазить в окна к любимым женщинам.
Эльдар Рязанов
Ощущение, что за душой у него был весь арсенал потомственного соблазнителя.
1
Роман
11 марта
«В понедельник вечером я стою в одной из комнат центра детского творчества под названием «Исток» и, сощурив один глаз, смотрю на свою мать Веру Сергеевну. Комната в каком-то смысле принадлежит ей. Намытый пол, оптимистичные зеленые занавески на окнах и дипломы на стенах: «За первое место в районном конкурсе», «За участие в Олимпиаде среди возрастных групп от трех до семи лет» и даже «Лауреату 100-х соревнований по детским поделкам». Но, слава Богу, это не моя мать соревнуется — регалии относятся к тем детским группам, которые она ведет. Глина, обжиг — я об этом уже как-то рассказывал. Остается добавить, что Юлька моя находится сейчас в другом помещении этого же центра, где под присмотром преподавателя лепит из пластилина лису, а Вера Сергеевна занимается тем, что уже минут десять, как прощается с «Варюшей», то есть Варварой Андреевной, то бишь с одной из своих давних подруг. Причем прощание происходит типичным для матери образом:
— Да, Варюша, все, пока… Ой, Варюш, спасибо! И ты Виталику передай, и ты его береги… — (Виталик — это муж Варвары Андреевны, впрочем, не суть, так, детали.) — Ну что, до завтра, Варюша?.. Ой, да! И тебя с прошедшим… И тебе… И тебе… И тебя.
Мать оборачивается, ловит мой взгляд, закатывает глаза, типа, «ну, я-то тут ни при чем», но разговор, тем менее, продолжает:
— Да, Варюш… Да, Варюш… Что, Варюша?
Я сажусь на стул, который стоит у стола, вытягиваю на столе руки и изображаю, что бьюсь головой о столешницу.
— Все, Варь, — у матери моментально меняется тон. — Тут мой Ромка за Юлей пришел, а при нем поговорить у нас не получится.
«Да? А кто по телефону сейчас болтал?» — я мысленно хмыкаю. Мать тем временем засовывает в карман фартука телефон — и, по-деловому:
— Так, что ты хотел?
— Ну, — я аккуратно забрасываю ногу на ногу и принимаюсь разглядывать край черного носка, выглядывающий из черной кроссовки, — я хочу тебя попросить… Просто может так выйти… Короче, мам, — вскидываю на мать глаза, — может так выйти, что я попрошу тебя на пару дней забрать к себе Юльку с ночевкой. Ты сможешь?
— Стоп, — мать моментально обходит стол и садится на стул, чтобы лучше видеть мое лицо. — А теперь поподробнее. Зачем ее надо забрать?
— Ты не можешь? — не понимаю я.
— Нет, но я… — мать откашливается, — хотела бы знать причину. Почему ты об этом просишь? У тебя что, на работе что-то не так?
— Нет.
— У тебя командировка?
— Не-а, — я качаю головой.
— Тогда что?
— Ну, мне надо.
— Ром, из тебя что, все надо клещами вытаскивать? Или постой… У тебя женщина? — мать меняется в лице.
— А тебе это не нравится?
— Почему же сразу «не нравится», — мать прищуривается. — Просто я хочу напомнить тебе, что у тебя есть дочь, а твоя дочь может не принять эту женщину.
— Ну, вообще-то Юльке эта женщина нравится. — Я откидываюсь на спинку стула.
Мать распрямляет плечи и садится ровней, сцепив пальцы в замок:
— Так, а можно спросить, откуда такие выводы?
— Можно.
Пауза.
— И?..
— Я эту женщину к Юльке на утренник приводил, — огрызаюсь я. — Она пришла, Юльке она понравилась, Юлька ей тоже понравилась. Потом мы все вместе ходили гулять, и Юлька в итоге вообще не хотела ее от себя отпускать.
Мать ошеломленно округляет глаза и даже приоткрывает рот. Во взгляде — целая куча вопросов: «Ты?.. Веронику?.. В детсад, к своей Юле? Рома, я не верю». Что и подтверждается следующей фразой Веры Сергеевны, озвученной настороженным голосом:
— Ром, мы о Нике сейчас говорим?
— Нет, мам, не о Нике.
— А с Никой что?
— Ну… мы расстались.
— Слава Богу, — мать чуть ли не крестится, чем вызывает у меня слабую улыбку. — А о ком мы тогда говорим?
Встаю со стула. Поглядывая на мать, принимаюсь кружить по комнате, раздумывая, рассказывать ли ей о Диане или не говорить? Но врать матери я никогда не любил. Так что я встаю напротив нее и осторожно начинаю:
— Мам, скажи, ты помнишь такую Диану Рыжакову?
— Помню, — подозрительно быстро отвечает мать, — ты в свое время жениться на ней хотел.
И в комнате разливается прямо-таки эпическая тишина.
Нет, жениться на Рыжаковой я в свое время, конечно, хотел. Но что-то я не припомню, чтобы я хоть раз говорил об этом желании матери.
— Мам, а ты ничего не путаешь? Может быть, это ты хотела, чтобы я женился на ней? — аккуратно подсказываю я Вере Сергеевне.
— Ты, Ром, меня не путай, — снисходительно усмехается мама. — Я еще в здравом уме и твердой памяти. И я прекрасно помню, что, когда я спросила у тебя, как ты относишься к девочке, которая регулярно появляется у нас дома, то ты в своем фирменном стиле мне выдал, что «она красива, умна, у нее прекрасный вкус, и она лучше всех». На что я ответила: «Тебе двадцать шесть, вот и женись». А ты сказал: «Да? А я подумаю».
Возникает новая пауза, в течение которой я размышляю, что мне ответить Вере Сергеевне, и, самое главное, как мне на это всё реагировать?
— А кстати, что стало с этой девочкой, можно спросить? — тем временем безучастно интересуется мать.
— Она вышла замуж. Сейчас в разводе. — Я поворачиваюсь к матери в профиль, рассматриваю дипломы на стенах, уже решив не вдаряться с Верой Сергеевной в ненужные той подробности (наш с Дианой разрыв и ее уход к Панкову, который я тогда расценил как предательство).
— Вот как? Значит, и у нее не сложилось, — задумчиво заключает мама. Пристально посмотрев на меня, она встает со стула, подходит ко мне и принимается поправлять горло моего свитера.
— Мам, — морщусь я. Мать вздыхает, кажется, обижается, но оставляет меня и мой свитер в покое и снова садится на стул:
— Так, ладно. То, что Юля, по твоим словам, ее приняла — это, конечно, все здорово. Но я бы хотела узнать, какие теперь у тебя планы на эту Диану?
— Самые радужные, — хмыкаю я и ерошу волосы.
— Стрижку свою в покое оставь. И прекрати нервничать. Мы всего лишь сейчас разговариваем, — замечает мать.
Я смотрю на нее, а она уже успела нахохлиться. Она обижена на меня, и мне становится стыдно. У нее и так вся голова седая, и половины этой седины точно моя. Я подхожу к матери, кладу ей ладонь на плечо. Мягко погладил его:
— Мам, не обижайся, но ты пойми, что вообще-то сложно вести с матерью разговоры на подобные темы.
— Это потому, что у тебя практики нет, — любезно сообщает мне Вера Сергеевна. — Отца, по твоим словам, у тебя тоже нет, а с матерью поделиться и посоветоваться — это тебе никогда не приходило в голову. Ты замкнут, бываешь просто невыносим и в ряде моментов очень похож на своего отца.
Я долго смотрю на мать. Она — на меня.
— Мило, — помолчав, заключаю я. — Ну, вот и поговорили.
— Ну, вообще-то мы только начали разговор, — замечает Вера Сергеевна.
— Все, мам, спасибо, но дальше я сам, пожалуй. Так, где там Юлька? — Я разворачиваюсь и направляюсь к двери. — Ах да, — притормаживаю. — Как только мы с Юлькой приедем домой, я обязательно тебе эсэмэску отправлю, и…
— Так, а ну сядь! — мать пристукивает по столу ладонью. — Вернись и сядь. Я же не сказала, что я не могу забрать к себе Юлю?
— Да? — Я приваливаюсь плечом к косяку. — А вот мне показалось, что ты как раз к этому и подводила.
— Рома, я всего лишь хочу понять, на какой фазе сейчас… э-э, твой роман с Дианой, — пытается объяснить мне мать. — Просто в прошлый раз, когда вы разошлись, на тебе лица не было. Ты ничего мне не объяснил. А когда я попыталась спросить, что у вас произошло, то ты вообще попросил меня навсегда забыть ее имя…
«Так вот почему ты его запомнила!» — думаю я.
