Глава 5. Еще немного сближения

— Как вам известно, у меня все стоит. Стоит… стоит… стоит на своих местах.

Всё стоит, всё на местах. Да…

«Одноклассницы», St.Trinians

Роман

7 марта

«Ровно в восемь пятнадцать я паркуюсь метрах в двадцати от детсада, попутно наблюдая в зеркало заднего вида, как у ворот начинает собираться толпа оживленных мамаш, среди которых отчетливо выделяется упакованная в ярко-красное пальто Людмила. Юлька, облаченная в любимые резиновые сапоги, куртку и шапку с котом-помпоном, сидит в детском кресле на заднем сидении, сжимая в руках пластиковый пакет с костюмом для выступления, в котором она (не в пакете — в костюме) вчера вечером до самозабвения крутилась перед зеркалом под одобрительные реплики своей бабушки и моей матери Веры Сергеевны.

Костюм представлял собой псевдорусский комплект из белой рубашки с длинными рукавами, расклешенный сарафан цвета бордо и такого же цвета монашеский платочек на голову. Оглядев этот наряд, я решил, что Юлька с ее живой мимикой напоминает мне в нем не в меру пронырливую девочку Машу из «Маши и трех медведей», ну, или менее известную своими выкрутасами внучку из сказки про репку.

— Это Маша? — неуверенно поинтересовался я, рассматривая своего отделанного под Хохлому ребенка, пока Юлька сосредоточенно тянула за концы подвязанный под подбородком платок, пытаясь не то потуже затянуть узел, не то задушиться.

— Маша, — радостно подтвердила дочь. — Пап, а тебе костюм нравится?

— Ну, так… — нерешительно кивнул я.

Вера Сергеевна язвительно хмыкнула и метнула в меня едкой фразой:

— А ты у нас не в курсе последних детских Интернет-новинок, Рома? — неплохо так отбивая мой недавний намек на то, что она в свои шестьдесят с хвостиком подписана на молодежный канал Ю-тьюб. После этого я не стал уточнять, какая именно Маша имелась в виду.

И вот теперь, прикрыв ресницами свои голубые глазища, Юлька, откинувшись в синем детском автомобильном креслице, сидит на заднем сидении машины с пакетом и костюмом неопознанной Маши в руках и рассматривает в окно прибывающих к детскому саду детей и родителей. Я в свою очередь кошусь на часы, с легким раздражением отмечая, что на часах уже восемь и двадцать две, что начало утренника назначено на восемь тридцать (хотя и ежу понятно, что начало задержится по причине форс-мажорных обстоятельств, как то: кто-то из родителей опоздал, кто-то из малышей захотел в туалет, у кого-то из выступающих сдали нервы), но отсутствие Рыжей, с которой мы договаривались встретиться как-никак в восемь двадцать, уже несколько напрягает. От понемногу скапливающегося внутри напряжения ожидания, от предчувствия, что вот-вот, и я получу эсэмэску от Рыжей («Прости, Рома, но я все-таки не приду»), от бессмысленной и от того вдвойне неприятной мне суеты у детсада и, до кучи, от косых взглядов Людмилы, которые женщина время от времени бросает в сторону моей машины, жутко хочется закурить, но… не при Юльке же? Тем временем табло часов, вмонтированных в доску панели приборов, переводит минутную стрелку на деление «двадцать пять».

«Неужели все-таки кинула?» — думаю я и курить тянет уже с нереальной силой.

Тем временем Людмила, наконец, отлипает взглядом от моего джипа, разворачивается к нему спиной и тянет свою дочь на крыльцо, где располагается вход в здание детского сада.

— Юль, — подумав, я оборачиваюсь, — хочешь, я внутрь тебя провожу, а сам сюда вернусь?

— Думаешь, она не придет? — загадочно сузив глаза, отзывается Юлька. — Она придет, вот увидишь. Ты, главное, па, не волнуйся.

Классно, правда? То есть то, что я нервничаю, уже и пятилетнему ребенку заметно?

— Юль, придет твоя теть Диана — не придет… какая разница? — вздохнув, начинаю я.

— Нет, придет, раз она обещала, — упрямится Юлька, отворачивается к окну и, через минуту: — Ну вот же она! Просто ты, папа, смотришь не в ту сторону, — укоризненно сообщает мне дочь.

Непроизвольно дернувшись, поворачиваю голову туда, куда тычет мне пальцем Юлька, но ощущение неприятного напряжения уже начинает таять внутри меня, рассасываясь, как кубики льда, брошенные в теплую воду. Нахожу взглядом Рыжую, которая быстрой пружинистой походкой приближается к детскому саду, но не со стороны жилых домов, как рассчитывал я, а от уже известного мне «Перекрестка». Сегодня ее длинные волосы собраны в низкий, очень женственный узел. Блестящие обручи в ушах, короткая, кажется, черной кожи куртка, облегающие, но не вызывающие черные брюки и уместные высокие ботинки на низкой подошве. За спиной у нее болтается рюкзачок, скроенный из квадратов черной и серебряной кожи. И выглядит она на десятку, блин. В общем, умереть — не встать. Диана подходит ближе, и мне начинает казаться, что ей сейчас никак не больше её прежних девятнадцати, когда я впервые привел ее к себе домой и мы с ней в первый раз переспали.

— Здорово, — затаив дыхание, восхищенно шепчет с заднего сидения Юлька. — Она красивая, правда, пап? А кому цветы?

— М-м-м… Какие цветы? — не сразу въезжаю я, успев укатиться в свои далеко не детские мысли.

«Какие цветы? Что за цветы? Ах, вот эти цветы…» Только тут я, уплывший во времена моей более-менее порядочной юности, отмечаю, что Диана несет в правой руке небольшой, но довольно пышный букетик из красных, желтых и белых тюльпанов, завернутых в прозрачную целлофановую пленку, причем букет включает в себя три ветки чего-то сиреневого, очень напоминающего сирень, но — не сирень, это точно, потому что в марте сирени нет.

«Гиацинты… она всегда их любила», — моментально подсказывает мне память, одарив меня еще и воспоминанием, как одуряюще нежно пахнут эти цветы.

Вот тут-то я и прикусываю губу.

«Кто их тебе подарил? Тот, с кем ты ночь провела и встретила это утро?»

— Юль, — задумавшись, я разглядываю приближающуюся к нам Диану.

— А? — наклоняется с заднего сидения Юлька.

— Значит так, сидим и делаем вид, что мы никого не ждем. Ясно?

— А-а… Ну да. Щас. То есть мы ждали ее, а теперь ты хочешь, чтобы она нас поискала? — моментально соображает моя чересчур умная дочь, но в ее голосе уже звучат нотки радостного возбуждения, что «теть Диана» не обманула ее, не подвела — и вот, явилась.

— Ладно, я передумал. Давай так: ты здесь посиди, а я пойду теть Диану твою встречу. — Стараясь не делать быстрых движений и вообще вести себя так, точно мне некуда торопиться, выбираюсь из машины, запахиваю пальто. Опускаю кисти рук в карманы и размеренным шагом отправляюсь навстречу Рыжей. Рассматриваю ее запыхавшееся лицо, приоткрытые от частого дыхания губы (Боже, какие у нее все-таки губы!) и искрящийся радостным возбуждением взгляд, который она, явно смущаясь, периодически отводит в сторону.

«Откуда цветы?» — снова жалит меня в мозг ревнивой осой.

— Привет. — Я подхожу к Рыжей почти вплотную. — Спасибо, что все же пришла.

— Привет. Прости, что я задержалась. — Диана довольно мило склоняет голову набок, что кажется мне невероятно притягательным — и, кстати, злит меня еще больше.

— Поклонники прямо с утра замучили? — все-таки не смог удержаться я.

— Что? В смысле? — Диана растерянно утыкается глазами в букет. — Ах, это… — она смущенно смеется, — нет. Нет, просто… — тут она, как ныряльщик, набирает в легкие воздух, после чего выстреливает мне в голову из гранатомёта: — Просто я в «Перекресток» к восьми зашла за цветами для Юли. Захотелось купить ей что-нибудь к празднику. Ну и вот. Купила. — Рыжая зачем-то протягивает мне букет: — Ты не против, если я это ей подарю?

Повисает пауза, которая моментально стирает мое раздражение, зато на смену ему также быстро приходит чувство жуткой неловкости, потому что лично мне даже в голову не пришло сделать ей и Юльке элементарный подарок в преддверии Восьмого марта. Зато пришло в голову продемонстрировать Рыжей сразу два своих «лучших» качества: педантичность, оно же занудство, которым Юлька не раз клевала меня, и ревность. Ревность к женщине, на которую я давным-давно потерял все права.

В общем, я молодец, и хоть по губам себя бей.

— Извини, — выдавливаю я. — Правда, глупо вышло. — Неловко кашлянув, скашиваю глаза на машину, из окна которой любопытной кукушкой следит за нами Юлька.

«Черт-те что», — злясь на себя, думаю я.

— Ничего. Не страшно, — тихо произносит Рыжая, отчего я чувствую себя уже не просто идиотом, а идиотом в квадрате. — К тому же, в твоем случае я уже привыкла к подобному, — неожиданно едко добавляет она, чем — и весьма кстати! — не только залечивает уколы моей излишне кипучей совести, но и аннулирует во мне желание продолжать и дальше виртуально избивать себя ушами по щекам. — Ладно, пойдем, Ром. А то мы и так почти опоздали.

Тем не менее, она впервые называет меня по имени, что воспринимается мной как несомненный прогресс и даже как дополнительный бонус. Киваю, отстранившись, даю ей пройти к машине. У джипа спохватываюсь, в два шага обгоняю ее, открываю заднюю дверцу, за стеклом которой маячит нос моей Юльки.

— Доброе утро, Юля, — очень вежливо здоровается с ней Диана.

— Доброе утро, — не сводя блестящих глаз с букета, завороженно повторяет за ней Юлька и протягивает мне пакет с костюмом. Перевесив его на запястье правой руки, я выковыриваю дочь из глубокого детского креслица и ставлю ее на ноги, на асфальт рядом с машиной. В глазах у Юльки — робкое и отчаянное предвкушение, что цветы все-таки предназначены ей, что и подтверждается соответствующей сентенцией Рыжей:

— Юля, прости, что я опоздала. А это тебе, к празднику. От папы — и от меня.

«Пять баллов. Нет, все это мило, конечно, только… причем тут я?» И я, чуть склонив голову набок, с интересом смотрю на Диану.

«Отвяжись и не порть праздник ребенку», — настоятельно советует мне её взгляд.

— О-ой, — подхватив тюльпаны, Юлька расплывается в широчайшей и самой счастливой улыбке, которую я видел у нее за последнее время, и тут мне становится совсем тошно, потому что она восклицает: — Папа, теть Диана, спасибо! — после чего прячет нос в ближайший к ней гиацинт. Зажмурившись, затягивается его ароматом, хрустит целлофановой оберткой, краснеет, смущается и, окончательно забыв о родном отце, протягивает ладошку Диане: — Теть Диана, пойдемте, я вам такое сейчас расскажу! Мне бабушка сшила костюм. Я буду в нем выступать. А еще… — и начинает буквально тащить Диану за руку к детскому саду.

— Ну да, а меня уже можно не ждать, — хмыкаю я ей в спину.

— Не, па, мы тебя ждем, — самоотверженно мотает головой Юлька и тут же принимается по новой самозабвенно чирикать с Рыжей, очевидно, рассказывая ей про недавно просмотренный ею мультик, раз до меня долетают ее восторженные: «Маша…», «Ух, там такой мишка на велосипеде!» и «Вот увидите, теть Диана, вам очень, очень понравится».

— Папе тоже очень понравится, — ненавязчиво поправляет ее Диана.

«Правильно, это мой ребенок», — с удовлетворением думаю я.

Странно, но именно в этот момент Рыжакова оглядывается, и я ловлю в ее глазах болезненную вспышку, которую я уже видел три дня назад у нее там, в «Перекрестке». Только сейчас ее взгляд, кажется, готов насквозь прожечь меня. Но ровно через секунду ее дымчатые серо-зеленые глаза потухают, и в них появляется равнодушное выражение. Тем не менее, впечатление от этого взгляда остается довольно сильное, особенно с учетом того, что Диана будто случайно выпускает из своей ладони руку моей Юльки, делая вид, что ей нужно поправить на плече лямку рюкзака. Поправив рюкзак, Диана точно в рассеянности поворачивается к Юльке спиной и уже в одиночестве продолжает идти по выложенной кирпичными плитками дорожке, ведущей к крыльцу детского сада. Юлька бросает на меня укоризненный взгляд, словно это я чем-то обидел ее «теть Диану», догоняет Рыжую и, пытаясь взять ее за руку, снизу вверх заглядывает ей в лицо:

— Теть Диана, а у нас потом еще чаепитие будет. С булочками и ватрушками. Вы останетесь? Вы булочки любите?

«Любит, любит… Вернее, любила». Пользуясь тем, что Юлька сейчас занята исключительно Рыжей, быстро пробегаю глазами контуры фигуры Дианы. Высокая грудь, осиная талия, очень стройные ноги. Линия бедер вообще такая, что у любого нормального мужика голова пойдет кругом. Да, фигуру она сохранила… И тут на меня внезапно накатывает горечь при мысли о том, что она, фанатично занимаясь своей фигурой, не удосужилась тем, чтобы также фанатично хранить мне верность.

«Бред. Лебедев, опомнись, алло! Средневековье давно закончилось. К тому же, она по мужу Панкова». Отвожу глаза в сторону, и наваждение рассеивается.

— Юля, я, наверное, смогу остаться только на утренник, — между тем доносится до меня ровный голос Рыжей, и Юлька разочарованно выпячивает губу:

— Да? А… а почему?

«Вот и мне интересно», — думаю я, и во мне следом также внезапно просыпается азарт, который я испытывал только с ней: раскачать ее, расшевелить и вытянуть на другие эмоции, чем эта… убогая отрешенность. А еще мне бы очень хотелось узнать, почему же Рыжая, при всем при том, что Юлька ей явно нравится, предпочитает сохранять с ней дистанцию? Пообещав себе по возможности долго не тянуть с этим, догоняю обеих своих дам, вклиниваюсь между ними и, подхватив повисшую в воздухе теплую руку Юльки, завожу на крыльцо дочь. Рыжая продолжает упорно молчать. Юлька протяжно и жалостливо вздыхает, предчувствуя, что добыча в лице так понравившейся ей «теть Дианы» от нее ускользает. Я киваю охраннику в мешковатой форме, стоявшему у дверей со списком в руках:

— Доброе утро. Лебедев, Лебедева и Рыжакова.

И тут разом происходит несколько вещей, которые «оживляют» наше несколько подзатухшее праздничное настроение.

Во-первых, охранник, отметив галочкой в списке фамилии «Лебедев» и «Лебедева», поднимает от листочка заспанные глаза, утыкается в лицо Дианы, внезапно оживляется и, явно решив приударить за Рыжей, расплывается в плотоядной улыбке:

— Рыжакова? Не знаю такую, — улыбка становится еще шире. — А паспорт ваш, девушка, можно? Кстати, с наступающим праздничком вас!

Во-вторых, пока я пытаюсь оттереть ее спиной от этого перца, Рыжакова, удивленно поглядев на него, вежливо, хотя и не так жизнерадостно, говорит: «Доброе утро, спасибо, да, разумеется» и принимается на полном серьезе рыться в своем рюкзаке в поисках удостоверения личности.

— Не нужно, тебе и так здесь поверят, — говорю я, параллельно убивая охранника взглядом.

И, в-третьих, когда этот хмырь, заскучав от моего взгляда, отваливает от Рыжаковой, из глубин вестибюля детсада выпархивает Людмила в платье ошеломительного кроваво-красного цвета, от которого у меня моментально начинают слезиться глаза, и, прицельно прищурившись, двигает в нашу сторону.

— Ди, отойдем.

— Куда? Мы же вроде только пришли, — удивляется Рыжая.

— Юлечка, деточка, доброе утро! А вас со Светой моей уже в актовом зале ждут, — с наскока перехватывает инициативу Людмила. — Доброе утро! — А это с решительным видом сказано уже нам с Дианой.

И тут Рыжая выкидывает фортель: изумленно моргнув, пару секунд задумчиво изучает Людмилу, потом переводит такой же задумчивый взгляд на меня, и в ее серо-зеленых глазах появляется тот характерный стальной блеск, который я в свое время, ёрничая, переводил, как: «Что, ты и тут успел, Р-р-рома?»

— Здравствуйте, — тем не менее довольно-таки дружелюбно произносит Рыжая, глядя на Людмилу чуть свысока (она выше ее сантиметров на пять, хотя я исхожу из того, что я сантиметров на двадцать выше Дианы).

Пытаюсь быстро пожать плечами: «А я тут причем?», хотя меня так и подмывает напомнить Рыжей, что вообще-то это не я ей рога наставлял, а она в свое время приделала мне их вместе с Панковым.

«Да что ты?» — огрев меня встречным взглядом, Рыжая продолжает кривить губы в улыбке.

— Доброе утро, — забив на взгляды и обмен мнениями на тему того, «кто кого раньше и больше уделал», я стараюсь как можно беззаботнее поздороваться с перевозбужденной Людмилой и поворачиваюсь к Рыжей: — Ди, давай я раздеться тебе помогу.

При словах «Ди» и «раздеться» Рыжая испуганно, но красноречиво вздрагивает, у Людмилы на лице возникает кислое выражение, а меня совершенно некстати начинает разбирать смех. Нет, я, конечно, предполагал, что подобная стычка может случиться, но даже не подозревал, что встреча одной моей бывшей с другой моей… вернее, вообще не моей, но уже год как пытающейся приударить за мной женщиной перерастет не в элементарную расстановку точек над «i», а в дешевейший водевиль.

Хотя Диана в принципе не ревнива. Вернее, ревнивой она не была. Так, как-то раз в институте закатила мне сцену, да и то на голом месте.

— Хорошо, теть Люд, здрасьте, только я сначала вещи повешу, — весьма кстати вносит некоторое разнообразие в мои мысли о причинах ревности Рыжей Юлька, и, окинув наше трио подозрительным взглядом, отправляется к вешалке, успев предварительно всучить мне букет.

В отсутствии Юльки сюжет всего этого действа начинает разворачиваться с космической скоростью.

— Это Людмила, мама подруги Юли, — в итоге галантерейно представляю женщин друг другу я. — А это Диана, моя… — уже собираюсь добавить «девушка», или «моя бывшая девушка», или на худой конец «очень близкий моей семье человек», как Людмила, встряхнув головой, бросается грудью в атаку.

— Людмила, очень хорошая знакомая Романа Владимировича. Наши девочки давно ходят в этот замечательный детский сад и очень, очень дружат между собой, — делая акцент на трижды «очень», поясняет Людмила Рыжей концепцию своего статуса в моей жизни.

— Диана, старая знакомая Романа Владимировича, — к моему удивлению мгновенно реагирует Рыжая, — причем… — поглядев на меня, она непринужденно смеется, — настолько старая, что при встрече со мной Роман Владимирович даже меня не узнал.

«Мм, красивая фраза. Только где-то я уже это слышал… «Москва слезам не верит», да?» — Я насмешливо смотрю на Диану. Любимый фильм моей матери, а поскольку Рыжая в свое время пару раз оставалась у меня ночевать, то она не раз смотрела его вместе с Верой Сергеевной.

«Да иди ты к черту, Рома! Эта женщина твоя проблема, а не моя», — и Рыжая, передернув плечами, поворачивается к Людмиле, которую, кажется, вполне удовлетворил ее ответ. Но, видимо, не совсем, поскольку Людмила заходит на второй круг, как бомбардировщик.

— Ну что вы, ну причем тут старая? — наигранно смеется Людмила. — Мы с вами ровесницы… — («Да ладно?» — я скептически оглядываю ее). — Просто у Романа Владимировича, видимо, чересчур много знакомых, а поскольку все свободное время он посвящает только работе и дочери… — («Ну да, а то ты в курсе…») — то нам остается только понять его. И простить, — разводит руками Людмила.

Я в принципе ненавижу весь этот набор лажовых эпитетов. «I'll be back», «Элементарно, Ватсон», «Жить хочешь — не так раскорячишься»… И ладно уж, если их источником служит неплохой, в общем, фильм. Но можно не цитировать на мой счет одиозную «Нашу Рашу»? Уже открываю рот, чтобы поставить несколько зарвавшуюся даму на место, как Рыжакова ловко перехватывает у меня инициативу:

— Да, Людмила, вы безусловно правы. Тем более приятно осознавать, что, растеряв по жизни старых друзей, Роман Владимирович оброс новыми связями, где его так хорошо понимают.

«Молодец. И я молодец, и ты молодец. И в общем, все мы тут молодцы».

— Думаете? — между тем прищуривается Людмила.

— Уверена, — продолжает упражняться в остроумии Рыжая.

— Ну что вы, что вы, — хохочет весьма довольная ее ответом Людмила и многообещающе стреляет в меня глазами. — Но вообще-то мой бывший муж всегда говорил, что я могу читать мужчин, как открытую книгу.

Ошеломленно захлопываю рот.

«Все, готова. Можешь забирать свою Люду. И, пожалуйста, не надо так очевидно напрягаться на мой счет», — насмешливо посмотрев на меня, Рыжая расстегивает куртку и, обнажив под нею строгую белую блузку под горло и черный короткий жакет, поворачивается к Людмиле:

— Людмила, подскажите, пожалуйста, где я могу верхнюю одежду повесить?

— Я помо… — прихожу в себя я.

— А вон там, — Людмила быстро мотает головой в сторону вешалки.

— Извините, я вас оставлю? — Но это уже не вопрос, и Рыжая, убийственно покачивая бедрами (специально, я поклясться могу!), отправляется к вешалке, где и цепляет свою куртку за крючок, после чего с улыбкой (с улыбкой искренней, а не с той, с которой она несла всю эту дичь) начинает переговариваться о чем-то с Юлькой, смеется и отходит к зеркалу, расположенному в метрах пяти от вешалки. Тем временем Людмила, решив, что поля боя осталось за ней, закладывает за спину руки и, покачиваясь с носка на каблук черных коротких ботиков, рассматривает, как я расстегиваю пальто, разматываю с шеи шарф, переводит взгляд на лацканы моего темно-синего костюма, на ворот бледно-голубой рубашки и на мой полосатый галстук (в тон):

— Роман Владимирович, а вы останетесь на фуршет?

— Фуршет и в детском саду? — Я несколько иронично приподнимаю бровь, и дело уже в Людмиле. Просто пьянство в детском саду (а что еще означает слово «фуршет»?) никак не входит в список моих излюбленных развлечений.

— Да. А что тут такого? Все-таки праздник, — Людмила наивно хлопает глазами.

— Праздник завтра, — отрезаю я и, вспомнив о дочери, начинаю искать глазами невесть куда запропастившуюся Юльку. Диана стоит у зеркала и роется в своем рюкзачке. — Диан, ты Юльку мою не видела?

Рыжая не успевает ответить, как снова вмешивается Людмила:

— Юленька ваша переодеваться для выступления пошла. Я за ней наблюдала.

— А, ясно, спасибо. — Я иду к вешалке, чтобы повесить пальто.

Людмила догоняет меня и, угнездившись рядом, заглядывает мне в лицо:

— Ну и что же, что праздник завтра? Можно ведь и сегодня отметить… и завтра тоже.

«Так, ну это мы уже проходили». И я, наплевав на светлую мысль о том, что молчание — это золото, окончательно разворачиваюсь к Людмиле:

— Людмила, скажите, а как вы обычно отмечаете Восьмое марта?

На Рыжую я стараюсь не смотреть. Впрочем, та тоже не отстаёт: напускает на себя вид, что не видит меня, и не слышит. Порывшись в кармане своего рюкзака, вынимает блестящую круглую пудреницу, неторопливо раскрывает ее и достает оттуда нечто, напоминающее спонжик. Людмила, услышав вопрос, неуверенно пожимает плечами:

— Да… как обычно, в общем.

— А обычно, это как? — продолжаю наседать я.

— Ну, обычно мы ходим со Светой в торговый центр, в кафе… или в парк, — женщина замолкает, нерешительно глядит на меня, и на ее лице замирает выражение ожидания.

— В парк? Прекрасная мысль! — моментально подхватываю я. — Завтра я буду занят — семья, дом, ребенок, ну, вы понимаете? А вот сегодня сходить с дочерью в парк — это потрясающая идея. Нужно будет обсудить это с моей старой знакомой, — чуть ли не подмигиваю Людмиле по-свойски. — Представляете, мы столько лет с ней не виделись, и конечно же, мне бы хотелось пообщаться с ней подольше и поплотней. — Благодарно пожимаю Людмиле предплечье: — Спасибо вам за идею.

— А-а? — немеет та. — Но… но я думала, что вы… то есть мы… и я…

Здесь самое главное не дать женщине навязаться к вам в попутчики третьей лишней, потому что в случае твоего отказа последует женская злость. И месть.

— Знаете, — я интимно наклоняюсь к Людмиле, — я всегда боялся женщин, которые могут читать меня, как открытую книгу. Как вы, — выпрямляюсь. — Ну что ж, пойду к своей старой знакомой. Увидимся.

Я поворачиваюсь к Людмиле спиной и возвращаюсь к столу, где оставил Юлькин букет, там же прихватываю программку и со всем этим добром отправляюсь к Рыжей. Людмила ошеломленно глядит мне вслед, неуверенно жует губами. Рыжая, покосившись на меня в зеркало, продолжает неторопливо водить пуховкой в области рта, всячески демонстрируя мне крайнюю степень презрения. Причем, смотрит Диана так, как глядит женщина на стадии принятии решения, между «откровенно говоря, после этого я вообще не хочу с тобой разговаривать» и «что ты еще собираешься мне сказать?»

Повисает пауза. Остановившись у зеркала, я смотрю на нее. Не то, чтобы я сейчас стремился изобразить покаяние, но, откровенно говоря, чувствую я себя довольно-таки паршиво. Мне жаль Людмилу, которая, как и большинство увлеченных своими фантазиями женщин, не сумела вовремя остановиться. Еще больше мне жаль Рыжую, сыгравшую роль катализатора в моих разборках с Людмилой, которая последние месяцы отчаянно пыталась за мной ухаживать. Да, именно что ухаживать, потому что ее напор выглядит для меня как-то уж совсем по-мужски.

— Прости, — помолчав, говорю я Диане.

— Умно, — также помолчав, замечает Рыжая и кивает в сторону актового зала, где только что, рассеянно поправляя под платьем бретельку бюстгальтера, скрылась задумчивая Людмила. — Но как-то не очень красиво. Ты не находишь?

— Согласен, — опираюсь рукой о стенку, к которой привинчено зеркало. — Похоже, я практику растерял, да?

— Ну что ты, по-моему, с точки зрения практики у тебя сейчас даже лучше, чем было, — и Рыжая со щелчком захлопывает пудреницу, убивая меня.

— Слушай, это… в общем, это не то, о чем ты подумала. Там ничего не было, — вздыхаю и морщусь я, сообразив, что только что вдогонку запустил Рыжей не самую умную фразу, которая вместо того, чтобы убедить ее в том, что «там ничего не было», как раз заставит ее думать о том, что «там что-то было». — Давай не будет выяснять здесь отношения, хорошо? — покаянно прошу я. — Мы же не за этим сюда пришли?

— Выяснять отношения? — Рыжая распахивает свои удивительные дымчатые глаза, с невиданным изумлением глядит на меня. — Ром, Рома… — она резким движением забрасывает пудреницу в карман рюкзака и с треском закрывает карман на молнию, — позволь и мне напомнить тебе, что у нас с тобой давно нет никаких отношений, что меня абсолютно не интересуют твоя личная жизнь, и что здесь я сегодня не из-за тебя, а из-за твоей дочери. Просто… — она сглатывает, — просто я, по всей видимости, совершила огромную глупость, когда пообещала Юле, что я приду к ней на утренник. И, видимо, это еще не последняя ошибка, которую я совершаю. — На секунду в ее глазах вспышкой появляется та самая, уже горчащая на моем языке боль, и я, откинув условности этикета (честно говоря, надоело мне это все), задаю ей вопрос прямо в лоб:

— Тебе так понравилась моя дочь?

— Да. Понравилась, — без пауз и очень спокойно говорит Диана. — А что?

— Просто так спросил. — Я продолжаю разглядывать ее, а она вопросительно глядит на меня. И у меня, как ни странно, не возникает и тени сомнения в том, что Диана мне солгала, или что она пришла на праздник Юльки, чтобы испортить той настроение, или вообще — дикость какая! — имеет что-то против моей пятилетней дочери, но… Но ведь всегда есть какое-то «но»? Мое «но» заключается в том, что я чувствую — кожей, мозгами, может быть, интуицией (если последняя вообще есть у мужчин), что под пластами ее невозмутимого голоса и дружелюбного, даже дружеского расположения к моей Юльке скрывается что-то еще — что-то очень болезненное, что-то личное, тайное и запретное, и оттого запечатанное в ее душе на тысячу ржавых замков, спрятанное так далеко, что без согласия Дианы вытащить это на белый свет просто невозможно.

«Я перестал читать тебя, как мог когда-то», — с невольной грустью думаю я, глядя на женщину, к которой меня по-прежнему тянет.

— Ром, если ты хочешь, то я сейчас оденусь, попрощаюсь с тобой и уйду, — между тем убийственно-ровным голосом предлагает мне Рыжая. — Только ты сам скажи Юле, что я не смогла остаться. Что меня, например, срочно вызвали на работу. Если мое присутствие тебя напрягает, то просто скажи мне, и я уйду. И всё. — Демонстрируя мне это «всё», Диана вцепляется в свой рюкзачок и глядит на меня так, что я совершенно четко осознаю: если я сейчас скажу: «Да, я согласен», то она и вправду уйдет, но после этого не будет уже ничего. Потому что с этого дня она будет обходить этот проклятый детсад за тысячу километров. Я не знаю ее текущего адреса, но она и это использует против меня. Она забаррикадируется от меня в Фейсбуке, она вычистит всю недавнюю нашу с ней переписку и переведет в черный список контактов номер моего мобильного, который я дал ей в письме (если, конечно, она вообще решила сохранить в своей записной книжке мой номер). Но самое страшное произойдет даже не тогда, когда она провернет все это, а когда она вообще сотрет меня из своей памяти. Сотрет так, что после этого я могу до бесконечности фантазировать о том, что однажды она захочет ко мне вернуться, или что нас с ней снова сведёт судьба, но… она не вернется. Та, прежняя Диана, вернулась бы. Эта — другая, с багажом жизненного опыта и уже неизвестной мне её личной жизнью — нет.