— … а потом появилась Лиза, и ты как-то резко понесся на ней жениться. Но этот брак, как выяснилось, был не нужен ни ей, ни тебе. Вот поэтому я очень хочу понять, чего мне теперь ждать. Как в твоей жизни опять появилась Диана?
«Ты думаешь, раз я в ряде моментов похож на отца, то я с Рыжаковой рога своей бывшей жене наставлял?»
— Мы случайно с ней встретились, — говорю я.
— Где?
— В продуктовом.
— Где? — изумляется мать.
— В продуктовом магазине, — чуть ли не по слогам повторяю я, рассматривая косяк двери.
— И… и как давно?
— Неделю назад. Юлька сыр захотела купить. — Толкаю дверь туда-сюда. «По-моему, косяк рассыхается».
— Еще лучше! — вздыхает мать. — Ну и что дальше? Вы с Дианой общаетесь?
— Ну, так. — Приоткрываю пошире дверь, разглядываю петли.
— «Ну так» значит… То есть вы… э-э… как сейчас говорят, просто спите? — у мамы премило алеют щеки. Вера Сергеевна у нас человек старой школы.
— Все, мам. Вот теперь, честно, все. Давай без этих физиологических подробностей обойдемся… Кстати, у вас тут петля выпадает, — я открываю дверь и указываю матери на пустое гнездо, из которого вылетел винтик. — В вашем «Истоке» мастер найдется, или мне тебе дверь починить?
— Ром, я… Оставь ты дверь! Понимаешь, я в общем догадываюсь, что у тебя к этой девочке особое отношение. — Мать внимательно рассматривает стол и даже проводит рукой по столешнице, точно ищет на ней какую-то важную мысль. — Ты называл отношения с этой девочкой как угодно: влечение, увлечение, склонность. Даже слабость. Но я понимала, что у тебя с этой девочкой была большая любовь. Да, несчастливая. Да, где-то даже несчастная. Но это все же была любовь. Та самая, с первого взгляда, с извечного взгляда, с последнего взгляда, раз ты даже через восемь лет пытаешься вернуть с ней отношения… Ты ведь помнишь, откуда эти слова, да?
И если мать сейчас пытается заглянуть мне в глаза, то в моей голове возникает белая вспышка, которая уносит меня туда, о чем я никому никогда не рассказывал…
«Я никогда не любил «Лолиту» Набокова, хотя мать уверяла меня, что это роман о большой любви, разомкнутой в бесконечность. Я верил в дружбу, в симпатию, в верность. Я очень хотел подружиться с Дианой. И я с ней дружил, хотя по сути это был довольно странный конфетно-букетный период общения, когда ее Панков как-то резко и сразу отошел на второй план, а мы с Дианой стали неимоверно быстро сближаться. Мы разговаривали — постоянно, много и обо всем, причем, на любые темы. Если я был свободен или она не была занята, то я забирал ее, и мы с ней шли в парк, или в кино, или в кафе, или к моим друзьям, или устраивали походы на выставки, в цветочные и книжные магазины. Иногда вечерами мы забирались в одну из пустых аудиторий «Плехановского», где я либо вместе с ней долбил ее лекции, либо она занималась всем этим сама, а я разгуливал у доски, набрасывая задачи, которые готовился дать ее группе. В конце ноября я впервые пригласил ее к себе в гости в квартиру, которую я снимал, и она внезапно сама потянулась ко мне. До секса дело у нас тогда не дошло, но был полноценный петтинг. Но даже после этого мы умудрились оставаться друзьями. Больше того, возник какой-то крышесносный обмен энергетикой, когда ты задаешь тон, а она подхватывает его на лету и дает тебе то, чего у тебя никогда и ни с кем не было. Мы были с ней на одной волне. К десятым числам декабря я безвозвратно в ней утонул. Мы практически не расставались. Мы звонили друг другу по сто раз на дню и слали друг другу по тысяче смс-ок.
«Доброе утро, я думаю о тебе» — так начинался мой день.
«Добрый день. Какие у нас планы на вечер?» — приходило на мой мобильный, когда я стоял у доски и читал лекцию ей и ее группе.
«Сейчас узнаешь», — набирал я ей, держа телефон под столом и ловя любопытные взгляды студенток.
— Рыжакова, к доске, — вслух командовал я, стараясь при этом не улыбнуться. Диана отводила глаза в сторону, независимо пожимала плечами и выплывала к доске, явно пытаясь меня поддразнить. Я слушал ее ответы, кивал и набирал: «Хочешь, сегодня в новое кафе на Маяковской пойдем? Говорят, недавно открылось».
В ее кармане жужжал мобильный.
— Простите, Роман Владимирович, — ровным голосом извинялась она и продолжала отвечать у доски. Я кивал:
— Спасибо, достаточно.
Она принимала зачетку и улыбалась:
— И вам спасибо.
«Да, да, очень хочу!» — прилетало следом ко мне, когда она возвращалась за парту.
И мне нравилось то, как у нас было. Да что там! То, что было у нас, заводило меня своей новизной, давало тонус и стимул. И тем не менее, и я, и она — мы оба жили в предчувствии того, что должно было однажды случиться. Желание, чувственность, эротизм буквально висели в воздухе, покалывая пальцы почти электрическими разрядами. Они же заставляли нас все чаще зависать, глядя в глаза друг другу, но… Было одно «но». И это «но» заключалось в том, что, чем больше я общался с Дианой, тем четче осознавал, что она ощущает меня не через прикосновения, а через эмоции. Да, ей явно нравился весь этот полу-интим, но потрясающей она была только в тех случаях, когда я шел к ней, отталкиваясь не от чувственности, а от ее чувств ко мне. И то, что с нами происходило, все больше и больше напоминало недоступное многим простое слово «влюбленность».
Она влюблялась в меня, и я не пытался это остановить. А еще я ждал. Чего? Сходу ответить на этот вопрос очень сложно. С одной стороны, мне нравилась то, как у нас было. С другой, я не пытался давить на нее, но все-таки ее провоцировал. Ее тонкая кожа над верхней губой, линия плеч, шея, ямочки на крестце, внутренняя поверхность бедра — по тому, как она начинала глубоко и часто дышать, я уже знал, что ей нравилось. Так продолжалось довольно долго, но где-то к десятым числам декабря я уже был готов признаться себе в том, что я схожу с ума по ее телу. Я хотел ее. Я хотел ее до такой степени, что в какой-то момент стал бояться сделать ей больно — или вообще, сдуру загнуть ее в какой-нибудь невообразимой позе. Так передо мной вплотную встал вопрос, где, когда и как произойдет наш с ней «первый раз». Но это не должно было случиться в съемной квартире, или в гостинице, и уж тем более на квартире ее или моих друзей. Я хотел, чтобы это произошло там, где было мое «я»: мой дом, моя комната (полки с книгами, шкаф с одеждой, лыжи и даже свалка из компьютерных запчастей на столе), моя постель и, можно сказать, моя кухня (холодильник, набитый матерью в те дни, когда я обещал заскочить к ней пообедать).
Этот день я не планировал. Этот день случился сам, пятнадцатого декабря. И начался он с того, что я отловил Диану у спортивного зала в «Плехановском». Прислонившись бедром к стене, она в черном спортивном костюме (брюки и худи), как теннисный мячик, подпрыгивала на одной ноге, пытаясь подтянуть носок на другой.
— Привет, — я подхватил ее под локоть.
— Привет. И — оп! — вытянув носок, она встала на обе ноги и рассмеялась. Мимо нас, сверкнув глазами, быстро прошла Лиза. — Отойдем? — я потянул Рыжакову подальше от входа в женскую раздевалку.
— Давай, — она улыбнулась и помахала Панкову, который, раздувая ноздри, тоже пронесся мимо нас и скрылся в дверях спортзала.
— У тебя на сегодня какие планы?
— Никаких. А что ты хочешь? — Диана с любопытством уставилась на меня, а я вдруг вспомнил ее разговор с Панковым, который нечаянно подслушал дня за два до этого:
«— Почему? Мать твою, Ди, ну почему?
— Потому что я его выбрала, Леша. И я люблю его…»
И все вдруг срослось. Ради нее я прошел долгий путь. Она в меня влюбилась. У нее сегодня больше не было пар. У меня в этот день не было больше занятий. Моя мать уехала с ночевкой к подруге. Тем временем Диана продолжала смотреть на меня, и в ее глазах появилась искорка понимания. Ее угольные зрачки расширились, она задохнулась, закусила губу, но глаз так и не отвела.