— Я не хочу с тобой ссориться. — Я пытаюсь до нее дотянуться. По крайней мере, я не хочу, чтобы мы с ней снова расстались врагами. «А ты, похоже, вообще не хочешь с ней расставаться», — догоняет меня новая и довольно трезвая, кстати сказать, мысль, раз уж я успеваю вовремя отдернуть руку, заметив, как при моем движении к ней пальцы Дианы вцепились в рюкзак так, что у нее даже побелели костяшки.

— А мы не ссорились, — убедившись, что я не собираюсь трогать ее, Рыжакова с усилием улыбается, но ее пальцы все-таки разжимаются. Теперь она перехватывает рюкзак более спокойным движением и, пропустив его лямку через руку, привешивает его себе на запястье. — Просто ты задал вопрос, а я на него ответила. Причем, ответила достаточно честно.

«Тогда почему бы тебе заодно не объяснить мне здесь, сейчас и также честно, что произошло семь лет назад, когда ты, не сказав мне ни слова, собралась за Панкова?» — так и подмывает меня спросить у нее, но… мне просто не дают этого сделать.

— Уважаемые родители, пора, пора в актовый зал, — пробегая мимо нас, хлопает в ладоши Юлькина воспитательница — уютная незамужняя девушка лет пятидесяти, выгоняя из вестибюля и периметра вешалки заплутавших там или заговорившихся между собой родителей.

Я рассеянно киваю, провожая ее глазами. Жаль, но момент для разговора упущен. К тому же, меня начинает не на шутку интересовать, а куда, собственно, делась Юлька?

— Всё, Ром. Если мы все выяснили, то пошли в актовый зал.

— Пойдем лучше Юльку найдем, — я кручу по сторонам головой. — Черт, она все-таки дождется, что я ей маячок привешу.

— Она правда в актовый зал ушла, я за ней смотрела. Людмила не солгала… Да, кстати, между нами, девочками, говоря. Ром, ты знаешь, что ты со своей джентельменской демагогией порой просто невыносим? Ты мог бы и по-другому объяснить этой своей Людмиле, что она тебе просто не нравится.

— Она не моя, — быстро говорю я.

— Не важно, — качает головой Диана. — Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.

— А знаешь, ты изменилась, — я, чуть прищурившись, смотрю на нее.

Рыжая на секунду приподнимает вверх брови:

— Открыть тебе секрет? Ром, мне давно не девятнадцать лет. И ты меня больше не знаешь.

Как ни странно, но именно эти слова, которые, казалось бы, должны дать мне понять, что у нас с ней навсегда поставлена точка, вселяют в меня определенный оптимизм и даже надежду. Нет, действительно, если разобраться, то так могла выразиться только женщина, которая хотела тебе сказать: «Ты не знаешь меня, но я не против, чтобы ты узнал меня, новую, и оценил эту разницу».

— Хорошо, как скажешь. Ну, пойдем, еще неизвестная мне женщина, — в итоге примирительно киваю я.

Бросив на меня неодобрительный взгляд, Рыжакова сердито перехватывает у меня программку и, недовольно бросив мне:

— Заканчивай это, ясно? — постукивая низкими каблуками ботинок, отправляется в актовый зал. Я, посмеиваюсь, иду следом за ней. «Забавно, — думаю я, — мне это кажется, или самое интересное у нас только еще начинается?»

«Забавно, — думаю я, — мне это кажется, или самое интересное у нас только еще начинается?»

Актовый. Белые двери жизнерадостно распахнуты настежь. По мере нашего к ним приближения меня накрывают шум и гул голосов, царящие за дверями, по нарастанию децибелов близкие к грохоту прибывающего в туннель метро поезда. При этом из зала раздается поставленное на реверс душещипательное трам-пам-пам, в чем я безошибочно опознаю проигрыш к мультику про «Маму для мамонтенка». Не люблю этот мульт по понятным причинам. Морщусь. Тем временем Диана (тоже почему-то нервно дернув уголком рта) переступает порог, я — следом за ней, и на мою голову сваливается еще и суета, связанная с рассадкой в актовом зале родителей, что моментально напоминает мне наш достопочтимый ВУЗ, где «отличники» (в нашем случае, мужчины-родители преимущественно в свитерах темных цветов и в разношенных, но тщательно отутюженных брюках, и родительницы в платьях а ля Людмила) атакуют три первых ряда, где и рассаживаются, громко здороваясь и переговариваясь с соседями, пристраивая себе под ноги пакеты, мешки, еще какую-то ручную кладь монументальных размеров. Усевшись и порывшись в сумках, они достают мобильные и наводят камеры на сцену с баннером, на котором изображена лихо несущаяся снизу вверх надпись «8 марта» и чахлый букет доисторических мимоз, которые лет как сорок не принято дарить женщинам к праздникам. Тем временем «двоечники» (то есть те из родителей, кто одет в офисные костюмы приблизительно того же формата, что у нас с Рыжаковой) стараются устроиться на задних рядах, подальше от сцены — поближе к выходу. Усевшись, хмурятся, глядят на часы, или тихо и деловито переговариваются по мобильному, или складывают на груди руки, исподлобья рассматривая разукрашенный воздушными шарами и нитками конфетти актовый зал, на что в прошлом месяце мы все — и «отличники», и «двоечники» — скидывались примерно по тысяче.

— Давай на «камчатку», — шепотом говорю я Диане, здороваясь кивком головы со знакомыми мне родительницами и пожимая руки встающих при моем приближении мужчин, причем особенно крепко я жму руки тем, кто, на мой взгляд, слишком долго смотрит вслед Рыжей.

— Ну нет, — шепчет в ответ Диана и, азартно покрутив головой, указывает мне на два свободных стула в центральной части второго ряда. — Пошли туда. Оттуда точно все будет видно.

— Это места для воспитателей, — также шепотом нахально вру я, стараясь не замечать пристального взгляда Людмилы, которая, угнездившись в первом ряду, уже минуты две, как переговаривается с какой-то женщиной лет сорока, которую я плохо знаю. Кажется, чья-то мать. А может быть, бабушка. Так, видел ее в детском саду пару раз.

Ехидно бросив мне из-за плеча:

— Ром, я вот эту твою выдумку даже комментировать не хочу, — Рыжая на ходу расстегивает жакет и, лавируя между рядами, как полузащитник «Реала», протискивается, а, вернее, ловко проскальзывает между двумя замешкавшимися бабульками. Извинившись, занимает свободный стул, на другой пристраивает свой рюкзак, кладет ногу на ногу и, деловито похлопав (для меня) по сидению соседнего стула, открывает программку и с интересом углубляется в ее изучение.

Прямо не сотрудница Московской биржи, а чистый активист детского сада!

Вздохнув, сдаюсь и иду, а, вернее, пробираюсь между рядами, чтобы занять пустующее рядом с ней место.

— Это… его вторая жена? Привлекательная, — внезапно раздается задумчивое у меня за спиной.

Успеваю обернуться, чтобы краем глаз увидеть ту, что подала эту реплику. Это соседка Людмилы.

— Нет, это его любовница… Или вообще так, на раз. Чисто время провести, — выдает потрясающий комментарий Людмила, и — куда только делась ее жеманность? Заметив мой взгляд, ее соседка быстро подталкивает ее локтем и отворачивается. Сообразив, что я все это слышу, Людмила осекается, но упрямо прикусывает губу и принимается оправлять подол своего платья.

Посмотрев на ее перекошенное ненавистью лицо, я пожимаю плечами и просто прохожу мимо. Не стоило вообще реагировать на нее: однажды ввязавшись с ней в диалог, я превратился из статиста ее грез в соучастника. А это совсем не твоя война и абсолютно не твоя женщина, которая, кстати сказать, не вызывает в тебе уже ничего, кроме легкой брезгливости и отчуждения. Объяснить что-то можно лишь тем, кто готов тебя слышать. Людмила же сегодня только еще больше укрепилась в мысли о том, что в этой жизни ее никто не способен понять и оценить ее «прекрасных» порывов, и что «этот», на которого она «в принципе была готова молиться!» выбрал себе «так себе, на раз, лишь бы время провести». И что пока за ней не придет «истинный принц», то есть настоящий мужчина хотя бы по стандартам анатомии и Камасутры, ей самой судьбой уготовано страдать и страдать.

Собственно говоря, именно это и случилось у меня с моей бывшей женой, у которой ко мне тоже были и «безумная любовь», и «сумасшедшая страсть», и «удивительная нежность». Кончился этот любовный угар сумасшедшим по силе надрывом, состоявшим из наших с ней ссор («Лебедев, я тебя ненавижу!»), взаимных претензий (ее главная: «Слушай, ты вообще хоть что-нибудь, хоть когда-нибудь ко мне чувствовал?!» и моя вечная: «Я прошу тебя, давай все-таки успокоимся»), ее звонков по пьяни подругам с жалобами на то, что «меня никто не способен понять» и «я знаю, в душе он меня презирает и ненавидит», слезами Юльки, укоризненными и молчаливыми взглядами моей матери, сплетнями ныне покойной матери моей экс, только с ленивым не обсуждавшей меня, как абсолютное, а потому неискоренимое Зло, безобразным скандалом в зале суда, шантажом («Значит так, отступные или я забираю ребенка») и, наконец, счастливым отбытием Лизы (ту-ту!) к пожилому, но хорошо упакованному любовнику (дом, сад, гараж и собственный магазинчик в Бруклине) в Америку. Так что после подобного ты теперь стараешься преимущественно иметь дело с женщинами легкими по характеру (как те три мои бывших в Фейсбуке), умными (как, например, Вероника) и привлекательными (то есть стандартные размеры, рост и вес, но без силиконового тюнинга). А еще лучше, такими, кто сочетает в себе сразу три этих качества, но не ведет себя так, точно она лет как сорок находится в жестком поиске.

Но такой в свое время была для меня, пожалуй, только Диана. Обаятельная, грациозная, остроумная и довольно яркая девочка. Где-то робкая, где-то дерзкая, где-то наивная и вдруг… целый фонтан эмоций! Она менялась каждый день, и с ней просто невозможно было соскучиться. Казалось, она жила не сейчас, а уже в завтрашнем дне. Меня поражало ее умение приспосабливаться к любым обстоятельствам. Она была легкой, чем отчаянно нравилась мне. Но самым главным в ней все-таки было не наличие, а отсутствие. Ее не было много — скорей, ее не хватало. У нее была куча своих увлечений, друзей, интересов, к которым я порой ее ревновал. Она никогда не старалась заполнить собой все пространство вокруг меня или, вообще, нырнуть в меня и там раствориться. И, несмотря на пару довольно неприятных моментов с ней (иногда слишком скрытна плюс наличие все того же Панкова), те несколько месяцев, что мы были с ней вместе, нам все-таки было очень и очень неплохо.

Вот тут-то я, усаживаясь рядом с ней на свободный стул и передавая ей ее рюкзачок, задаю себе, пожалуй, самый лучший на сегодня вопрос: а есть ли у меня в принципе хоть один шанс вернуть с ней те отношения?..

— Доброе утро, дорогие родители. Усаживайтесь поудобней, настраивайтесь на наш праздничный ритм и темп, потому что мы начинаем концерт, приуроченный к Восьмому марта! — с этими словами на сцену неожиданно ловко запрыгивает заведующая детского сада — невысокая крупная женщина лет шестидесяти, в очках и в нарядном зеленом костюме (люрекс на пиджаке, бусы в тон и бантики на груди). Подняв над собой здоровенный медный колокольчик на ручке, она начинает им игриво трясти, отчего мне на ум тут же приходит аналогия с пастбищем. В зале кое-где раздаются смешки, но также быстро гаснут. После этого из динамиков в глубине сцены раздается оглушительный бравурный марш, и на сцене появляется стайка из шести мальчиков с перепуганными и тоскливыми глазами и с обручами на головах, к которым пристроены (или привязаны?) белые кроличьи уши.

— Мой… мой! Справа! Гена, снимай скорей, — восторженно шепчет одна из мамаш.

Заведующая опять брямсает колокольчиком, после чего накрывает его ладонью, и колокольчик, издав вялое «бумс», перестает звякать.

— С поздравлением нашим мамам выступает хор мальчиков-зайчиков, — торжественно объявляет заведующая.

Мамаши, сидящие слева, справа и впереди нас начинают отчаянно хлопать в ладоши, одна из теток с первого ряда, как мельница, машет руками, очевидно, пытаясь показать своему ребенку, что она тут и теперь у него точно все будет нормально.

— Мам, — чуть не плача, глядит на нее со сцены темноглазый и пухлый мальчик.

— Костик, не бойся, я тут! — взвизгивает она.

— О Господи… — поглядев на этот сыр-бор, я закатываю глаза, опускаю вниз голову, трясу ею и начинаю тереть переносицу.

Поглядев на меня, Рыжакова прикусывает губу, пытаясь спрятать улыбку, но ничего не говорит. Зато опускает вниз левую ногу, ранее закинутую ею на правую, усаживается на стуле плотней и кладет на колени программку. Она чуть наклоняется вперед и, запустив под себя ладони, с интересом смотрит на сцену, глядя, как мальчики под дирижирование заведующей начинают тянуть вразнобой что-то несильно праздничное. Но — черт меня побери, а? — это ровно та поза, в которой Диана в одном далеком ноябре как-то раз сидела в пустой аудитории Плехановского минут за двадцать до того, как мы с ней прошли наш первый настоящий интимный этап сближения…

«После безобразно закончившейся сцены с нашим первым поцелуем миновала примерно неделя. Я старался вести себя так, словно у нас с ней ничего случилось. Рыжая, к ее чести, также усиленно делала вид, что у нас с ней ничего не было.

«После безобразно закончившейся сцены с поцелуем прошло два дня. Я вел себя так, словно у нас с Рыжаковой ничего не было. Рыжая (к ее чести) также делала вид, что у нас с ней ничего случилось. Не успев исправить «неуды» (я решил на какое-то время просто дать ей выдохнуть и оставить ее в покое), Диана, умудрившись где-то подцепить грипп (это как мне объяснила администратор их курса и моя бывшая соученица Оксана Пирогова, с которой мы в то время были большими друзьями), слегла дома с температурой. Передав Рыжей через ту же Оксану привет и пожелания скорейшего выздоровления, я мысленно перекрестился (с глаз долой — из сердца вон) и сосредоточился на подготовке первого экзамена по финправу для ее группы. Во-первых, придумал своеобразную ловушку для тех, кто не посещал мои лекции, во-вторых, отловил Петракова с Рибякиной, за день до экзамена повисших в окне аудитории с открытыми зачетками и криком: «Ловись, халява!», и пригрозил им, что на экзамене буду гонять их до их посинения, и, в-третьих, попытался на последней паре найти в голове у Аксенова хоть что-то, относящееся к моему предмету. В итоге первый экзамен прошел без Дианы, и тут без нее на первый план неожиданно выступил Вексельберг.