«Сегодня», — окончательно решил я.
— Ты не против, если я сегодня в гости тебя приглашу? — На последнем слове у меня резко поехал вниз голос.
— Да-давай, — Диана запнулась, потом смутилась, но тут же упрямо вскинула вверх подбородок.
— Тогда я после занятий тебя подожду.
— Где?
— Где всегда.
«Где всегда» означало переулок, в котором мы с ней пересекались после занятий. Далее было короткое путешествие до метро, молчаливый вагон, ее рука, лежащая у меня на груди (как и в тот день, когда мы с ней решили стать парой). После — выход в город, прогон по подземному переходу и поворот к моему дому. По дороге я развлекал ее светской беседой («погода, похоже, наладилась», «Оксанка шпица себе вчера завела» и даже «ну и какие планы у нас на Новый год?»). Она несколько раз пыталась настроиться на мою волну, но ее наигранное веселье очень быстро слетало. Неизменными оставались только ее закушенная губа и ладонь, подрагивающая в моей руке. «По пути заскочить бы в аптеку», — раздумывал я. Но поглядев на Диану и оценив то, как она дергается, решил не смущать ее еще больше.
А еще надо было срочно менять с ней стратегию.
— Есть хочешь? — распахнув дверь подъезда, осведомился я.
— Что? Нет, — она нервно сглотнула, пока я вызывал лифт.
— А я хочу.
Меня неимоверно напрягала ее зажатость. Всё это должно было случиться не так. И она была мне нужна не затравленной наставлениями дурных и несчастных баб, которые пытаются навязать другим свой болезненный первый опыт, а нормальной, живой и легкой, такой, как всегда.
— Есть? То есть ты, Лебедев, хочешь есть? — Рыжакова так удивилась этому открытию, что округлила глаза и захлопала ресницами.
— Ну, я хочу. — Я ухмыльнулся, подумав, что моя Диана все-таки возвращается.
— С ума сойти… Я тут от страха едва дышу, а он… Он есть хочет! — она закатила глаза. В ответ я, гремя ключами и отпирая дверь, скорчил ей зверскую рожу и показал ей язык, за что получил от нее тычок в бок, и мы, смеясь, практически ввалились в прихожую.
В квартире Рыжакова снова притихла, сообразив, что жилье явно несъемное.
— Мамино, — кратко пояснил ситуацию я. — Давай раздевайся, и…
Но предложить «и иди мой руки» я не успел, потому что — ё-ты-моё, да что ж такое-то! — Диана побледнела и повернулась ко мне спиной, обхватывая себя руками.
— Диана, ну заканчивай, — обняв ее, я прижался губами к ее виску. — Я прошу тебя, ну перестань трястись. Ты слышишь меня? А то я уже сам боюсь.
— Кто, ты? — она скептически хмыкнула. Вздохнула, на секунду прижалась ко мне и выскользнула из куртки, оставив ее у меня в руках (и оставшись в черных спортивных штанах и кофте с капюшоном — худи).
— Снимай кроссовки, я за талию тебя подержу, — шутливо предложил я.
Короткий, быстрый взгляд на меня, и она ловко подцепляет носком одного кроссовка пятку другого, скидывает обувь, наклонившись, пристраивает ее на коврик, а передо мной возникает пара ее узких стоп в кипельно-белых носочках.
— Очень мило, — усмехнулся я.
— Мило, это твоя вторая фамилия, — она склонила голову набок, наблюдая за мной. С секунду помозговав, я порылся в шкафу и пристроил перед ней на полу тапочки матери.
— Спасибо, но у вас очень чисто, — с этими словами Рыжакова перешагнула через тапки и прошлась по коридору туда-сюда, разглядывая шкаф-купе, светильники и вычурную стеклянную полку.
— Туалет прямо, ванная рядом и слева. Иди руки мой, осмотрись и, в общем, чувствуй себя как дома.
— А твоя комната где? — Диана рассматривает часы на стене.
— Справа от кухни. Только если пойдешь туда, на бардак не ругайся.
— А у тебя бывает бардак? — она с интересом оборачивается ко мне.
— Как у всех. — Я глядел в ее теплые глаза и вдруг подумал о том, что я очень давно не приводил сюда девушек. Просто с теми, с кем я встречался до института… Но я их не помнил, и по большому счету, теперь это была череда сумбурных воспоминаний и полустертых лиц, которые порой приходят во сне, но легко забываются утром. А в более взрослом возрасте я так ни с кем и не дошел до фазы под названием: «Я бы хотел познакомить тебя с Верой Сергеевной».
— Ну… ладно, — произносит Диана и решительно дует вперед, дернув веревочку на капюшоне.
А я отправляюсь на кухню. Сполоснул руки над мойкой, потряс кистями, открыл холодильник и потащил на стол мясной пирог, кетчуп, еще какие-то приправы.
— Диан, пирог с мясом будем? — Я повышаю голос.
— Будем. Ром, а иди сюда, — звучит из недр квартиры загадочное.
«Что она там нарыла?» Невольно хмыкнув, перемещаюсь из кухни на звук ее голоса. Подхожу к своей комнате и — здраствуйте, люди. Черт бы все побрал, но моя мать, вероятно, вчера устраивала в моей комнате генеральную уборку. И мало того, что все блестит так, что просто режет глаз, так еще на столе разложены запчасти для компьютера, который я собирал, причем каждая часть заботливо упакована в отдельный полиэтиленовый мешочек.
— О да! У тебя, Ром, просто идеальный бардак, — злорадно комментирует Рыжакова.
— О да! Только твое замечание не по адресу, — огрызаюсь я. — И его лучше адресовать моей матери.
— Да ладно, я так не думаю, — подначивает Диана. И эти ее шутки, шуточки и подъебки уже неимоверно заводят.
— А знаешь, о чем я думаю? — Я подхожу к ней вплотную.
— О чем? — Диана отступает на шаг, но даже не думает прекращать улыбаться.
— О том, что с того момента, как я начал с тобой общаться, я живу с ощущением, что поменялся с тобой местами. А что будет, если я вдруг отвечу, а? — И я обхватываю ее за талию.
— Здесь светло, — она придерживает мои руки.
— Занавесить? — Я целую ее в шею.
— У тебя штор нет, — она неуверенно возвращает мне поцелуй.
— Правда? — И я впиваюсь ей в губы.
Секунда борьбы, и Диана сдается.
«Расслабься, не бойся, просто дай себе это почувствовать», — мысленно прошу ее я, прикусывая ее нижнюю губу. Руки тем временем начинают свой путь. Ладони обхватывают ее грудь, съезжают ей на бедра. Она, задохнувшись, засовывает мне под свитер руку и проводит ногтями по лопаткам. У меня перехватывает дыхание, и я одним резким движением задираю ее кофту наверх, под которой обнаруживается плотная белая футболка. В итоге кофта летит на стул и, повиснув на нем, скатывается к его ножкам.
— Ром, Рома, — задыхаясь, зовет Диана.
— Что ты хочешь?
Вместо ответа она впивается мне в бицепс и, осмелев, тянет наверх мой свитер. Пока я стаскиваю его, ее ресницы дрожат. Свитер летит вслед за ее худи. Диана прижимается губами к моей груди. Потом отступает назад и, приоткрыв губы, смотрит, как я, опустившись перед ней на колено, в два рывка стягиваю с нее ее тренировочные штаны вместе с ее трусами. Ее футболка вздернута к шее (и когда я только успел?), и больше не скрывает ни ее гладкий белый лифчик, ни окружность вздымающейся и опускающейся груди, ни золотистый живот, ни холмик лобка, отмеченный слева двумя аккуратными родинками. Я ловлю ее взгляд, и, дразня, провожу по нему самыми кончиками пальцев. Диана заводит руки назад и, вцепившись в стол, тяжело дышит. В глазах — ожидание и испуг: «Я тебе нравлюсь? Мне будет больно?»
«Нет. По крайней мере, я постараюсь сделать так, чтобы ты запомнила нас, а не боль», — думаю я, поглаживая ее вверх, вниз и по кругу, и ощущаю ее робкий вдох и первую влагу. В какой-то момент она тихо вскрикивает, и это окончательно сводит с ума. Подхватив ее, я распинаю ее на кровати, одной рукой сдергивая покрывало, другой расстегиваю ее лифчик, запустив ей ладонь под спину. Она выгибается и даже пробует мне помочь, но, в итоге, не сводя с меня широко распахнутых глаз с дышащими зрачками, медленно сгибает ноги в коленях, пока я, смяв в ладонях ее грудь, ласкаю губами нежно-розовые ареолы.