При всем при том, что Вексельберг (исключительно белые футболки с глубокомысленными принтами, модная стрижка, замшевые пиджаки и вельветовые брюки в тон — одним словом, стильный парень) был еще и парнем умным, лекции он прогуливал с завидной регулярностью (позже правда выяснилось, что в это время он встречался со своей девушкой с факультета журналистики, но не суть). В общем, Вексельберг стал первым, на ком я решил отработать свою ловушку. Заключалась ловушка в том, что тех, кто не посещал лекции, я планировал спросить на экзамене, читали ли они «Практику финансовых интегралов» профессора Воробьева. Но такой книги просто не существует (и кто такой Воробьев, в общем, тоже понятно, если вспомнить, какое прозвище дали мне Панков и Рыжая). Те, кто ходил на все пары, прекрасно знали об этом.

И вот на экзамене, сидя за длинным столом между проректором по воспитательной части и Пироговой, я вызываю Вексельберга и задаю ему вопрос, читал ли он «Практику», уже приготовившись услышать в ответ «Простите, вы это не задавали», или «А что, надо было?», или любые другие отмазки, которые я про себя называл: «Ни бэ, ни мэ, ни салат оливье, ни салат майский». Но Вексельберг отвечает, что «Практику» он читал. После чего я, уже искренне наслаждаясь происходящим, прошу его воспроизвести мне по памяти основные тезисы из принципообразующих глав, и, к своему несказанному удовольствию, получаю от Вексельберга их красочное и подробнейшее изложение, причем делал он это настолько уверенно и правдоподобно, что в какой-то момент я сам поверил в то, что эта книга есть. Дослушав до конца описание «глав» в исполнении Вексельберга, я решил «добавить» себе еще немного радости и поинтересовался, где он купил эту книгу, потому что лично я не сумел найти ее даже в Ленинской библиотеке. На что Вексельберг, деловито почесав бровь, пригорюнился, посочувствовал мне, что он «отлично меня понимает», так как «сам долго искал это раритетное издание», но — тут фанфары, барабаны и трубы! — ему повезло «пролистать ее в одном букинистическом магазине, в Израиле, когда он летом был в гостях у своей бабушки».

Здесь надо сказать, что особенный смак в ситуацию внесли Пирогова с проректором. Оксанка, забыв, какими были наши с ней учебные годы, с минуту глубокомысленно протирала очки, после чего выдала, что «да, книга хорошая, она ее помнит». На что проректор, солидный и довольно большой дядька сорока с лишним лет, вдруг безмятежно поддакнул, что «он тоже хорошо помнит «Практику», и вообще, — тут уже не фанфары, а лавры! — «здорово, что Роман задает третьекурсникам кое-что из подобного чтения». Поржав мысленно, я предложил поставить Вексельбергу зачет за экзамен (то есть за хорошо подвешенный язык и за изобретательность) и еще долго после этого переглядывался с ним, улыбаясь нашему, уже общему, розыгрышу. Впрочем, эта история была не единственной: группа Дианы вообще отличалась редкостной сообразительностью. И в отсутствие Рыжей отличиться, пожалуй, успели все. Но больше всего меня поразили двое: Лиза Ремизова и Панков. Елизавета-шатенка, в один из дней сняв очки и надев жесткое мини, неожиданно превратилась в эффектную девушку (правда, дело несколько портили ее суетливые взгляды, время от времени бросаемые на меня). Что до Панкова, то при наличии отсутствия Рыжей, он внезапно с головой погрузился в учебу, ошеломительно быстро (для меня, трудолюбиво подкидывающего ему не самые простые вопросы на лекциях) переквалифицировался из «троечника» в «хорошиста», из «хорошиста» в «отличника», а закончил неделю тем, что вообще переехал за парту с Лизой Ремизовой релиза 2.0. И не то, чтоб меня это устроило, но в каком-то смысле у меня отлегло. «Отстал от Рыжей», — с облегчением подумал я.

Прошло еще несколько дней, и я неожиданно начал ловить себя на том, что мне… чего-то не хватает. Потерялась острота. Исчезла соль жизни, что ли. И если раньше я каждый день подспудно ждал, что Рыжая опять что-нибудь выкинет (купит свистульку, положит мне кнопку на стул или подложит очередную свинью), но теперь ничего этого не было. Никто за мной не бегал, меня никто не рассматривал насмешливыми и оттого чуть прищуренными глазами, не старался взорвать мне мозг, не пытался меня извести, и мои будни плавно перешли в нормально-размеренный ритм, изредка нарушаемый выходками ее одногруппников, но без нее все было как-то пресно.

В понедельник открываю в аудиторию дверь, по недавно образовавшейся у меня нехорошей привычке бросаю взгляд на парту, за которой сидела Рыжая, и вижу две склоненных друг к другу головы, одну золотистую («О, Рыжакова!» — я даже обрадовался), другую русую (Панков. «Понятное дело, перебрался на свое законное место», — подумал я с неудовольствием.)

— Всем доброе утро. Рыжакова, я рад вас видеть, — стараясь не показывать ей, что я действительно был рад увидеть ее, направляюсь к столу. Пристроил сумку на подоконник, развернулся лицом к аудитории (к ней).

«А я ведь и правда соскучился по тебе», — понял я с удивлением.

В ответ — голоса вразнобой:

— Доброе утро, Роман Владимирович!

— Доброе утро!

— Здрасьте.

— Эй, люди, рассаживайтесь, Роман Владимирович пришел!

Кто-то кивнул мне, кто-то заулыбался, кто-то, вынимая наушники из ушей, торопливо отправился на свое место, кто-то выглянул в коридор, выкликивая опоздавших. В это время Диана поднимает голову и бросает на меня странный взгляд, поразивший меня до глубины души — какая-то дикая, даже душная смесь напряжения, неудовольствия и испуга.

Нет, мне, конечно, никто не обещал ее радости при виде меня, но все равно обидно.

— Доброе утро, — скороговоркой произносит она еще и на удивление равнодушным голосом, после чего, поправив волосы, разворачивается к Панкову. — Леш, Леша… — доносится ее лихорадочное до меня, поскольку я, напрягшись от этого взгляда, тут же машинально приклеиваюсь ухом к их парте, — меня не устраивает такой расклад.

— Почему это? — (Это Панков).

— Потому это, что у нас с тобой был договор с конкретными датами. А у меня из-за гриппа сдвинулся график и…

«Какой договор? — тем временем не врубаюсь я. — И что за график сдвинулся у нее из-за гриппа?»

— … и у меня есть еще как минимум две недели, чтобы… — продолжает Рыжакова, но словно спохватившись, бросает всполошенный взгляд на меня, захлопывает рот и по уши заливается краской. — В общем, ты понял, — заключает она и отворачивается.

— Ди, так не честно! — включает на тон выше Панков.

«Господи, — мысленно морщусь я, — все-таки до чего же у него отвратительный голос».

Тем не менее, стараюсь вникнуть в смысл их диалога, параллельно ловлю отголоски собственных ощущений. И ощущения липкие, скверные. Нет, это еще не за гранью добра и зла, но в целом картина малоприятная.

— Не кричи, — одергивает его Рыжакова, бросив взгляд на меня.

— Окей, не буду, — Панков понижает голос и придвигается к ней: — Все равно сдавайся, ты мне должна, — и по-хозяйски (что откровенно резануло меня) дергает ее за прядь волос, выбившуюся у нее из хвоста.

Она резко выдергивает из его руки локон, бросает совсем уж перепуганный взгляд на меня, наклоняется к нему ближе — и вот они снова голова к голове, а до меня доносится ее шепот:

— Леш, меня не было две недели.

— Ди, — устало выдыхает Панков, — в общем, так. У тебя есть бонус, но ровно в неделю. Потому что я уже квартиру снял.

Она прикусывает губу, и ее глаза начинают ярко блестеть. Стоя у стола, я рассматривал этих двоих, интимно прильнувших друг к другу. Впитываю всю сцену целиком, чуть ли не проживаю каждое их движение и, сложив все услышанное, наконец въезжаю в смысл их спора. Выводы неутешительные. Сказать, что после этого у меня опустились руки, это ничего не сказать.

«Да ну и к черту!» — через секунду прихожу в себя я. Стараясь не дергаться, усаживаюсь на стул, оглядываю аудиторию:

— Ну что, приступим? Кто «неуды» пойдет исправлять?

В ответ — десять пар горящих глаз и десять поднятых рук. Но Бог меня знает, почему я опять смотрю на Рыжакову. Да, у нее штук шесть неисправленных «пар», но она не тянула вверх руку. Наоборот, заметив мой взгляд, она, что-то отрывисто бросив Панкову, отталкивает его, откидывается на спинку стула и, чуть прищурившись, задумчиво, даже оценивающе глядит на меня.

Склонив голову набок, побарабанил пальцами по столу, разглядывая её:

— Рыжакова?

— Да, Роман Владимирович? — произносит она на удивление милым тоном.

— Отвечать пойдешь?

Спокойный кивок:

— Да, Роман Владимирович.

Пока я, перекатывая в пальцах ручку, смотрел на нее и размышлял о том, что если то, о чем я подумал, является правдой, то я, по природе своей не самый доверчивый человек в этом мире, в действительности оказался одним из самых наивных в этом мире лохов, последовал ее неторопливый подъем со стула, полный достоинства проход между рядами (и я невольно моргнул при виде ее крышесносных бедер, обтянутых джинсами так, что я в замешательстве перевел взгляд на окно, после чего начал рыскать глазами по аудитории, и то лишь затем, чтобы наткнуться взглядом на Панкова, который жадно смотрел ей вслед, что мне, в общем, тоже добавило), разворот Рыжаковой на сто восемьдесят градусов — и удивительно нежный взгляд на меня, типа, чего изволите?

— Можете рассказать о Соглашении ВТО по сельскому хозяйству? — «изволил» я.

— Сколько у меня есть времени на ответ… чтобы вас не задерживать? — вопросительно сломанная золотистая бровь.

— Вы начинайте, а я остановлю. Если что.

— Хорошо, — Рыжакова небрежно передергивает плечами, затянутыми в золотистую кофту и начинает соловьем разливаться о международных сопоставлениях индикаторов продовольственной безопасности.

«Что ж ты в сентябре язык проглотила, когда я задал тебе этот вопрос, а?» — думаю я.

Перехватив мой взгляд, она чуть смущается, потом заплетает в спираль свои ноги, и продолжает шпарить в меня своими обширными знаниями.

— Спасибо, Рыжакова, — минут через пять со всей свойственной мне иронией благодарю ее я. — А как насчет темы путей «утечки умов» в РФ?

Вопрос — чисто проверка. Ну и еще намек на ее вдруг вернувшийся к ней умственные способности.

— Ах, про это? Да, конечно. — И опять, соловьем — термины, особенности, принципы…

— Спасибо, довольно, — минут через семь обрываю я ее трели.

— Пожалуйста, Роман Владимирович. Что-то еще? — Она поворачивается, и в ее взгляде… но в ее взгляде уже нет для меня ничего. Nada. Нихт. Полный ноль. Просто меня уже отпустило.

— Нет, мне достаточно.

А мне и правда достаточно. Передо мной все два месяца был развод чистой воды. Не понимаете, нет? А все очень просто: девочка решила гениально поиметь тебе мозг, сначала вызвав в тебе чувство вины (ты же ее заваливал?), потом — компостируя тебе мозг тем, что ты ей очень нравишься. Если продолжить это логическую цепочку, то по факту получается следующее: ввязывая тебя в отношения (ты же ей должен, после того, как заваливал ее, да?), она подогревала тобой приутихшую активность Панкова (пересел к Ремизовым). Причем, подогрела она его капитально, раз он уже снял квартиру.

Не верите? О, ревность — великая вещь, но если есть чувства. А они у меня к ней, как только что выяснилось, были…

Растекается пауза.

— Мне садиться на место, Роман Владимирович?

— Что? Ах, да…

«Как же тебе неприятно-то от этого, Лебедев, да?»

— Нет.

В аудитории кое-где раздаются неуверенные смешки, но прекращаются, когда я, не сводя с нее глаз, подтягиваю к себе ее зачетную книжку и размашисто вывожу там финальное «пять», разом закрыв все ее «неуды», что автоматически дает ей допуск к экзамену. А экзамен она точно сдаст. «Все, вот теперь мы с тобой окончательно разобрались, и никто никому ничего больше не должен», — молча протягиваю ей зачетку.

Рыжая заглядывает в нее — и, ошеломленно:

— Спасибо, Роман Владимирович, но…

— Не за что, Рыжакова.

«Свободна».

Прочитав что-то в моих глазах, она без улыбки кивает и возвращается на свое место.

А мне, похоже, добавило то, что все это время Панков смотрел на меня со странной смесью затаенного торжества, солидарности и любопытства.

Я ей простил. Но — не забыл. Но что толку читать морали девчонке, которая, может, и поимела тебя, но, слава тебе Господи, не додумалась растрезвонить на весь институт, что ты чуть не отымел ее в помещении с метлами. Или, что еще хуже (как было с одним из моих приятелей), она вообще могла заключить на тебя пари, что ты потеряешь из-за нее голову, а после того, как ты ее потерял, могла заявить подруге, что «Ты проиграла, Лилька, и с тебя триста грин». Но для меня наш конфликт с Рыжаковой был закрыт, и мне больше не в чем было с ней разбираться. Единственное, что в очередной раз насторожило меня, это ее странные манипуляции, выражавшиеся в том, что, во-первых, она после их выдающегося диалога с Панковым, на следующем же занятии отсела от него к Вексельбергу. Вторым этапом ее «странностей» стала ее вечно вскинутая вверх рука и желание отвечать. И, в-третьих, в один из дней случилось то, о чем я, собственно говоря, и начал рассказывать, подводя описание наших с ней будней к нашему с ней сближению.

Как-то вечером (дней так через пять после ее переезда за парту к Вексельбергу), я, неплохо приняв на грудь в баре, расположенном метрах в ста от Плехановского, на дне рождения у Пироговой («Ромка, пошли, будут все наши» и, подстегнувшее меня «Я уже и Светку твою пригласила»), в довольно мрачном настроении, сунув в рот мятную жевачку, топал обратно в институт. Мрачное настроение было вызвано тем, что выкушав триста виски и бокальчик игристого (брр!) за день рождения Пироговой, поссорился со своей Светкой (двадцать три, филфак МГУ, к тому времени встречались три месяца, плюсы: очень красивые ноги и грудь. Минусы: ее постоянные, убивавшие меня, рассказы о ее друзьях, сокурсниках, соседях, подругах и приятельницах, которые были по жизни исключительно идиотками, гадами, глупцами и лузерами, что и вывело меня из себя на соответствующей фразе Светки: «Впрочем, если вдуматься, и Пирогова твоя тоже…»

— Что ж ты на ее день рождения пришла? — поинтересовался я и получил в ответ:

— Не «что ж я пришла», а я вообще-то сделала ей одолжение! И кстати, — прицельный взгляд на барную стойку, — скажи ей, что «Советское шампанское» я не пью, а нормальных людей принято угощать Sec. Хотя бы по пятьсот рэ за бутылку.