— Ром, Рома, я
— Ром, Рома, я… — она приподнимается на локтях и хватает ртом воздух, глядя, как я принимаюсь стаскивать с себя джинсы. — Ром, я правда боюсь.
— Смотри на меня, — я перехватываю ее руки.
— Ром…
— На меня смотри. — Я гляжу ей в глаза, долго целую в губы. Она расслабляется и я, прочертив дорожку из поцелуев вдоль ее шеи и живота, перемещаюсь ниже.
— Рома, — она паникует и пытается меня оттолкнуть.
— Шш, все хорошо. — Скольжение языка, укол языком и мягкое, быстрое движение языком по маленькому замкнутому кругу.
По сути, мы начали с ней с того, чем другие заканчивают. Но она была чище, нежнее и лучше всех тех, кого я знал до нее. А может быть, это так потому, что я у нее первый. «И последний». До этой мысли всего лишь один шаг. Но она всхлипывает, с гортанным стоном падает на подушку, вырывает у меня свою левую руку и закрывает локтем лицо. Потом ее начинает трясти, выгибать, ее плоский живот напрягается. «Скоро… сейчас», — понимаю я. Она, кажется, поджимает пальчики на ногах и кричит так громко, что даже ладонь, которой она зажимает рот, не спасает. После чего складывается пополам и начинает биться, пытаясь сдвинуть ноги.
«И твой первый настоящий оргазм тоже мой».
Отведя от ее рта ее руку, я переплетаю с ней пальцы и рывком прижимаю ее руки к матрасу по обе стороны от ее головы. Она смотрит на меня все еще невидящими глазами. Наклонившись, я целую ее и шепчу:
— Я очень тебя хочу.
Дожидаюсь ее кивка и начинаю входить в нее максимально осторожно. Да, мы не должны причинять женщине боль, но иногда по-другому просто не получается. Ее боль от непривычного вторжения, мои куцые мысли и одноклеточные слова:
— Потерпи… Расслабься… Я прошу тебя.
Но все это там, за гранью ее сознания, потому что Диана сейчас просто не слышит меня. Напряженная, как струна, вытянувшаяся подо мной, она в молчаливом протесте чуть ли не мостиком выгибается мне навстречу. Удерживая ее запястья, я продолжаю продвигаться вперед, вглядываясь в ее лицо и замирая на каждом миллиметре ее боли. Позже она расскажет мне, каково это:
«Ром, это как сплошной надрыв и падение. Когда тело кричит: «Беги!», а руки и сердце обнимают сильнее…»
Но это потом, а сейчас я четко осознаю тот миг, который отделяет Диану от женщины. Один рывок — и она срывается. Забилась и закричала. Пытаясь высвободить руки, она сжимает меня коленями, стараясь оторвать меня от себя. Еще несколько моих жестких и болезненных для нее рывков, острая, сладкая, резкая судорога — и я, запрокинув голову, издаю короткий и хриплый крик и падаю рядом с ней, успев в последний момент обхватить ее и притянуть к себе ближе.
В висках стучит: «Не отпускать… Не отдавать».
Акт созидания. Акт любви. Самый простой в жизни акт под названием: «Ты моя».
Минут пять спустя мы лежим на боку. Она уткнулась мне носом в шею. Я пальцами снимаю слезы с ее щеки, поглаживаю ее спину под тканью футболки (которую я с нее так и не снял), ее прижатое ко мне бедро и в какой-то момент ощущаю на нем липкую влагу. Машинально подношу руку к лицу. На кончиках пальцев блестит муторно-красная капля.
— Диан, нам надо бы в ванную, — покаянно шепчу я. — Мне тебя отнести? Или ты сама? Или мне вместе с тобой сходить?
Она замирает. Потом качает головой:
— Нет, Ром, спасибо, но я сама. Только мне нужно какое-нибудь полотенце.
— Иди, я тебе его принесу.
Она, кивнув, нехотя отодвигается от меня и садится на край постели. Тут-то я и замечаю на простыне два алых пятна, и даже делаю попытку загородить их от нее своим телом. Но она уже медленно стягивает с себя футболку и расстегнутый мною лифчик и, держа их в руке, идет к двери. На полпути она наклоняется и пристраивает одежду на сидение стула, под которым уже лежат мой свитер и ее худи. Она чувственна, она раскована, она сексуальна в своей наготе, и меня отпускает. Я заваливаюсь на подушку и, закинув за голову руки, в первый раз рассматриваю ее полностью обнаженное тело. Ровные плечи, тонкая талия, копна спутанных золотистых волос и стройные ноги, которые, кажется, растут у нее от ушей. А потом мой взгляд утыкается в ее щиколотки и белые носки, которые мы с ней так и не сняли, я вспоминаю «Лолиту» Набокова и, как только Диана выходит, начинаю смеяться.
«Я тоже сошел с ума от девчонки…»
Потом и я понимаюсь с кровати, прячу в шкаф простыню (когда Диана уедет, я ее застираю) и иду искать банное полотенце, с которым и заявлюсь к ней в ванную. Она стоит под душем, я говорю, что оставлю полотенце здесь, на крючке, но из-за шума воды она меня не слышит и отдергивает шторку ванной:
— Ром, что? Повтори.
Ручейки воды стекают по ее обнаженным плечам, собираются в ложбинке между грудей и каскадом скатываются по ее животу
Ручейки воды стекают по ее обнаженным плечам, собираются в ложбинке между грудей и каскадом скатываются по ее животу. В моей голове еще звучит ее мягкий голос, повторяющий:
— Ром, я не поняла. Что ты сказал? — но мое горло пересыхает, и я не могу выдавить из себя ни слова. В следующий момент я перекидываю ногу через бортик ванной и ловлю ее губы, а она упирается спиной в мокрый кафель. Потом мы оба, уже более-менее одетые, сидим на кухне, она уплетает подогретый в микроволновке пирог и лукаво поглядывая на меня сквозь расставленную пятерню, а я дико ее хочу, но так и не решаюсь взять ее в этот день во второй раз. Она была смелой и храброй, но судя по тому, как она садилась в такси, ей все-таки было больно.
Позже их будет много, этих слияний и встреч, как и актов любви (но уже без нее) и актов созидания (Лиза мне скажет, что беременна, и я, поняв, что дальше тянуть невозможно, предложу ей «руку и сердце»), но тот первый день остался со мной навсегда.
Распахнутая «Лолита» Набокова. Она. Два пятнышка ее крови на моей простыне. И ее беленькие носочки…»
— Ром, ты любил ее, да? — голос матери вырывает меня из мыслей.
— Что? — Я поднимаю голову. — Нет. Это было другое, — помолчав, говорю я. — Но я тогда сделал ошибку.
«Просто она была стопроцентно моей женщиной, мам. Это была сильнейшая эмоциональная связь. Она была словно вылеплена под меня, понимаешь?»
— Другое? — Мама пристально вглядывается мне в лицо. Я встаю и, сунув руки в карманы, принимаюсь кружить по комнате.
— И — какую же ошибку ты совершил? — догоняет меня новый вопрос Веры Сергеевны.
Я оборачиваюсь:
— Какую? А я ее отпустил.
О том, что я сделал тогда, я думал почти всю эту неделю. Пять чертовых дней я методично, без пафоса и биения себя в грудь пытался понять, что же нас развело с Рыжаковой? Утренник с ней, букет цветов и поведение Юльки дали мне возможность непредвзято взглянуть на себя и оценить то, на что намекала мне Ника. И я, можно сказать, прозрел. И если откинуть ту нервную встряску, которую я схлопотал в свои двадцать шесть, когда девушка, которой я верил как себе самому, выдала мне: «Я выхожу замуж», то по факту у нас получается следующее: семь лет назад я свалял оглушительного дурака, дав обиде и злости отнять у меня Диану. Вместо того, чтобы бороться за нее, прийти к ней домой, стучаться в закрытые двери или хотя бы просто попробовать разобраться, за что она мне все это устроила, я позволил себе молча стоять и смотреть, как все, что было мне дорого, ломается с треском, как карточный домик.
— Но больше я этой ошибки не допущу, — я останавливаюсь и прислоняюсь к косяку двери.
— Рома, а можно я тебя кое о чем попрошу? — тихо говорит мама.
«О чем? — Я прикрываю глаза. — Объясниться с нею? Поверь, мам, это я сделаю. Но не сейчас, а чуть позже, потому что сейчас Диана просто меня не услышит. Видишь ли, мам, сейчас ей нужно другое: заставить меня ощутить вину (хотя пока не понятно, за что), плюс она зациклена на желании не подпускать меня к себе близко. А это значит, что мне сначала нужно вернуть себе Рыжакову хотя бы просто физически».
— Да, мам, что ты хотела? — Нащупывая в кармане пластиковую поверхность мобильного, я думаю о том, что вся эта тонкая психология, поиск безвинных и виноватых и даже моя редкая откровенность с матерью — это, конечно, всё здорово, но мне кровь из носу надо сегодня позвонить Диане. Я закинул ей удочку с акциями — вот, собственно, и предлог для звонка. Но позвонить нужно до девяти, иначе поговорить у нас с ней не получится. «Исток» закрывается и нам с Юлькой через всю Москву ехать домой, и при Юльке с Дианой не поговоришь. А звонить Рыжаковой после девяти, это как-то не комильфо. Не тот случай, и мы пока не близки. Но самое главное, это чтобы Диана сейчас просто взяла трубку. Иначе мне снова придется что-то придумывать, изобретать, искать новый повод для встречи или вообще, подсаживаться на ее геолокацию, чтобы вычислить ее и поймать ее в «Перекрестке» или же у подъезда.
— Не дави на нее, — тем временем просит Вера Сергеевна.
— На кого, на Юльку? Да я и не собирался, — я удивленно ломаю бровь.
— Нет, не на Юлю, а на Диану. Она казалась мне хорошей, достойной девочкой, которая понимает, что она делает. Надеюсь, такой она и осталась, — мать, не сводя с меня глаз, встает.
— Наверное, да… Хорошо, я не буду давить. — Я машинально бросаю взгляд на часы, отмечаю, что уже полдевятого — и: — Мам, ты, пожалуйста, извини, но мне нужно сделать один звонок. Я выйду минут на десять? А ты Юльку пока соберешь?
— Соберу, соберу… Иди, звони, бедный ты мой ребенок, — мама вздыхает.
«Кто, я?» В ответ я, не сдержавшись, фыркаю. Сложив пальцы вместе, показываю матери знак «Виктория», ловлю взмах ее руки и слабую улыбку. Прихватив куртку с вешалки, шагаю к двери, оттуда уже бегом вниз по лестнице. Выхожу в темноту, за ворота, щелчком выбиваю сигарету из пачки и, закурив, набираю Диане».
2
Диана, тот же день, примерно то же время. +
«Тик-так, тик-так. Это ходят часы. Вечер одиннадцатого, почти полдевятого. Раз, два, три, четыре… Много. Много — это количество роз в моей комнате, которые стоят в двух вазах, на одном стеллаже у окна. Слева букет, который мне подарил Лешка. И Лешкино подношение состоит из двадцати семи роз, видимо, по одной на каждый день моего текущего дня рожденья. Розы красные, почти алые. И, как когда-то давно проехался на их счет Лебедев, этот сорт называется «махровым».
«Не смешно».
Мой взгляд машинально перемещается вправо, где рядом с «красным» букетом стоит другой, «белый». Он сложен из роз теплого сливочного оттенка, и бутоны красиво переплетены с белыми ажурными шариками гипсофилы. Лебедев подарил мне девятнадцать роз, очевидно, намекая на то, что мне было столько же, когда мы с ним… что? Познакомились? Или в первый раз переспали? И в голову вопреки всему моментально соскальзывают воспоминания, которые вызывают забытые мурашки по телу и те ощущения, в которых так легко забыться и потеряться. Он… я… Шепот, нежность. Сплетение наших тел. Страсть в голубых глазах, светлых, как зимняя изморозь, иногда со снежинкой на густых темных ресницах, иногда сощуренных от слишком яркого солнца. Прогулки по парку. Наши губы, постоянно обветренные от поцелуев. Снежок, с хохотом брошенный мной ему в спину. Мой заливистый смех: «Ромка, отстань!», когда он ловит меня. И его запах: его вечный парфюм от «Диор» и что-то еще, что-то чисто мужское, но что, как его личный штрих-код, не повторилось ни в ком.
«Нет, не нужно!»
Я трясу головой, отталкиваю эти мысли и в сотый раз объясняю себе, что Лебедев — это прошлое. Это то, что прошло, и страница той истории перевернута и закрыта. А сейчас у меня по факту есть всего два разных букета от двух разных мужчин, причем, второй еще и от одной странной маленькой девочки, которую зовут Юля. И странная она потому, что ей всего пять с половиной лет, но, общаясь с ней, ты в какой-то момент ловишь себя на том, что тебе почему-то жизненно важно заслужить ее одобрение.
«Но я больше не люблю детей».
Я сижу на диване, в пустой квартире, уткнувшись подбородком в край бокала с вином. Голова, как ни странно, абсолютно чистая, и я принимаюсь снова гонять по ней мысли. Но как только они возвращаются к Лебедеву, спокойствие улетучивается. Я зла, я дико раздражена на себя и на него (но больше все-таки на себя), и, в общем, мне есть, что отпраздновать. И я даже знаю, как называется этот «праздник». Восьмое марта? Мимо! Нет. Он называется: «Мой полный провал». Или: «Мой личный идиотизм в квадрате». А еще лучше так: «Праздник организованного мною моего же личного попадалова», и стартовал этот праздник, как я уже понимаю, ровно в тот момент, когда я принялась весьма театрально доносить до Лебедева ситуацию с акциями. Чем он и воспользовался. Но самое противное во всей этой истории заключается в том, что я, сообразив, что Лебедев просто меня сделал, вместо того, чтобы послать его, закусила удила и решила найти ему женщину-трейдера.
«Глупо».
Но это я сейчас понимаю, что глупо. Как понимаю и то, что два бокала вина вместе с периодически накатывающими на меня приступами ярости сейчас сделают из меня практически мастерицу разговорного жанра. А тогда, то есть вчера, то есть десятого марта я начала свой послеобеденный день с того, что, отобрав «кандидаток», выцепила в коридор Жанну — миловидную шатенку сорока с лишним лет, которая в лучшие дни выглядит максимум на тридцать. При этом Жанна — аналитик от Бога (двадцать лет стажа в отрасли плюс Жанна по заказу клиента вытащит для него любую нужную информацию). Минус — Жанна второй год находится в жестком поиске, что и не скрывает…
«— Девушка, а не хотите ли вы работать в «Останкино»? — убедившись, что в коридоре кроме нас никого нет, начинаю я.
— Конечно, хочу, — Жанна с преувеличенным старанием стряхивает с платья несуществующую пылинку. — А что для этого надо сделать?
— Съездить в «Останкино» к одному человеку и посмотреть на его акции, — я улыбаюсь.
— Акции одного человека, это, можно сказать, наше все, — Жанна смеется. — Так, докладывай по порядку, дети есть, как зовут, возраст, женат? Но начни лучше с внешности.
— Ну, блондин. — Я еще улыбаюсь.
— Та-ак. — В глазах у Жанны появляется определенный интерес.
— Высокий, худощавый.
— Так, так, — Жанна склоняет голову набок.
— Голубые глаза. И… ну, он симпатичный.
— О! — Жанна закатывает глаза. — Десять из десяти. Дальше?
— Не женат, разведен, почти тридцать четыре года.
— Все, не продолжай, я готова, — Жанна снова смеется. — И как зовут это счастье?
— Скажу, если ты согласишься посмотреть его акции.
— Сейчас соглашусь. Только сначала ответь, у него дети есть?
Странный вопрос, но странность его заключается в том, что Жанна сразу спросила, есть ли у Ромки ребенок.
— Есть. Один. Пол ребенка интересует? — несколько иронично осведомляюсь я, поскольку в этот момент передо мной промелькнуло лицо маленькой искренней девочки.
— Нет, — Жанна игнорирует иронию в моем голосе. — И с кем этот ребенок живет? С женой… или…?
— С ним. А что?
Лицо Жанны моментально тускнеет, в глазах исчезает заинтересованность.
— Что не так? — Я прячу руки в карманах серой, расклешенной юбки.
— Понимаешь ли, Рыжик, — вкрадчиво начинает Жанна и придвигается ближе ко мне, — это все хорошо и даже здорово, но есть одно «но»: у него ребенок. А ребенок — это прицеп и где-то даже обуза.
— Жан, — морщусь я, нетерпеливо постукивая каблуком туфли, — то, что ты говоришь… это как-то не очень, нет?