Послав Светку лесом, то есть туда, где она уже без меня, моего лузерского окружения и Пироговой, живущей, кстати сказать, как и я, исключительно на свои, будет вести жизнь праздничную, победительную и красивую, я вдруг сообразил, что уходя из Плехановского, забыл в ящике стола аудитории калькулятор, который в свое время мне подарила мать и который был мне те то, чтобы дорог как память, но выводить на нем математические формулы были все же удобнее, чем на мобильном, у которого, как известно, меньше функций и кнопок.

И вот я, весь в мыслях о калькуляторе, дохожу до порога Плехановского, вынимаю жевачку изо рта и метким щелчком запуливаю ее в центр урны, после чего уже бодренько взбегаю вверх на этаж, где располагается деканат, захожу в туалет, долго полощу холодной водой лицо и руки, и отправляюсь в помещение, где у нас хранятся ключи, чтобы прихватить связку от аудитории (вдруг закрыта, как-никак десятый час вечера на дворе). После чего, покручивая на указательном пальце кольцо с ключами, отправляюсь по адресу места жительства моего калькулятора. Странно, но дверь открыта, так что, как говорится, милости просим, Роман Владимирович! Захлопнув дверь за собой, зачем-то еще и запер ее на ключ (ну да, а то меня унесут), шагаю к столу — и:

— Добрый вечер, Роман Владимирович.

Голос Рыжей. Отлично, блин. После Светки мне только ее для полного счастья и не хватало… И кстати, она-то что делает тут, в десятом часу? Или… она там не одна? Покрутив головой, обнаруживаю ее на самом верхнем ряду, сидящей, как на жердочке, на единственном поставленном на пол стуле (остальные, с перевернутыми вверх ножками, стоят, а вернее, лежат сидениями на поверхности столешниц).

— Ага, добрый вечер, — помолчав, говорю я.

«Ты что тут делаешь? Тебя Панков твой что, в квартире не ждет?» Тут у меня как-то вдруг и некстати включаются воображение и чувство юмора, усиленные видимо еще не до конца покинувшими меня парами алкоголя, поскольку я немедленно представляю себе, как ее Леша, пропетляв в пустой квартире, разбегается и с горестным воплем бьется длинноволосой головой в стену, после чего сползает на пол, а над головой у него, как в мультике, кружится нимб из звездочек. Помотав головой, отгоняю это видение, но на губах моих уже расплылась улыбка, которая воспринимается Рыжей как приглашение к диалогу, раз она с улыбкой зачем-то сообщает мне:

— А я к курсовой готовлюсь, на тему «Международные отношения».

— Волшебно, — ерничаю я в ответ и лезу в ящик стола, в поисках калькулятора. Нахожу его в дальнем отсеке и отправляю во внутренний карман куртки, причем ощущаю, как меня тоже начинает тянуть на «поговорить». Такое, знаете ли, традиционное после триста виски состояние пустоты, когда вечер вроде как завершен, а тебе скучно и хочется праздника любой ценой. +

— Да? — помолчав, отзывается Рыжая. — А у меня вопрос в курсовой, про методы статистического анализа интеграционных процессов в экономике.

— Да? С ума сойти, — продолжая паясничать, вскидываю глаза на нее. Но самое интересное, что, выдав все это, теперь я пытаюсь понять, почему же все мои диалоги с Рыжей в итоге скатываются в выяснение отношений?

— Я не могу с формулами разобраться, — виновато улыбается с верхнего ряда Рыжакова. Чуть наклоняется вперед, разглядывая меня, и отправляет себе под пятую точку ладони. — Я из-за гриппа многое пропустила, а у Гоши, у которого я тетрадь с конспектом взяла, на эту тему ничего не написано.

А Гоша — это как раз Вексельберг.

«О! — думаю я, — она уже и Вексельберга окучивает». Следом во мне рождается желание спасти от нее евреев, пусть не всех, но хотя бы талантливого одного, показать ей, что я тоже что-то могу и даже… вот черт! — чисто самаритянское помочь Рыжаковой. Покопавшись в сознании, с прискорбием сообщаю себе, что евреи — евреями, но Рыжакова рулит.

— Покажи, — вздыхаю я. Скидываю куртку. Сложив её, пристраиваю ее на спинку стула и, прихватив калькулятор, иду, а вернее, бреду вверх по ступенькам к Рыжей. Та, с интересом поглядев, как я карабкаюсь к ней, кивает на разложенную на столе методичку:

— Вот эта засада.

«Нет, Рыжакова, засада у нас — это ты», — мрачно думаю я, параллельно пытаясь отгадать, учует ли она во мне триста виски или все перебьет запах мятной жевачки?

— Так, ну и что тут у нас? — опираясь ладонью одной руки о спинку ее стула, второй тяну к себе раскрытую на развороте тетрадь. Пробежал глазами алгоритмы, рисунки схем. — Здрасьте, — киваю я, — ты на втором курсе макроэкономику не проходила?

— Кто, я? — Она быстро поворачивает ко мне голову.

— Нет, я. — И я утыкаюсь в ее глаза. Они широко распахнуты, и холодный голубоватый свет висящей над нами люминесцентной лампы, который, казалось бы, должен был сделать их ледяными, неожиданно делает их очень теплыми. Повисает короткая пауза, и я вдруг ловлю ее короткий, судорожный вдох. Мои глаза словно сами собой опускаются на ее округлившиеся до маленькой «о» рот, и до меня долетает ее чистое дыхание.

«Черт бы тебя побрал, Рыжакова, — думаю я, ловя себя на том, что я уже сам начинаю втягивать в себя запах ее клубничного блеска, аромат каких-то очень легких, но приятных духов и чего-то еще, что свойственно только ей, и что кажется мне притягательным. — Ну почему у меня с тобой все так сложно? Ну неужели нельзя было сделать так, чтобы ты и я никогда не встретились? Жил я себе спокойно и жил. Ходил в аспирантуру. Подрабатывал на полставки бухгалтером в дурацком гламурном издательстве. Гудел с друзьями. Вечерами трахал Светку свою, которую я, в общем-то, послал не столько из-за Пироговой, сколько из-за тебя, потому что нельзя спать с одной, когда в твоей голове давно поселилась другая?»

— … так что с формулами делать, Роман Владимирович? — доносится до меня слабый голос Рыжей, разгоняющий по углам мои невеселые мысли.

— Сейчас разберемся с твоими формулами. — Отлепившись от парты, подал ей руку. Не понимая, чего я хочу, она недоверчиво, но все же вкладывает в мою ладонь свои холодные пальцы. Поморщившись, потянул ее со стула, после чего сел на стул сам, и так же, за руку, но уже глядя на формулы, машинально потянул ее на себя. И Рыжакова чисто на автомате садится мне на колено. Приземлившись, превращается в статую. Правда, через секунду испуганно пискнув: «Ой!», она отмирает и, переполошившись, пытается спрыгнуть с меня. Когда убегают, то ты догоняешь. И я непроизвольно и гораздо сильней обхватываю ее за талию.

— Тут… другой стул… можно снять. — Рыжакова мертвой хваткой, двумя руками, вцепляется мне в запястье.

— Мне больно, — предупреждаю я.

— П-простите. Может, я встану?

— Да ладно тебе, сиди. Свои в общем люди, — хмыкаю я и, вдруг поддавшись порыву, на секунду закрываю глаза. Прижимаясь к ее затылку лбом.

— Ро… Роман Владимирович!

«А? А ну да».

Оторвавшись от нее, открываю глаза, встряхиваю головой и начинаю водить пальцем свободной руки по таблице.

— Так, смотри сюда. Вот алгоритм. Вы на втором курсе должны были проходить маркетинговые исследования. Так вот это — тот же самый подход к статистическому анализу, — начинаю объяснять я, пока она возится на мне. — Так, ты слушаешь меня или нет? — рывком усаживаю ее поплотней (мне кажется, что она просто сползает).

— Слу… слушаю, — неуверенно шепчет она, продолжая с неженской силой цепляться за мою руку.

— Вот и слушай. — Увлекшись формулами, подробно объясняю ей принцип расчета. — А теперь наглядный пример вычислений. Передашь мне мой калькулятор?

Рыжакова, помедлив, пальцем, словно перед ней не калькулятор, а ядовитая змея, осторожно пододвигает его ко мне, пока я в очередной раз пытаюсь не отвлекаться на движение ее бедер. — Пример рассчитаем?

— Да, — шепчет она, стараясь еще более осторожно усесться поудобней на мне.

— Диктуй данные.

И Рыжакова начинает слабым голосом надиктовывать мне исходные. Мало-помалу ее голос крепнет, она, освоившись, окончательно устраивается на мне, тянется за методичкой, отчего я волей-неволей реагируя на нее и нащелкивая формулу правой рукой на разложенном на столе калькуляторе, левой тяну ее на себя, прижимаю ее спиной плотно к своей груди и даже принимаюсь поглаживать большим пальцем руки периметр ее солнечного сплетения. Впалый живот. Дрожь ее мышц. И тепло ее тела под свитером.

И мне хочется большего. С ней. Не вообще, а с ней.

— И «икс», — вдруг осекается она, начинает дрожать, а на ее тоненьких руках образовываются мурашки.

И я ничего не могу поделать с собой. Поддавшись, прижимаюсь лицом к ее шее и дотрагиваюсь до ее теплой кожи губами. Поцелуй вдоль по линии ее приподнятых вверх и собранных в хвост волос. Она, наклонив вниз голову, упирается в парту ладонями и продолжает дрожать, вот только это совсем не испуг, а желание. Острое, сильное, накрывающее резко и вдруг. Просто я сам это чувствую.

— Диана… — Закрыв глаза, трусь носом о тонкую вертикальную полоску позвонков у нее на шее. Калькулятор с формулами заваливается на стол, когда я, отпустив его, медленно провожу по ее телу ладонями вниз и вверх и обхватываю ее грудь. Она всхлипывает, прикусывает верхними зубами нижнюю губу и наклоняет голову еще ниже. Безотчетно сделав движение бедрами навстречу ко мне, она стонет и зажмуривается, испугавшись то ли своего голоса, то ли реакции на меня.

— Я сделал? — поглаживаю ее под грудью.

— Нет… нет. — Она мотает головой, изо всех сил пытаясь подавить новый стон, пока я чуть сжимаю их.

— Так хорошо? — большими пальцами обвел уже откровенно выступающие под одеждой вершинки, чувствуя и тонкую шерсть ее свитера, и жесткое кружево лифчика, под которыми ее обнаженная кожа и к которой мне отчаянно хочется прикоснуться.

— Ро…. Рома… я… — она начинает глубоко и часто дышать. Оторвав одну ладонь от стола, лихорадочным движением отбрасывает с лица волосы, быстро и смущенно косится на меня и еще быстрей отворачивается. — Рома… я…

— Что ты хочешь? — обхватив ее ноги, рывком поворачиваю ее и боком усаживаю к себе на колени.

— Дверь… а вдруг кто-то войдет? — выдав это, она неловко обвивает меня за шею. Вторая ее рука, поблуждав в воздухе, в итоге невесомо приземляется мне на грудь. Кончик пальца, поблуждав по косе моего белого свитера, перебирается на линию моей шеи, трогает меня осторожно.

— Я ее запер, — поднимаю ладонью ее подбородок.

— Зачем?

«Если б ты знала, какой у тебя сейчас взгляд. Утонуть и не выплыть, когда ты так смотришь».

— Честно? Без понятия, — очерчиваю костяшкой пальца линию ее губ.

— Хорошо. — Видимо, последнее должно означать ее одобрение ситуации с дверью.

— Поцелуй меня, — с улыбкой прошу я. Меня почему-то немного смешит эта её почти детская скованность. Откуда она в ней? Почему? Неужели у нее всегда такая реакция даже на самую невинную ласку?

Впрочем, эту мысль я уже не успеваю додумать. Диана, медленно отведя от лица прядь волос, задумчиво глядит на меня, и в ее серо-зеленых глазах загораются золотистые огоньки. Помешкав, она наклоняется и неуверенно трогает губами мои губы. Потом, осмелев, перебирается поцелуями на мою нижнюю, изучает ее кончиком языка, чуть прикусывает и наконец следует сам поцелуй, который в какой-то момент переходит в выбивающую сознание серию. Ее частое дыхание, ее тихий всхлип, когда я, смяв ее губы и удерживая ладонью ее затылок, наплевав на последствия, уже откровенно пробиваюсь ей в рот, подныриваю ладонью под шерсть ее свитера и, проехавшись ладонью по ее ребрам, пробираюсь большим пальцем руки под косточку ее лифчика. Поддеваю его, и в мою ладонь наконец ложится ее обнаженная грудь. Очень теплая, идеально округлая и потрясающе нежная.

— Не надо! — Она мотает головой, пытаясь избавиться от моей ладони, удерживающей ее затылок, после чего, стряхнув ее, откидывает назад голову, сдерживая не то всхлип, не то новый протест, не то еще один стон и невольно подставляя мне для поцелуя горло. Впиваюсь в скользящую ямку между ее ключиц, веду губами вверх и, пытаясь сломить ее сопротивление (я чувствую, что она пытается сопротивляться мне), проезжаю рукой вдоль линии резинки ее лифчика, пробую расцепить сзади крючки — и тут она мертвой хваткой вцепляется мне в руку.

— Ну, что не так? — стараясь ее успокоить (а может, сломить лаской), шепчу я, прикасаясь губами к ее щеке.

— Я… не могу.

«Не вопрос».

— Хочешь ко мне? — предлагаю я, причем в голову мне тут же приходит: «Куда угодно, только не на квартиру к Панкову».

— Нет, — она качает головой. И после паузы опять: — Я не могу.

— Почему? — в итоге оставляю в покое ее грудь, убираю из-под ее свитера руку и кладу ладонь ей на колено. Принимаюсь поглаживать ее напряженные и сведенные вместе ноги. Но она не ведется. Она, чуть откинувшись, глядит мне в глаза.

— И? — усмехаюсь я.

Тут, видимо, Диана принимает какое-то решение на мой счет, поскольку она наклоняется и шепчет мне на ухо фразу, которая состоит из двух слов и которая, мягко говоря, заставляет меня онеметь.

— Ты раньше не могла мне это сказать? — злюсь я, моментально забив на то, что пытался склонить ее на интим. Диана продолжает глядеть на меня, но если раньше в ее глазах были все оттенки смущения, то теперь в них появляются все оттенки веселья.

— Когда сказать? И, главное, как ты это себе представляешь? — поерзав, она с удобством устраивается у меня на коленях, чтобы лучше видеть мое, надеюсь, уже не такое ошарашенное лицо, каким оно было секунд пять назад. После чего округляет глаза и выбрасывает чуть вверх и вперед согнутую в локте руку: — Роман Владимирович, а Роман Владимирович, а можно, я вам по финправу отвечу? — нараспев произносит она, изображая себя, после чего глубокомысленно кивает, что, видимо, должно изображать меня, и поет: — Бубубу, труляля. Садись, Рыжакова, зачет. Спасибо, Роман Владимирович, — благодарно кивает она. — А еще я — девственница… Так надо было сказать, да, Ром?

— Мм, очень смешно, — киваю я.

— Нет, вы ответьте, Роман Владимирович! — настаивает она и с улыбкой принимается приглаживать мне волосы на макушке.

Ласка, странная для меня: слишком в ней много наивного. Но еще более странным мне кажется, что после ее признания мне почему-то не хочется взять и сбежать от нее, отгородившись фразами, которые я говорил в таких случаях и которые моментально дадут ей понять, что это, конечно, все здорово, но мне не нужна такая ответственность. Просто происходит что-то другое. Осторожно, неторопливо и медленно это «другое» проникает мне под кожу. Это «что-то» рождает в груди странную и щемящую нежность. А еще понимание, что однажды я возьму эту девочку, потому что я этого очень хочу. И она тоже хочет.

Есть только одно «но».

— Можно вопрос? — беру ее руку, лежащую у нее на коленях. — Скажи мне, пожалуйста, что у тебя с Панковым?

— В смысле? Что ты конкретно хочешь узнать? — Она изгибает бровь. Но я уже вижу тревогу в ее глазах.

— Ты поняла, — качаю я головой.

— А… кроме Леши, тебя никто не волнует? Вексельберг, например, — она прищуривается.

— Ответь мне, пожалуйста, на вопрос, — я переплетаю с ней пальцы. Я просто должен понять, почему, когда она говорила с ним, она испугалась меня?

— А если я скажу, то — что?

— А мы сейчас торгуемся?

— Ром… — она вздыхает и принимается рассматривать запястье моей руки, — ты только не злись, но мы с ним… просто мы с ним… ну, я пару раз с ним целовалась. — («О Господи, и это все?» — я даже усмехнулся). А она робко глядит на меня. — Ты… ты наш разговор услышал?

— Подслушал, — подтягиваю ее к себе. — Он снял квартиру под договор. Так?

— Предположим. — Она отворачивается, и это меня напрягает.

— Это все, что я должен знать? — Я настаиваю на ответе.

— Да, все. — Отрезает она и отворачивается, и это тоже меня настораживает. Но… не может же лгать тебе наивная и, как ты уже понял, неиспорченная девчонка? К тому же тебя, откровенно говоря, никогда не тянуло копаться в чужом белье. Тем более, что все их вопросы с Панковым ты можешь решить по-другому.

— Посмотри на меня, — прошу я.

— Да? — она переводит взгляд на меня. Робкий, испуганный. «Решила, что я от тебя откажусь?»

— У меня есть к тебе всего одна просьба.

— Да. — Она с готовностью глядит на меня.

— Пообещай мне, что ты никогда туда не пойдешь.

— Куда? — Она хмурится.

— В эту квартиру. Или — к нему домой.

— Ты мне не веришь? — Она отворачивается.

— Не так. Я ему не верю.

— Ром, хорошо, конечно, но… ты его не знаешь. Он правда хороший, — начинает старую песню она, но я качаю головой.

— Может быть, — я стискиваю ее руку, рассматривая ее подрагивающие ресницы. — Но я тебя очень прошу, что бы у тебя с ним не случилось, пообещай мне, что до тех пор, пока мы… — торможу на секунду и все-таки произношу это слово, — вместе, ты не переступишь порог его дома. Мы договорились?

— Хорошо… да. Да, — она прикусывает губу, и я вижу, что это обещание дается ей с неимоверным трудом.

«Не страшно. Я с этим справлюсь. Потому что пройдет какое-то время, и ты сама забудешь о том, что он был в твоей детской жизни», — я тяну ее вверх за руку. Сообразив, что я хочу встать, она спрыгивает на пол сама и, сунув руки в задние карманы джинсов, вопросительно глядит на меня. На лице — вопрос: «Что дальше?»

— Ты принцип построения алгоритмов вычисления для курсовой своей поняла? — Я свертываю методичку.

Поглядев на меня, она прыскает, но тут же делает постным лицо:

— Да, Роман Владимирович.

— Умница, Рыжакова, возьми пирожок с верхней полки, — хмыкаю я. — Теперь второй вопрос, на засыпку: ты, прости, где живешь?

— На Черняховского. — склоняет голову набок она. — А что?

Мысленно прикидываю, что эта улица расположена в районе метро «Аэропорт», то есть в одной станции от меня, поскольку сам я снимаю однушку недалеко от «Динамо», где сейчас окопалась Светка. «Как же я о Светке-то забыл, а?» — моментально догоняет меня светлая мысль.

— Пошли, я до дома тебя провожу, — тем не менее, предлагаю я.

— Э-э… мы вот так, вместе, в открытую пойдем? — удивляется Диана.

— А ты хочешь как Штирлиц пошифроваться? — Отправляю в карман калькулятор.

— Да нет, я вообще прятаться не хочу. Но… а как же занятия, деканат, студенты и все такое? — Она вопросительно глядит на меня. — Я не уверена, что в деканате одобрят, что ты и я… вместе.

— Мм, ты еще у Пироговой письменное разрешение возьми, — с иронией предлагаю я. — Поверь, для всех мы можем просто дружить. Только от занятий не отлынивай, решив, что ты теперь у меня в фаворитах, — делаю страшные «преподавательские» глаза.

Она, посмотрев на меня, вдруг нахально козыряет мне, отдавая мне честь:

— Ага, слушаюсь.

— Рыжакова, я тебя обожаю, — констатирую я. — Отыграюсь на первой же сессии. Кстати, тебя как домой проводить? На такси отвезти или на метро прокатить?

— Давай на метро, — смеется она. — А то на Тверской сейчас пробки.

И мы спускаемся к кафедре вниз. Я забираю со стула куртку, передаю ей ключи, которыми она и запирает аудиторию. «Я никогда не буду прятать тебя, — разглядывая ее профиль, думаю я, — но и размахивать тобой, как флагом победы, не буду. Не знаю, получится ли у нас то, чего я хочу, но если получится, я буду рад. Очень». Мы переходим в вестибюль, я помогаю ей надеть ее короткую куртку. Потом мы выходим на улицу, и она тянет меня в сторону аллеи. По дороге я интересуюсь, почему она поступила в Плехановский, что собирается делать потом, когда закончит учебу, и чего бы ей очень хотелось? Опережая меня на полшага, она кивает и тут же рассказывает мне смешную (ну разумеется!) байку, как она поступала, трясясь на экзамене, и что сказала ей ее мама, когда она вместо «пятерки» по русскому языку принесла домой «четверку», и что она бы очень хотела уже сейчас устроиться на работу, потому что сидеть на шее родителей ей не нравится, но в девятнадцать никуда не берут, а вообще она бы предпочла «активную профессию». Например, работу на биржу. Просто недавно она смотрела фильм про Нью-Йоркский exchange и то, как там работают трейдеры, и ей это безумно понравилось. Далее наш разговор переключается на погоду, на ее друзей и приятелей («Слушай, они у меня классные! Вот Наташка моя, например, сама выучила итальянский…»), на увлечения (она обожает фигурные коньки и даже имеет абонемент на закрытый каток в «Крылатском»), а я думаю о том, почему в ее жизни возник именно я и откуда берется во мне эта странная щемящая нежность? Мне бы до одури с ней целоваться, а я после ее признания дотронуться до нее боюсь.

Потом мы спускаемся в метро. Войдя в вагон, я все-таки беру её за руку и устраиваю её у себя на груди. Диана бросает на меня короткий взгляд и молчит. Мы молчим практически все время, пока поезд довозит нас до «Динамо». Проехав свою станцию, я выхожу с ней в город, и она, уже сама взяв меня за руку, ведет меня к улице Черняховского.

— Ром, — огибая памятник, расположенный рядом с МАДИ, неожиданно предлагает она, — а хочешь ко мне в гости зайти? Я тебя на чай приглашаю. Или могу тебе кофе сварить. А еще я с папой своим с удовольствием тебя познакомлю.

— А почему не с мамой? — не понимаю я.

— Потому что мама еще на работе, а папа уже дома.

«Своеобразно», — думаю я, но лезть в их семью и тем более выяснять, где работает ее мать, это как-то не комильфо. Наконец мы останавливаемся у серой сталинской «высотки», и Диана указывает мне на ряд окон на шестом этаже:

— Во-он те три окна наши. Слева — кухня, гостиная, а то, которое не горит, это мое. Ну как, в гости ко мне зайдешь?

— Давай в другой раз, — помолчав, говорю я. — Просто поздно уже.

Просто мне еще предстоят разборки со Светкой. И что-то подсказывает мне, что Светка так просто позиций своих не сдаст. Следом меня догоняет мысль о том, что я, по всей видимости, никогда не умел выбирать себе правильных девушек. В том смысле, чтобы в девушке сочеталось все. Впрочем, забегая вперед, скажу, что я повторил схему многих. И заключалась она в том, что лет так с шестнадцати ты, ботаник, аккуратист и где-то даже зануда, закончивший школу с медалью, мутишь с такими, как Ремизова, которая шатенка — проще говоря, выбираешь себе девушку исходя из ее ума, характера и ее лояльности лично к тебе. В семнадцать, поднабравшись опыта и занявшись собой (внешность, шмотки, спортивный центр), ты переключаешься уже на таких, как брюнетка Ремизова, то есть на девушек броских. А поскольку по старой памяти ты все еще любишь порассуждать о творчестве Хаксли, Гауди, Бродского и Воннегута, то к девятнадцати у тебя появляются девушки-фотомодели, но с дипломом филфака (как, например, Света). И дело не в том, что все некрасивые априори умны, честны с тобой и порядочны, все красивые без царя в голове, а такие, как Светка, привлекают, увы, больше, чем Пирогова. Проблема в том, что качество отношений незаметно переходит в количество, ты сосредотачиваешься уже не на поиске чувств, а на поиске ощущений, и к двадцати пяти годам становишься человеком, который очень вас удивит, если расскажет вам, что у него даже не два лица, а три.

Первое лицо называется: «Мой сын — самый чудесный на свете сын, жаль только, он однажды решил, что это нормально периодически прикалываться над своей матерью». Второе лицо ты вешаешь на себя, отправляясь в Плехановский или в издательство, в котором ты подрабатываешь, и это лицо говорит, что ты серьезный аспирант и будущий неплохой финансист. А вот твое третье лицо озвучивается уже обиженным девичьим голосом: «Кто, Лебедев? Я тебя умоляю! Поверь мне, роман с любой для него — это отношения максимум на три месяца». И если с первым и со вторым лицами все более-менее ясно, то третье лицо можно, конечно, попытаться списать на небогатый девичий духовный мирок, как и на их нормальное, в общем, желание отдыхать с тобой не в Египте, а в Каннах, но… Но дело, конечно же, не в них, а в тебе. Это ты в какой-то момент то ли задался целью повторить путь своего отца-мудака, то ли потерял себя, настоящего. Оправданием тебе служит лишь то, что ты всегда был предельно честен, и каждой, кто строил на тебя далеко идущие планы, говорил, что ты не хочешь серьезных и длительных отношений. И если сначала это был страх однажды проснуться женатым, не имея ничего за душой, то теперь нежелание обрасти обязательствами базируется на том, что тебе так проще. И легче.

А потом в твоей жизни возникает сентябрь, и вдруг появляется Она, как один сплошной накал и надрыв. И ты три месяца пытаешься выбить ее из седла и уничтожить её присутствие в твоей голове, чтобы однажды также внезапно понять: тебе было проще обвинить ее во всех смертных грехах, чем признаться себе самому, что ты сразу и навсегда попал под ее обаяние.

И вот тогда все схемы летят к чертовой матери, и ты больше не хочешь, как было. Ты хочешь, как надо, как правильно. Хотя бы попробовать. С ней.

Может быть, чтобы найти себя, настоящего?

— Ты не против, если я в другой раз зайду? — в итоге говорю я.

«В другой раз» означает, что я бы предпочел сначала закончить со Светкой и показаться на глаза ее родителям уже не в качестве обыкновенного раздолбая, который, будучи преподавателем у их дочери, успел задурить ей голову, а нормальным или, как говорят, правильным молодым человеком.

— Нет, Ром, конечно. Как хочешь, — быстро отвечает Диана.

— Отлично. Тогда… — глазами указываю ей на подъезд, — поднимайся домой, а то твой отец наверняка уже волнуется. Только смс-ку мне пришли, как в квартиру войдешь. И я домой пойду. Да, — спохватываюсь я, — у тебя номер мой есть?

— Конечно, — и Рыжакова хитро прищуривается.

— Откуда? — тут уже я прищуриваюсь.

— От верблю… — начинает она, но перехватывает мой взгляд. — Ладно, ладно, хорошо. У Оксаны у Пироговой взяла. Когда она мне привет и пожелание выздоравливать от тебя передавала, я попросила у нее твой телефон.

— Зачем?

— Ну, я хотела тебе смс-ку со своим «спасибо» отправить.

Надо же, а мне Оксанка ничего не сказала! Впрочем, есть ли разница в том, что моя боевая подруга могла просто об этом забыть, или, узнав о нашем конфликте с Дианой (а Диана ей очень нравилась), попыталась нас помирить, или же выдала Рыжаковой мой телефон, решив таким образом выцепить меня из объятий Светки, которую Оксана недолюбливала по изложенным выше причинам?

— Чего ж не отправила? — тем не менее, интересуюсь я.

— Ну, ты тогда со мной… — Диана ищет подходящее слово и как всегда бывает в подобных случаях, находит самое неподходящее, — не дружил. Ой! — она прихлопывает ладонью рот и заразительно хохочет: — Слушай, Ром, я, если честно, до сих пор не знаю, как вести себя с тобой. Просто ты совсем не такой, каким я тебя себе представляла.

«Вот и я не знаю, каким я с тобой стану. Правда, я знаю, каким я был до этого дня. И я бы очень не хотел, чтобы ты меня таким увидела».

— Да, понимаю. Ну что, пока? — потянув ее к себе за руку, целую ее в щеку. — До завтра, Диана.

— До завтра. — В последний раз взглянув на меня, она прикусывает губу, внезапно резко разворачивается на каблуке и торопливо скрывается от меня в подъезде. Посмотрев на ее окна, я делаю пару шагов в сторону, прислоняюсь спиной к стволу липы, прячу руки в карманы и, прикрыв глаза, принимаюсь снова рассматривать ее окна. Проходит минута, за ней другая, и на шестом этаже вспыхивает третье слева окно. Потом приходит ее смс: «Рома, я дома».

«Отлично», — я разворачиваюсь и, подняв воротник куртки, иду к черному зёву метро.

В тот день я понял, что я влюбляюсь в неё. Но прежде, чем быть ее первым, я должен был стать ее другом…»

***

— Ром, прости, ты там часом не задремал? — насмешливый голос Дианы из настоящего вырывает меня из воспоминаний о Диане из прошлого. Сообразив, что я, углубившись в туннели памяти, уже минут пять как не свожу взгляда с ее руки, которую она перенесла на спинку стоящего впереди стула, поднимаю глаза:

— Да нет, я смотрю.

У Рыжаковой безумно красивые длинные пальцы. Аккуратные миндалевидные лунки ногтей покрыты светлым матовым лаком. Впрочем, она и при мне не грешила вызывающим маникюром. Правда, как-то раз под Новый год выкрасила ногти ярко-зеленым, но заметив мой насмешливый взгляд и невысказанное вслух «фи», забила на новомодные веяния, и с тех пор был либо френч, либо, как сейчас, nude.

«Неизменная классика», — думаю я. Следом почему-то приходит мысль, что классическим считается и то, что любовь — серьезное психическое заболевание. Хотя жизнь без него, в общем, не протекает…

— И куда ты смотришь, по-твоему? — Рыжакова приподнимает бровь.

— Как куда? На сцену.