— Не будем спешить с выводами, — мурлычет Жанна и изображает, что пытается прижать указательный палец к моим губам, пресекая тем самым мои попытки и дальше защищать Юлю. — Обуза, — это не для него, и не для человечества… в глобальном смысле этого слова, и даже где-то не для меня, а — для развития наших с ним отношений. Потому что тут придется начинать не с разговоров по душам и не с постели, а с принятия того факта, что он будет постоянно смотреть на часы и убегать от меня не к жене, а к ребенку. Что гораздо, гораздо хуже.
— Хуже? — Я поднимаю бровь. Я ее не понимаю. Я, кажется, вообще не знаю ее.
— Хуже, хуже. Потому что если ты… то есть не ты, а в данном случае я устрою ему скандал по этому поводу, то в его глазах я сразу буду выглядеть сукой. А если я не устрою этот скандал, то все встречи с ним — если, конечно, речь вообще о встречах зайдет — будут происходить исключительно днем. Причем набегами: мы все работаем. А я бы все-таки предпочла совмещать весь этот твой акционный факультатив с устроением моей личной жизни, — Жанна премило смеется. — Ну так что, еще какие-нибудь более близкие мне идеи есть?
— Нет. — Я отворачиваюсь.
— Тогда пока, — приобняв меня за талию, Жанна чмокает воздух рядом с моей щекой и уходит.
Поглядев вслед Жанне, которая удаляется от меня по коридору с, как она сама выражается, «грацией пантеры перед прыжком», я мысленно (и без иронии, кстати) желаю Жанне удачи и тут же принимаюсь вызванивать Ирку Смолину.
— Ир, ты где? — прижимаю телефон к уху, стараясь не смять воротник белой блузки.
— А что? — низкий голос и звук «пых», характерный для человека, который затягивается.
— Ты мне нужна. На пять минут.
— Мм? — такое ощущение, что Смолина зажала фильтр зубами. — Если на пять, то пойдет. — Видимо, чтобы выдать это, Ирке пришлось перехватить сигарету пальцами. — Я в курилке. З-заходи!
Прямо не приглашение, а боевой клич.
Тем не менее, в темпе поднимаюсь на третий этаж, по дороге здороваюсь с коллегами, отвечаю на пару вопросов по работе и два комплимента, которые к работе никак не относятся. Перед курилкой делаю глубокий вдох, впуская в легкие еще относительно чистый воздух, и захожу в комнату, где нет никакой мебели, кроме двух помятых стульев, урны на ножке и пепельницы. В помещении висят густое сизое марево и запах табака. Остается добавить, что комната выделена нам руководством, которое ненавязчиво делает вид, что не замечает, как мы курим в здании.
— Привет, — Смолина щелкает портсигаром и протягивает мне сигарету.
«Парламент». Крепкий. Бр-р-р, ненавижу».
— Ир, найди мне окно, — я катаю сигарету в пальцах, курить мне не хочется.
— Для чего? — чеканит Ирка (блондинка, двадцать восемь, всегда только короткая стрижка и преимущество темные, брючные, почти мужского кроя, костюмы. При этом Смолина — профессиональный брокер, который одновременно обслуживает до пятнадцати фирм, и, на мой взгляд, не самый плохой человек, раз ухитряется даже при давлении руководства довести до конца любую гиблую сделку).
Излагаю Смолиной ситуацию примерно в том же ключе, что и Жанне, опустив подробности внешности Лебедева.
— Ну и зачем тебе это? — Ирка вытягивает из портсигара еще одну сигарету.
— Нужно помочь человеку, — ровным голосом говорю я.
— Нда? А чего сама тогда не подписываешься? — Ирка делает две глубоких затяжки.
— Не могу.
— Почему?
— Ну, есть причина. — И я шестым чувством понимаю, что сейчас будет очередной провал.
— Рыжик, слушай сюда. — Смолина, жадно затянувшись в последний раз, прищуривается, прицельно щелкает пальцами, и ее «бычок», сделав в воздухе петлю, улетает в центр урны. — Мне сейчас вообще ни до чего, понятно? Гордеев меня и так за горло взял, а тут еще ты со своим «человеком». — И Смолина рвет к двери, но на полпути вдруг останавливается. — Кстати, — она оборачивается, — ты у этого «человека» не забыла спросить, как он собирается за эту работу расплачиваться?
— Ира, это не те отношения, — я начинаю злиться.
— Ах, это «не те отношения»? Ну-ну. Тогда мне все с вами, дэвушка, ясно. — Смолина снисходительно похлопывает меня по плечу, после чего разворачивается и несется к выходу.
— Ир!
Покачав головой, Смолина поднимет вверх руку, пятерней изображает жест «пока и до новых встреч», и, сверкнув стальным браслетом почти мужских часов, вышагивает из помещения.
Пристроив так и не закуренную мной сигарету в пепельницу, я покидаю курилку и возвращаюсь в свой кабинет. Принюхавшись (что я ненавижу, так это прокуренный запах женских вещей), я морщусь, роюсь в сумке, достаю парфюм и в попытке забить табак, прыскаю им себе на шею и на запястья.
Последней в моем лебедином списке идет моя бывшая начальница Ксения. Пару лет тому назад Ксения перебралась от нас в одну брокерскую контору, но хорошие отношения мы сохранили. Правда, в последнее время Ксения все чаще звонит мне по скайпу сама и исключительно по делам. Вот и сейчас она уже десять минут как пытается выяснить у меня информацию по допуску к закрытым торгам. Ответив на ее вопросы, я откидываюсь на стуле, разглядывая карюю радужку ее умело подкрашенных глаз. Ксения очень ухожена, ей тридцать, она давно замужем, и ее IQ равен 145, что делает ее человеком не просто умным, а исключительно умным.
— Ксюш, у меня проблема, — начинаю я.
— Какая? — Ксения на мониторе тут же отзеркаливает мою позу и откидывается на спинку стула.
— Мне нужен трейдер для работы в «Останкино». В вашей брокерской фирме у тебя никого подходящего нет?
— Может и есть. А поподробнее? — и Ксения прищуривается.
— А поподробнее… — и я излагаю ей третью версию своей акционной истории с Лебедевым, но теперь на передний план выходит уже несколько иная конкретика («были знакомы… недавно встретились… сделала глупость, пообещав помочь… Обещал перезвонить одиннадцатого, и ему нужно срочно».) Выслушав это, Ксения переводит задумчивый взгляд вправо, туда, где, как я знаю, расположено окно в ее кабинете. Солнце, выбившись из-за жалюзи, выхватывает ее тонкий профиль, пряди рыжеватых волос, которые в желтом свете дня становятся цвета красного золота. Пальцы Ксении скользят по столешнице, на безымянном правой руки блестит кольцо:
— Рыжик, ты кому-нибудь еще эту историю рассказывала?
— Да. Жанне и Ире Смолиной, — признаюсь я.
— А почему не Лене и Кате? — Ксения поворачивается ко мне. Она знает, что Лена и Катя работают у меня в отделе, как знает и то, что я с ними неплохо лажу.
— Лена уходит в декретный отпуск. Катя по уши драгметаллами занята, — объясняю я.
— Ясно. А можно спросить, Жанне и Смолиной ты что сказала? — Ксения наклоняется чуть вперед, сканируя меня взглядом, и из-за бликов на мониторе в ее карих глазах появляются короткие синие вспышки.
— Жанне я описала его внешность. Иру попросила съездить к… нему.
Да, я так и не назвала Жанне, Ире и Ксению его фамилию, как не сказала им и о том, на каком канале работает Лебедев и какую должность он там занимает. По большому счету, во всех случаях это была стандартная фраза: «человек из «Останкино».
— Рыжик, ты все еще хочешь совет? — спрашивает Ксения. — Тогда можешь больше никого не искать и ничего никому больше не предлагать. Потому что этот твой человек не согласится ни на какую кандидатуру. Он хочет, чтобы к нему приехала ты. А ты это не понимаешь. Или — делаешь вид, что не понимаешь.
И от этого замечания я начинаю чувствовать себя юной школьницей, которая упрямо твердит окружающим, что ей не нравится молодой человек ее старшей сестры, но которая, стащив у нее его снимок, каждый вечер занимается тем, что часами тоскливо рассматривает его фотографию и рисует на ней сердечки. Сравнение образное, конечно, потому что никакой сестры у меня нет, и вместе с тем… А вместе с тем, в нем есть зерно истины.
Я закусываю губу:
— Ну и что ты предлагаешь?
«Имей в виду, я к нему не поеду».