Но смотрю-то я как раз на Диану.

— Не знаю, куда ты втыкаешь, Ром, но тут, — она осторожно барабанит пальцами по спинке стоящего перед ней стула, — ну никак не сцена.

— Что, что я делаю? — моментально заинтересовался я.

— Ну смотришь, разглядываешь, рассматриваешь… Какая разница? Короче, сам подбери подходящий синоним, — Диана иронично пожимает плечами. — Только, пожалуйста, вот сейчас отвернись от меня и на сцену смотри, потому что следом за девочками будет твоя дочь выступать.

На сцене действительно прыгают разрумянившиеся от прыжков и духоты девочки, изображая то ли лезгинку, то ли хоровод.

— Да? — Я заглядываю в зрачки Рыжаковой, пытаюсь найти в них свое отражение, как это было когда-то. Но она дергает уголком рта и вручает мне программку с надписью «8 марта», которую я так и не удосужился прочитать. Рассеянно пробегаю глазами список выступлений, отмечаю, что хор мальчиков-зайчиков я уже видел («Господи, несчастные дети…»), еще две интерлюдии я пропустил, а хоровод (так оказывается это все-таки был хоровод!), можно сказать, посмотрел. Правда, впереди меня ждет легкое потрясение, подчёркнутое синей ручкой (и, по всей видимости, рукой Рыжаковой): «09:00 — Лирическая песенка. Юля Лебедева и Света Жильцова». Далее следует: «09:10 — Праздничные стихи от Саши Васнецова».

Кто такой Саша, я не знаю, но мне это все равно, потому что я продолжаю разглядывать пункт, касающийся моей дочери.

«Так, ну мы приехали. А ничего, что у Юльки моей голоса нет?» — думаю я. Просто я уже слышал, как поет моя дочь, и это, мягко говоря, не ее.

Тут танцы на сцене заканчиваются, все аплодируют (Диана, громко, тоже), девочки с явным облегчением улепетывают со сцены, а на верхнюю ступеньку сцены опять резво запрыгивает заведующая.

— А теперь с поздравлением нашим мамам выступают Машенька и медведь, — одернув костюм, с таинственным видом сообщает она.

— Знаешь, душа моя, если она каждый раз будет так на сцену гикаться, то к следующему празднику папам придется снова по полторы штуки сдавать, — замечаю я, возвращая Диане программку.

— Не поняла. А ты это к чему? — Рыжакова с заинтересованным видом складывает на груди руки и откидывается на спинку стула, предварительно ловко заправив себе программу под локоть.

— Это я к тому, что еще два таких прыжка от заведующей, и придется сцену чинить.

Диана быстро прячет улыбку.

— На сцену смотри, — бросает она.

Пока заведующая нагибается и, крякнув, подбирает со сцены бант, слетевший с головы у одной из девочек, я замечаю, что пока я отвлекался, на Диану успел среагировать какой-то хмырь, который сидит от нее справа, на крайнем к проходу стуле. Чел, как мне кажется, тоскливо рассматривает Рыжакову и, в принципе, так ничего (зачесанные назад волосы, крупные черты, интеллигентное лицо, плотный черный костюм и грустные темные глаза, что делает его немного похожим на актера Олега Меньшикова). Оценив достоинства нового претендента, я исполняю то, что исполняет каждый второй в таких случаях. Придвинувшись к Диане, я словно в рассеянности кладу руку на спинку ее стула, показывая чуваку, что — да, мы с ней вместе. Поймав мой взгляд, «Меньшиков» виновато улыбается мне и переводит взгляд чуть вперед и в сторону, словно он изначально интересовался не Рыжаковой, а девушкой, которая сидит перед нею. Тем временем сама Рыжакова, заметив движение моей руки, вздрагивает, как и тогда, у зеркала, но, убедившись, что я не собираюсь трогать ее, расслабляет спину и плечи.

«Хорошенькое дело», — с легким раздражением думаю я, но убирать руку со спинки ее стула, тем не менее, не спешу.

А на сцене начинает разворачиваться перфоманс, который заставляет меня забыть о «Меньшикове» и Рыжаковой. Во-первых, хозяйственник детсада с подозрительно красным носом, стараясь держаться на ногах твердо, вытаскивает на сцену стул и под злобным взглядом заведующей отволакивает его в левый угол. Помешкав и испуганно посмотрев на нее, он ставит стул в сантиметрах тридцати от стены. Во-вторых, на сцене, по-журавлиному робко вытянув шею, появляется моя Юлька в бордовом сарафане и в том же скорбном монашеском платочке на голове, но на ногах у нее почему-то кроссовки. Машинально приподнимаю бровь: «Так, а где ее сменка? Я же месяц назад покупал ей для детсада новые туфли». В-третьих, следом за Юлькой, которая находится на полпути к центру сцены, крутя педали велосипеда, выезжает, а вернее, выкатывается Света Людмилы. Света облачена в еще более чудовищный, чем у Юльки костюм какого-то волосатого зверя, причем зверь напоминает помесь гориллы со шкафом. Пока я, сузив глаза и наклонившись вперед, пытаюсь понять, чем грозит Юльке весь этот цирк на колесах, грядет печальный (или, как написано в программке, «лирический») мотив песни, уже первыми аккордами наводящий на мысли о проводах чего-то очень хорошего. Света, вращая педали, принимается нарезать вокруг моей Юльки круги. Я, в попытке удержать чисто инстинктивный страх за ребенка, раздраженно тру пальцами переносицу, потому что если Света сейчас завалится с велосипеда и погребет под собой Юльку, то… То я не знаю, что я с ними обеими сделаю!

— Ром, ты что? — удивленно косится на меня Диана.

— Ничего. Дурдом. Я ее убью.

— Кого?

— Дочь свою!

— Молодые люди, а вы не могли бы потише? — оглянувшись на нас, еще громче, чем мы, возмущается сидящая перед нами женщина. На вид ей лет семьдесят, одета она в костюм из какой-то блестящей коричневой ткани, похожей на чешую. У женщины очень старое лицо. И дело не в том, что оно в силу возраста изрезано морщинами, что еще больше подчеркивает неуместный в ее возрасте вызывающий макияж, а — именно старое. Как запах пыли в заброшенном доме. Как затхлый запах тапочек. Если вы понимаете, о чем я говорю.

— Да, извините, — чисто на автомате реагирую я. Эта женщина мне неприятна. Что-то до боли знакомое в ее карих, почти черных глазах: осуждение, порицание, принуждение…

— Простите, пожалуйста. Мы постараемся говорить тише, — вежливо отдувается за меня и за себя Рыжакова и, подождав, пока эта женщина не отвернется, придвигается ко мне: — Между прочим, Ром, а чем ты недоволен? — с юмором в голосе шепчет она. — Девочка, которая играет медведя, прекрасно держится на велосипеде. А Юля твоя вообще молодец, особенно если учесть, что петь, по всей видимости, ей придется. Потому что на велосипеде не запоешь… Кстати, не знаю чья, но это была просто отличная мысль обыграть популярный мультик, — коснувшись моего виска теплым дыханием, Диана спохватывается и отодвигается от меня.

— Какой мультик? — оторвав пальцы от переносицы, устало вздыхаю я. Причем устал я не от концерта, не от словесных баталий с ней, а вот от этих ее телодвижений. Ужасно неприятно, когда женщина шарахается от тебя: возникает необратимое чувство вины, что ты что-то ей сделал. Хотя понятно, что ты и сделать-то еще ничего не успел.

— Говори тише, — шепотом отдергивает меня Рыжакова. Покосившись на женщину, сделавшую нам замечание, она меняет позу, убирает ногу, закинутую ею на ногу, и снова чуть-чуть придвигается ко мне. — Ром, это мультик «Маша и Медведь». Снимает студия «Анимаккорд». Чудесный современный анимационный проект для детей. На мой взгляд, — уточняет она.

— Ты мультики смотришь? — Я даже моргнул.

— Временами, — кивает она.

— А… а зачем?

Ладно я по долгу родителя вынужден контролировать то, что смотрит моя дочь, когда ее бабушка, то есть Вера Сергеевна, не может этим заняться. Но у Рыжаковой ведь нет детей?

Вместо ответа Диана просто и резко отодвигается от меня. Юлька, за которой я все это время не переставал следить краем глаз (с учетом велосипедных разъездов Светы), переждав проигрыш, открывает рот, набирает в легкие воздух — и опля! Как говорится, пожалте бриться, потому что зал накрывает ее пронзительный голос, напоминающий ультразвук:

«Так устроено, что дети вырастают,

Время наступает и тогда

Улетают птицы, улетают

Из родительского теплого гнезда».

Услышав это, я тихо фыркнул. Диана с недоумением косится на меня.

— Я-то думал, у нас квартира. А у нас, оказывается, трехкомнатное гнездо, — шепотом поясняю я.

— Смешно. Очень. А может, мы Юлю послушаем?

«Пусть дороги вновь и вновь нас разлучают,

Но опять вернуться хочется туда,

Где и ждут, и любят, и скучают,

Где осталось детство навсегда».

— Не знаешь, кто стихи писал? По-моему, явно не Пушкин, — после паузы, которой хватило на то, чтобы Юлька повторила припев и исполнила новый куплет, продолжаю развлекать я Рыжакову, но уже не без удовольствия смотрю на Юльку. Нет, держится мой ребенок, конечно, отлично. В глазах нет испуга и страха, как у других детей. Так, только волнение, что, в общем, понятно с учетом того, что Юлька впервые выступает перед родительской аудиторией.

— Ничего так, концерт. Мне уже нравится, — склонив голову набок, шепчу я Диане.

Вместо ответа Рыжакова ныряет вниз, быстро роется в рюкзаке и выпрямляется уже с ручкой в руке. Поглядывая на Юльку, которая, пережидая проигрыш, начинает притоптывает в танце, Диана принимается что-то чертить на обороте программки. Рисует круг, еще один круг, анорексичные ножки — и картинка обретает черты сварливого воробья, у которого синие (благодаря цвету шарика ручки) сведенные к клюву глаза и миниатюрные крылышки. Приделав к клюву облачко, как это бывает в комиксах, Диана квадратными буквами вписывает в него: «Бу-бу-бу», дополняет рисунок надписью «Чокнутый Рома» и вручает картинку мне. Ухмыльнувшись, показываю ей большой палец. Она закатывает глаза, после чего пишет на программке: «Отвяжись, а?»

Поглядывая на Юльку, пытаюсь отобрать у Дианы рисунок и вздрагиваю, заметив, что Света-медведь лихо притормаживает на велосипеде в опасной близости к моей дочери

Поглядывая на Юльку, пытаюсь отобрать у Дианы рисунок и вздрагиваю, заметив, что Света-медведь лихо притормаживает на велосипеде в опасной близости к моей дочери. На мое едва слышное «М-мать…», которое я выдыхаю чисто на автомате, оборачивается девушка, сидящая рядом с женщиной, которая делала нам замечание. У девушки короткая стрижка под мальчика и грустные карие глаза. Внешне она немного похожа на эту женщину. Видимо, они — близкие родственницы. Впрочем, все это проносится в моей голове меньше, чем за секунду, поскольку я, зависнув на сантиметр над стулом, уже собираюсь рвануть спасать Юльку. Но Света, опередив меня на какую-то долю мгновения, ловко спрыгивает с велосипеда, пристраивает его к оставленному на сцене к стулу, после чего громко рычит (отчего пара, сидящая в первом ряду, вздрагивает и испуганно откидывается назад) и, деловито поправив на голове башку медведя, вразвалочку топает к Юльке. Пока я перевожу дух, Света берет Юльку за руку и, покачиваясь с ней в такт песни, начинает петь вместе с нею. Выглядит это довольно прикольно с учетом того, что Света, которая ниже Юльки, пытается петь басом:

«А когда все дома соберутся,

Про обиды лучше позабыть,

Заглянуть в глаза и улыбнуться,

Просто улыбнуться и простить».

«Так, понятно, откуда взялось «простить и понять», сказанное Людмилой, — думаю я. — Девчонки, видимо, песню у нее дома под велосипедные гонки разучивали».

— Здорово, — наклонившись ко мне, с удовлетворением шепчет Диана. Юля и Света еще раз повторяют припев. Рыжакова поднимает руки на уровне груди, очевидно, готовясь захлопать. Как только мелодия, издав последнее «ля-ля-фа», обрывается, Света и Юля синхронно застывают на сцене. Первой начинает хлопать Людмила, к ней подключается Рыжакова, далее включаются остальные родители — и я, причем больше всего я доволен тем, что велосипедные трюки вокруг моей Юльки закончились. Девчонки радостно переглядываются. У Юльки и Светы блестят глаза. Выпрямившись после поклона, Юлька торжествующе и вопросительно глядит на меня, точно спрашивает: «Пап, тебе понравилось?» Людмила, продолжая оглушительно хлопать, параллельно втолковывает что-то соседке, и до меня доносится:

— Да, да, это моя Светочка в костюме медведя. Вы не представляете, как я измучилась, когда этот наряд шила. Ради него даже любимое старое пальто распорола.

Рыжакова, продолжая до покраснения рук хлопать в ладоши, поглядывает на то, как я аплодирую. И, видимо, по ее мнению я делаю это недостаточно громко, потому что она замечает:

— Отличный номер. А ты, Ром, даже за ребенка своего не можешь чистосердечно порадоваться.

— Почему это я не могу? — обижаюсь я, но хлопаю громче и в пику Диане даже пару раз восклицаю: — Юль, браво!

Поглядев на меня, Людмила одобрительно смеется, но замолкает, посмотрев на Диану. Юлька расплывается в широчайшей улыбке и выглядит такой счастливой, что у меня подступает ком к горлу. «Я так люблю тебя, — думаю я. — И наплевать, каким был мой брак с твоей матерью. Знаешь, он не стоит и ломаного гроша по сравнению с тем, что у меня появилась ты. И видит Бог, за тебя я любого убью».

— Света, браво! — тем временем подхватывает Людмила, бросив еще один озлобленный взгляд на Диану.

— Ваша, да? — оборачивается к нам женщина с «замечаниями». Я киваю. — Да, похожа на вас. Только волосы темные. Гены, да? — Снова молча киваю. Женщина, не дождавшись от меня более развернутого ответа, жует губами и переводит взгляд на Диану. — Но девочка все-таки больше папина дочка, — снисходительно заключает она. — Хотя и от вас она тоже взяла. Нос там, губы… Вот эта область. — Она пренебрежительно крутит рукой вокруг своего лица и отворачивается, что даже не то, что вовремя, а просто к счастью, потому что после ее слов Диана начинает стремительно покрываться бледностью.

— Эй, эй, душа моя, да ты что? — смеюсь я и в попытке успокоить ее тяну ее к себе за руку. У Рыжаковой пугающе ледяная ладонь, судорожно свернутая в кулак. Хотя, казалось бы, ну что такого страшного произошло? Ну ляпнула эта курица глупость. Ну, ошиблась с предположениями. Но вместе с тем… А вместе с тем, не знай я Диану, я бы решил, что она ревнует меня к ребенку. Но к детям и материнству у нее всегда было серьезное отношение. Хотя от меня она детей не хотела. По крайней мере, сужу по тому, какой она была в девятнадцать лет.