— Как, что? Конечно же, съездить в «Останкино», — смеется Ксения. — Только при этом не стоит забывать, что время брокера — это деньги, иногда очень большие деньги, и было бы неплохо, если бы ты… Так, минуту! — На столе Ксении, дребезжа вызовом, бегает сотовый. Но что последует за этим я уже не узнаю, поскольку Ксения, перевернув телефон дисплеем вверх и взглянув на него, отрезает мягко, но однозначно: — Рыжик, прости, но мне звонит клиринговый отдел, — после этого Ксения мгновенно отключает скайп, оставив меня в состоянии немой, но от того еще более оглушительной ярости.
И, проще говоря, это был полный провал по всем фронтам. Но и теперь, когда эмоциям, по идее, давно бы пора улечься, мои злость и раздражение не утихают. Наоборот, во мне все туже закручивается пружина из внутреннего протеста и глухого отчаяния, и ярость ищет малейший повод, чтобы прорваться наружу.
Постукивая себя по подбородку бокалом, я в попытке успокоиться принимаюсь рассматривать комнату, окно, шоколадные шторы, стеклянные дверцы шкафов, в которых отражаются очертания темного, как цвет кофе, дивана, ломаные контуры сгорбившейся на диване меня и два единственно-ярких пятна в этой комнате, расплывшиеся, как гуашь в детском альбоме. Красное пятно — это букет от Леши. Белое пятно — это букет от Лебедева, общение с которым каждый раз напоминает мне танец на битых стеклах. Он хитрый, умный — он очень умный! — а еще он острый, и от общения с ним на коже остаются небольшие порезы. Но когда этих мелких порезов становится много, то ты понимаешь, что проще было сразу позволить ему отрубить тебе целиком всю конечность, чем вот так, раз за разом, постепенно лишаться кожного покрова. А у меня осталось его так мало, что края старых ран просто не успевают стянуться. Может, поэтому я с некоторых пор стала чересчур резко реагировать на любую боль?
«Особенно, если эта боль в его исполнении».
Когда мысли о Лебедеве начинают уже неимоверно меня напрягать, мобильный издает знакомый рингтон, я смотрю на определитель, а на нем высвечиваются фото и надпись: «Мама». Мама между тем продолжает звонить, я продолжаю смотреть на дисплей, не сделав ни одной попытки протянуть руку, чтобы ответить на вызов, хотя это неправильно, да и так просто нельзя. Но я уже знаю, что скажет мне мама:
— Здравствуй, ну, как дела? Ты в субботу приедешь ко мне?
Но на самом деле маме не нужно, чтобы я приехала к ней в субботу, в воскресенье, как и вообще в любой другой день, потому что все, что ей надо, это чтобы я ей ответила:
— Прости, мама, но я не смогу, мы сегодня идем в гости. — Или «в театр», или «на модную выставку» или даже банально «в кино», причем «мы» должно означать меня и моего нового «перспективного» молодого человека. Но молодого человека у меня просто нет.
«Нет у меня молодого человека, ты слышишь, мама?!»
Мама, словно почувствовав, что я на грани истерики, отключается на седьмом гудке. Ну и здорово, думаю я. И, в принципе, ничего страшного. Я все равно ей перезвоню. Только не в этот день. Или напишу ей смс. Только не в этот вечер. Или извинюсь перед ней, в субботу заявившись к ней с розами, которые она так любит.
«Она их любит, а я их ненавижу».
И это то, что я действительно ненавижу больше всего. Пока я, покручивая в руках бокал, прищурившись, прицельно смотрю на букеты, телефон разражается целой серией вызовов. Звонит Миша, о существовании которого я уже успела забыть. Потом до меня пытается дозвониться один парень с работы, с которым мы пару раз вместе обедали. Следом звонит еще один «перспективный» молодой человек (внешне так ничего плюс подвизается на рынке недвижимости). И наконец — та-дам! — по скайпу «стучится» Лешка. И это приканчивает меня. Причем накрывает меня как-то резко, глухо и сразу. Все надоедает окончательно и бесповоротно. Со стуком ставлю на пол бокал, вскакиваю с дивана, чуть ли не бегом дохожу до стеллажа и, точно в отместку Панкову, первой хватаю вазу с красными розами. Путь до кухни занимает еще более короткое время. Выдернув цветы из вазы, я моментально колюсь о шипы. Взвизгнув, сую в рот уколотый палец, на подушке которого успела выступить тягучая капля крови. Злобно швыряю букет на барную стойку, практически вываливаю воду из вазы в мойку, кухонной тряпкой обхватываю букет и с пальцем во рту шагаю к входной двери, странным образом не забыв прихватить по дороге ключи от квартиры. Пробег по лестнице вниз до мусоропровода, дверца которого открывается с выворачивающим душу скрежетом (как наждаком по нервам) — и я начинаю остервенело запихивать Лешкины розы в распахнутый зев мусоропровода. Ухо ловит, как на площадке сверху с тихим «и-и-и-их» открывается дверь, и — ну естественно, а как же иначе? — из-за двери появляется лицо пожилой соседки. Жизнь этой женщины, по-моему, проистекает исключительно в двух ипостасях: с носом, приклеенным к окну (кто, куда, с кем и зачем) — и носом, выглядывающим из-за двери (кто, где, как, как долго и почему).
«И не надо мне про то, что пожилой человек от одиночества сходит с ума, — мысленно защищаюсь я, перекручивая с тряпкой в руках стебли роз и пытаясь если их не сломать, то хотя бы сложить их вдвое. — Потому что нормальный одинокий пожилой человек всегда найдет, чем ему заняться. Например, он может почитать книжку, или взять шефство над бездомными и вечно голодными кошками, или посидеть во дворе, или просто убраться в квартире. И он точно не будет, крадучись, по ночам таскать к мусоропроводу и сваливать рядом с ним кучу ненужных вещей, старых книг и коробок, будучи даже не в состоянии их порвать и затолкать в этот… идиотский… мусоропровод!»
— Дианочка, это ты? — между тем вкрадчиво спрашивает соседка, хотя даже со спины видно, что я — это я. Не дождавшись ответа, она высовывается из-за двери наполовину, что неожиданно делает ее похожей на мима (одна половина — это стальная непрошибаемая дверь, другая — слащавое лицо в сетке глубоких морщин).
— Да, я. Добрый день. С прошедшим праздником вас, — говорю я, ускоряя темп домучивания роз.
«Лепестки на полу рассыпались. Надо будет их потом замести», — думаю я.
— И тебя тоже, — соседка высовывается из-за двери уже на три четверти. — Ой, а что это? А почему это ты такие хорошие цветы рвешь?
«Рвешь» — не тот глагол, потому что я расправляюсь с этими розами не менее яростно, чем они со мной. Борясь за свое выживание, они выстегивают меня стеблями с колючими длинными шипами. Дурацкое растение, ненавистное, занозистое, едкое, пахнущее тяжелым маслянистым запахом, который за эти дни уже, кажется, впитался мне в кожу.
— Завяли, — ровным голосом поясняю я.
— А я бы так не сказала, — и соседка цокает языком.
«А по-моему, я вас не спрашивала», — уж совсем озлобленно думаю я, проталкивая в мусоропровод очередную порцию мешанины из бутонов, листьев и скрученных вдвое стеблей.
— Всего хорошего, — вытерев тряпкой руки, я запуливаю тряпку в мусоропровод и направляюсь в свою квартиру за следующим «розовым» подношением.
— А кто их тебе подарил? — соседка чуть ли не свешивается на перила. Но я предпочитаю сделать вид, что я ее не услышала.
Распахиваю дверь квартиры, захожу внутрь, захлопываю. Вспоминаю, что у мусоропровода остались лежать лепестки, открываю дверь — и до меня доносится:
— Ишь, сучка самолюбивая! — Далее невнятно, потому что соседка захлопывает за собой дверь.
Даже мысленно безумно хочется врезать ей ответным, но это же пожилой человек, да? И я, сцепив зубы, шагаю к стеллажу, подхватываю стеклянную вазу с белыми розами, с грохотом ставлю ее на подоконник, выдергиваю цветы Лебедева и… замираю. Такое ощущение, что меня облил вакуум. Я даже рукой пошевелить не могу, так и стою с букетом. И кажется, если я сейчас сделаю хотя бы вдох, мой мир пойдет трещинами. Взгляд тем временем утыкается в лужицу на подоконнике от выплеснувшуюся из вазы воды, потом перемещается на бутоны роз и выхватывает один, тот, что самый крайний. Тугие лепестки свернуты к центру, но ближе к краю бутона они расходятся в стороны и обхватывают его, как ладони. В чашке цветка лежит прозрачная капля воды. Уцепившись за свет электрической лампы, капля начинает переливаться всеми оттенками радуги. И у меня разом заканчиваются адреналин и все силы, точно меня придавили неподъемной бетонной плитой. С букетом в руках я медленно иду, а вернее, бреду к дивану. Не то сажусь, не то падаю на сидение, точно я — марионетка, которой разом подрезали нитки. Я смотрю на букет и внезапно начинаю рыдать. Я плачу бурно, долго, некрасиво, взахлеб. Я даже не вытираю слезы.
Я устала попадать в дурацкие ситуации. Я смертельно устала оправдываться, пытаться что-либо кому-либо объяснять и доказывать. Я устала попадаться на крючки, которые мне постоянно подбрасывает жизнь в виде маячков, зацепок, намеков. Я больше не желаю никаких разговоров по душам. Я устала от мелких уколов и длинных порезов. Я больше не хочу ничего знать о маленькой голубоглазой девочке, которая умудрилась забраться мне в сердце. Я не хочу больше думать о Лебедеве. И я плачу, понимая, что дело не в розах, не в маме, не в соседке, не в Лешке, не в дочери Лебедева и не в ребенке, которого я потеряла из-за него, а — в нем. В нем самом.
Я так и не разлюбила его.
Звонок от Лебедева настигает меня приблизительно в тот момент, когда слезы вместе с моей истерикой уходят в недавнее прошлое, букет водворен обратно в вазу, а я, более-менее успокоившись, говорю себе, что умные люди так себя не ведут, и что в этот раз я сделаю все, чтобы закончить историю с Лебедевым. Когда на определителе появляется его номер, я поднимаюсь с дивана, беру телефон, делаю глубокий вдох-выдох, подхожу к окну и встаю спиной к стеллажу, на котором его букет.
— Привет, — дружелюбно произносит он так, точно мы расстались минут десять назад, и я чувствую, как от его мягкого баритона у меня все-таки холодеют кончики пальцев. — Ты говорить можешь?
— Да, могу.
Главное, это использовать в разговоре с ним очень простые слова. Главное, не ударяться с ним ни в полемику, ни в конкретику. Главное — это помнить, что я взрослая, изворотливая, волевая, решительная…
— Скажи, относительно той ситуации с акциями. Что-то получается? — Короткий вдох, он явно курит и, судя по звукам клаксонов, курит где-то на улице.
— Нет, не получается. Никто не хочет ехать в «Останкино».
Но самое главное — это помнить, что не надо называть его по имени, Рома. Имя — это как персональный код. Это — сугубо личное.
— Тогда… может, ты все-таки сможешь помочь и приедешь ко мне? — ненавязчиво интересуется он, и это ровно то, о чем вчера предупреждала меня Ксения.
— Мне не хотелось бы отрываться от отпуска, — сухо напоминаю я.
— Ты думаешь, что я придумал историю с акциями?
«Молодец».
— Да, я так думаю.
«Удар».
— Ну, тогда тебе достаточно приехать туда и самой убедиться в обратном, — произносит он.
«Уклон».
— Это путешествие в «Останкино» займет слишком много времени.
«Держи ответный, и — прошу, не бери подачу».
— Окей, если хочешь, то давай оформим твое время как рабочий контракт. Как будто я тебя нанял, — он делает короткий вдох, и я представляю себе, как дрожат крылья его тонкого носа.
— Контракт? Ты хочешь мне заплатить? — изумляюсь я.
— Вполне могу позволить себе эту глупость, — и он смеется. У него всегда был очень приятный, глубокий, ровный и очень искренний смех. Но этот смех сейчас провоцирует меня до такой степени, что я мгновенно выстреливаю:
— У тебя денег не хватит. Твоему руководству очень не понравится сумма, которую я назову.
«Удар».
— Называй, — а он стоит и, по-моему, преспокойно попыхивает сигаретой.
— Рома, это дурацкий разговор, — режу я, сообразив, что же я наделала. Я повелась. И я только что назвала его по имени.
— Называй, — повторяет он, и такое ощущение, что тон у него в принципе не меняется.
«Ответный укол. Ты думаешь, это мне шах и мат?»
— Сто тысяч, — выдаю я первую пришедшую мне в голову несусветную цифру.
— Рублей? — преспокойно осведомляется он.
— Евро!
— За три дня работы?
— Мм.
«Рома, Ромочка, отстань от меня, ну пожалуйста. Видит Бог, я не хочу посылать тебя грубо, но я очень прошу оставить меня в покое. Потому что мы не должны… Потому что если я еще раз позволю себе тебя, то я точно влипну… Потому что я потом просто не вынырну, а я не хочу опять собирать себя по кускам и…»
— Согласен.
— Ч-что? — Я осекаюсь. — Лебедев, за три дня работы? Сто штук евро? Ты с ума сошел.
— Я сог-ла-сен, — по слогам произносит он.
— Так, я не приеду, — быстро говорю я, готовясь с ним распрощаться и заползти в свои кусты из молчания, гнева, обиды.
— Рыжакова, — вкрадчиво начинает он, — ну пожалуйста. Ты же хорошая.
— Нет.
— Ну хочешь, я на колени встану?
«Кто, ты? В чистых брюках — или в чем там ты сейчас? — и на грязный снег?»
— А я все равно не приеду, — упираюсь я.
— А я все равно встану.
— А я все равно не увижу, — пытаюсь выдавить с губ ненужную мне сейчас улыбку.
— А уже встал.
— А я не вижу.
— Могу селфи снять.
«Иди ты…»
— … или так. Э-эм, молодой человек? — зовет он кого-то. — Вы не могли бы сказать моей девушке, что я на коленях стою?
— Я не твоя девушка, — я моментально покрываюсь иголками.
— Хорошо, как скажешь. Так вы можете сказать не-моей девушке, что я на коленях стою? — не успеваю ответить, как Лебедев сует кому-то мобильный (причем, в трубке отчетливо слышен звук шуршащих бумажек) и глухой бас, который, по-видимому, принадлежит охраннику, раз мужчина, забрав у Лебедева телефон, по-военному рапортует:
— Так точно. Так вот, девушка, он тут правда на коленях стоит.
«Придурки».
Невольно фыркаю.
— Ну что, поверила? — через минуту спрашивает очень довольный Лебедев.
— Нет, не поверила. Там бумажки, то есть деньги шуршали? Ты его подкупил.
— Тебе селфи послать? Я могу.
— Рома, правда, ну отстань от меня. А?
— Тогда бонус: я тебя сам до «Останкино» буду каждый день подвозить. И увозить обратно.
«Только это мне еще не хватало…»
— Ром, послушай, я не буду с тобой спать, — устало произношу я.
— Хорошо. За исключением истории с акциями мы будем делать только то, что ты сама захочешь.
«Но я не знаю, чего я захочу, если буду находиться рядом с тобой!»
— Ром, хватит… — и я чувствуя, что я влипаю. Все тот же голос с мужской хрипотцой и мальчишескими подколками, все те шутки и легкая, дружелюбная атмосфера, которых мне без него так отчаянно не хватало.
— Ну, пожалуйста, соглашайся, — просит Лебедев, и я точно знаю, что он сейчас смешно морщит нос, а в его глазах прыгают искорки смеха.
— Рома, окей, но я все же…
— Отлично! Тогда завтра в восемь утра жду тебя у подъезда. Все, спасибо. Приятных снов и спокойной ночи. 152e1bc
— Ром! — Вообще-то я всего лишь хотела ему объяснить, что я все же еще раз попробую найти ему трейдера, прислать ему Смолину, или же заплачу Ксении, но у Лебедева есть одна привычка, про которую я забыла: он всегда кладет трубку первым, тем самым оставляя за собой последнее слово.
«Может, перезвонить?» Смотрю на телефон, но что-то подсказывает мне, что трубку он не возьмет.
«А может, мне отправить ему смс? Всего три слова: я не приду».
Что я в итоге и делаю. Проходит секунда, другая, после чего от Лебедева прилетает ответ:
«Диана, пожалуйста, завтра в восемь утра я буду ждать тебя, ОЧЕНЬ. Не забудь паспорт. P.S. Прости, отвечать не могу, я за рулем. P.P.S. Тебе от Юльки привет».
Смотрю на мобильный, и мне так хочется взять эту вазу с букетом и запустить ею в стену, но… Но мои губы сами собой раздвигаются в полуулыбке.
В ту ночь я так и не смогла заснуть. Ворочалась с боку на бок, пыталась уговорить себя, что сон придет, что утром я все равно никуда не спущусь и никуда не поеду, но семь утра застают меня у окна в полном мейкапе и с чашкой крепкого кофе в руках.
«Во что я вляпалась?» — думаю я, машинально рассматривая фиолетовые оттенки рассвета. (3303c)