И память услужливо протягивает мне картинку…

«… — Ром, я никогда не пойду на аборт, но резинки твои мне тоже не нравятся. Знаешь, я все-таки начну пить таблетки, о которых говорила Рибякина. Ты против не будешь? — поглядывая на меня, Диана накручивает на палец уголок белой наволочки.

— Я не буду против, если ты с этим вопросом сначала сходишь к врачу, — приподнявшись с подушки, я сажусь рядом с ней

— Я не буду против, если ты с этим вопросом сначала сходишь к врачу, — приподнявшись с подушки, я сажусь рядом с ней. — И — давай я с тобой схожу?

— Куда это? В женскую консультацию? Ну нет, — смущенно смеется она, закусывает губу и переводит взгляд в сторону, точно ее заинтересовал рисунок на обоях, который она видела сотню раз. — Ты, конечно, прости, но этот вопрос я решу без тебя, — тихо добавляет она…»

— Диан, посмотри на меня. Ну ты что? — зову ее я, отгоняя ненужные мысли, которые делают только больнее. Она качает головой и буквально выдирает у меня свою руку. О как! А я-то, признаться, успел забыть, что мне запрещено к ней прикасаться.

— Диана, — вздыхаю я, — давай мы не будем…

— Ром, не придумывай то, чего нет! — отбривает она меня, после чего наклоняет голову и пытается раскрыть лежащую у нее на коленях программку. Удается ей это, правда, с пятой попытки.

— Диана…

— Сейчас еще будут стихи! Пожалуйста, дай их послушать, — она морщится, в этот раз отмахиваясь от меня, как от надоевшего комара, но, выдохнув, произносит уже спокойней: — Рома, прости. Это было грубо, правда. Я, к сожалению… Короче, ты меня извини, но я уйду сразу после концерта. Хорошо? Просто мне еще нужно успеть по работе кое-что сделать.

Что она врет — это понял бы и идиот.

— Не бросай меня, — тихо говорю я.

— Ч-что? — Диана осекается и поворачивает ко мне голову. Ее зрачки расширяются, в них дрожит и прыгает мое отражение, точно я только что произнес то, чего она очень ждала… или… нет. Не знаю. Не могу понять, что происходит с ней. Я все еще не могу ее раскусить.

— Я говорю, не бросай меня здесь одного, — пользуясь тем, что Юлька уже покинула сцену, повторяю я ровным голосом чуть ли по слогам. Я улыбаюсь, но зрачки Дианы становятся острее игл.

— Да, я так и поняла, — холодно заключает она и поворачивается к сцене.

Спина женщины, уже сделавшей все, чтобы нас заткнуть, напрягается. Но тут, к счастью, на сцену снова вскарабкивается заведующая и торжественно объявляет:

— А теперь стихи, которые написал наш юный поэт, Саша Васнецов.

Поскольку я все еще смотрю на Диану, то успеваю заметить, что при этих словах мужчина, похожий на Меньшикова, вдавливается в спинку стула, словно пытаясь слиться с пространством.

— Нет, невозможно, — между тем злится женщина и обращается к девушке. — Нет, ты скажи мне, ну сколько можно без умолку болтать? Они что, дома друг с другом наговориться не могут?

«Вообще-то «они» не могут, потому что вместе «они» не живут. И это не «их» общий ребенок. Но «они» не виделись почти восемь лет, и «он» не может наговориться с «ней». А насчет «болтать», то «они» перекинулись всего парой фраз, причем большая их часть была сказана в перерывах между выступлениями. Но тебе ведь это все равно, да? Ты же лучше всех всё про всех знаешь…»

— Мам, — жалобно морщится девушка, и женщина, свирепо покосившись на нас, переключается на неё.

На сцене между тем появляется высокий черноволосый мальчик, слишком серьезный для своего возраста. Поправив очки и набрав в легкие воздух (как это делала Юлька), он на удивление хорошо поставленным голосом начинает читать стихи:

«С праздником, мамы и бабушки.

Будьте здоровы, активны,

Мы обещаем…»

— Диан, ну не уходи, — наклонившись к ней, я как в юности тяну ее за мизинец. Рыжакова устало вздыхает, одновременно с этим качает головой и вытягивает из моей ладони свой палец. Медленно, плавно, уже без этой воинственной резкости, но руку она все-таки высвобождает. Я же смотрю на ее лицо, еще бледное после выходки женщины, на ее обточившиеся скулы и рот, и до меня начинает доходить, что все это — и ее холодность, стартовавшая еще там, в «Перекрестке», и то, как все это время она пыталась не дать мне взять ее за руку, и даже это короткое «нет» означают не показной театр теней под общим названием: «Не трогай меня, раз у нас с тобой все закончено», а осознанную, четко выстроенную линию поведения со мной. Она ни во что не играет. Наоборот, чем дальше, тем больше у меня складывается впечатление, что Диана чуть ли не поклялась не подпускать меня к себе близко, но вместе с тем в ней живет то, что не дает ей окончательно от меня закрыться.

«А у нас с тобой вообще была очень странная связь, — думаю я, наблюдая за тем, как Диана усиленно делает вид, что внимательно следит за выступлением мальчика. — Но самое интересное заключается в том, что, хочешь ты того или нет, эта связь все еще существует. Да, с нее сошел румянец непередаваемо бурных эмоций, глянец бешеной юной страсти и когда-то давно испытанных нами чувств, но эта связь живее многих живущих. А значит, у меня есть шанс вернуть тебя в свою жизнь. По крайней мере, я могу попробовать это сделать».

И в моей голове возникает очередная картинка из прошлого, когда она была только моей, а я в это отчаянно верил. И то, что однажды услышал я, стоя за дверью аудитории…

«— Леш, не заставляй меня выбирать между ним и тобой. Потому что я все равно его выберу.

— Почему? Мать твою, Ди, ну почему? — удар ладони о парту и грохот его шагов. Он явно направляется к ней.

«Только попробуй тронуть ее!» — практически толкаю дверь, но… он останавливается, когда она, мерно шурша страницами методички, медленно произносит:

— Потому что я уже его выбрала. Я люблю его…»

— … всё, — заключает мальчик на сцене.

Короткая пауза. Аплодисменты. Женщина, торжествуя, смотрит на зрителей. Мужчина, напоминающий Меньшикова, бросает на мальчика и на девушку пронзительный и виноватый взгляд, после чего быстро встает и, стараясь оставаться незамеченным ими, также быстро уходит. Рыжакова, продолжая хлопать в ладоши, наклоняется к девушке. Та оборачивается. Диана делает ей вежливый комплимент: что-то о голосе и талантах ее мальчика. Девушка, проводив тоскливыми глазами сгорбленную спину мужчины, пытается играть в жизнерадостную и начинает рассказывать Рыжаковой:

— Да, у Сашеньки действительно очень хороший голос. Он в этом… похож на своего отца. Но с его отцом у нас не сложилось, и… — растерявшись от собственной откровенности, девушка идет пятнами.

— Ничего, так бывает, — тихо говорит Рыжакова.

— Мария, что ты себе позволяешь? Это же посторонние, абсолютно чужие нам люди! — яростно вмешивается женщина. А я наконец понимаю, почему она не понравилась мне. Каменный гость. Привет лично мне из прошлого. Манеры покойной матери Лизы. Сначала сладко, потом очень сладко, а потом истеричный взрыв и сказанное с глазу на глаз металлическим голосом: «Значит, так. Даже если ты будешь платить алименты, я сделаю все, чтобы ты никогда не увидел ребенка».

— Простите, — девушка Маша обреченно вздыхает и возвращается к матери

— Простите, — девушка Маша обреченно вздыхает и возвращается к матери. Посмотрев на нее, Диана раздраженно дергает уголком рта, явно не разделяя ее позиции, но, поймав мой взгляд, нарочито спокойно улыбается мне, приподнимает кончиком пальца манжет жакета и глядит на часы. Заведующая, кажется, в сотый раз за сегодняшний день взгромоздившись на сцену, скрывается за кулисами и выводит оттуда цепочкой детей. Дети держатся за руки и оживленно чирикают. Заведующая торжественно объявляет:

— А в завершении концерта всеобщий поклон, — после чего дети кланяются. Родители, продолжая хлопать в ладоши, встают, смеются и с видимым облегчением на лицах готовятся разобрать своих утомленных праздником чад.

— Ну вот и конец, — рассеянно резюмирую я. У меня из головы не выходит душераздирающий взгляд, который этот мужчина бросал на свою женщину и на ребенка.

— Да. Все хорошо, что хорошо кончается. — Диана ставит на колени рюкзак, вытягивает из него немного поникший букет, который она часом ранее преподнесла Юльке и который я на время концерта передал ей на хранение. — Держи, Ром, — отстраненно произносит она, всем видом мне демонстрируя, что время, выделенное ею на Юльку и на меня, подошло к концу.

— Да, конечно. Только минуточку подожди, хорошо? — я быстро поднимаюсь со стула. — Я сейчас Юльку со сцены сниму, ты сама с ней и попрощаешься.

— Ром, не надо, — Диана морщится, но я делаю вид, что уже не слышу ее, разворачиваюсь и иду к сцене.

«Знаешь, что, душа моя? Не получится у тебя ничего, — стрелой бьет меня прямо в сознание. — Потому что в отличие от этого мужика, оставившего себе право только сидеть и молча смотреть, как кто-то третий лишний разносит на части его жизнь, я не готов вот так просто взять и смириться с тем, что ты снова бросишь меня. Впрочем, я бы не позволил тебе это сделать и тогда, семь лет назад, если бы не вмешательство твоего…» Но додумать эту мысль я не успеваю, потому что на полпути к сцене мне встречается Людмила. Искусно напустив на себя вид из категории «ничего такого ведь не случилось», она вкрадчиво начинает:

— Ну, как вам выступление наших девочек? — Причем «наших» звучит так, точно оно отпечатано в Word как минимум шестнадцатым кеглем.

— Это было потрясающе, честно, — практически на ходу отвечаю я и, не давая ей навязать мне новый этап общения, громко зову дочь: — Юль!

— А-а? — смеется со сцены та.

— Прыгай сюда, — приглашающе распахиваю ей объятия.

У Юльки радостно загораются глаза, когда она соображает, что я чисто по-хулигански предлагаю ей спрыгнуть ко мне со сцены.

— Кла-асс, — завистливо тянет Света.

«Поймал бы я и тебя, да боюсь, твоя мать мне потом прохода не даст», — грустно думаю я. Тем временем Юлька, бросившись Свете на шею, радостно ей сообщает:

— Созвонимся, да? Ну пока. Я к родителям своим пошла.

Я ошарашенно распахиваю глаза. За моей спиной каменным изваянием застывает Людмила. Очнувшись от резкого запаха ее приторно-сладких духов, я делаю шаг к сцене:

— Готова?

И Юлька, радостно ухнув:

— Да! — приземляется ко мне в руки.

— К кому, к кому ты пошла? — поставив ее на пол, отвожу ее подальше от Людмилы, на лице которой написан шок.

— А-а… ну так все говорят, — ловко выкручивается Юлька и ищет глазами Диану.

— Твоя теть Диана сейчас уйдет, — под впечатлением от ее «я к родителям своим пошла», машинально сообщаю я дочери. — Так я не понял, что значит «все говорят»? Лгать — это, по-твоему, хорошо?

— А-а… а почему она уйдет? — Юлька вскидывает на меня голубые глаза, и в них проступает упрямое, даже решительное выражение.

— Потому что ей на работу надо, — злюсь я на то, что Юлька по-прежнему игнорирует мой вопрос. — Юль, повторяю, мне не нравится, что ты говоришь то, чего нет, и…

— Папа, — взяв меня за руку, Юлька цепко вглядывается мне в лицо, — а можно, я попрошу теть Диану остаться? Это ведь будет честно и правильно, да?

И тут у меня рождается смутное чувство, что я не только нашел решение задачи, как буду возвращать себе Рыжакову, но фактически стою на пороге того, чтобы войти в преступный сговор с ребенком. Следом приходят муки совести и чисто нравственное, что ребенок — это не средство для манипуляций, что так неправильно, да и просто нельзя, и что это — шантаж и грязно.

Но… но ведь всегда есть какое-то «но»?

— Хорошо, — помолчав, говорю я. — Ладно, Юль, попроси. Только, пожалуйста, я тебя очень прошу, сильно на нее не дави.

«Потому что даже если она сейчас скажет: «Нет», завтра я все равно поговорю с матерью, а потом начну понемногу бомбардировать Диану в Фейсбуке».

Пока мы приближаемся к Рыжаковой, которая с независимым видом стоит в углу (букет на стуле, скрещенные на груди руки и картинно спокойное выражение на лице), толпа в актовом зале понемногу редеет. Мимо нас, чуть ли не задевая меня локтем, стремительно проходит Людмила, увлекая за собой Свету, которая успевает пискнуть мне:

— Дядя Рома, до свиданья!

Со стула второго ряда поднимается мать грустной девушки Маши. Женщина с неодобрением наблюдает за тем, как я, столкнувшись в проходе с ее дочерью (шел с Юлькой от сцены), обмениваюсь с ней парой ничего не значащих реплик:

— Как вам концерт?

— Мне очень понравилось, — меланхолично кивает Маша.

— Да, мне тоже. Кстати, был рад познакомиться с вами, — вежливо добавляю я.

— Но… мы знакомы, — смущенно удивляется Маша. Ровно с тем же выражением изумления на лице на меня глядит ее сын. Юлька дергает меня за руку и многозначительно округляет глаза. И я вспоминаю, что мы с Юлькой как-то раз действительно пересекались с ними. Это было примерно месяц назад, в парке, который находится недалеко от нашего дома и куда мы с Юлькой ходим гулять, если у Юльки есть настроение. Маша тогда еще робко кивнула нам, а Юлька заметила, что мальчика, которого Маша вела за руку, «зовут Саша» и что «он вредный», потому что «не хочет ни с кем дружить». Тогда я отнес поведение Саши на счет Юлькиной гиперобщительности, которую не многие могут вынести. Зато теперь мне становится более-менее ясно, отчего этот мальчик ушёл в себя.

— До свиданья, — между тем грустно прощается Маша.

— Всего хорошего. Возможно, увидимся в парке? — я улыбаюсь. Маша вспыхивает, как спичка, уголки ее губ застенчиво поднимаются вверх, она пробует улыбнуться в ответ, но, покосившись на мать, сникает и торопливо уводит к ней молчаливого мальчика Сашу.

— Теть Диана! — тем временем несколько требовательно восклицает Юлька, и на губах у Рыжаковой появляется легкая улыбка. Наклонившись, Диана поднимает со стула букет. Юлька, выпутав из моей руки кисть своей, решительно двигает к ней. Диана протягивает Юльке цветы и уже открывает рот, видимо, готовясь сказать что-то из разряда: «Спасибо, Юль, все было здорово. А теперь до свиданья». Юлька же явно не торопится принимать цветы. Более того, подойдя к Диане вплотную, она с места в карьер бухает ей прямо в голову:

— Теть Диана, а вам моё выступление не понравилось?

— Почему не понравилось? — изумляется Рыжакова.

— А папа сказал, вы уходить собираетесь.

Вообще-то звучит, как «папа наябедничал». «Ну, спасибо тебе, Юль».

— Ну, папа, в общем-то, правильно сказал. — Диана бросает на меня свирепый взгляд. — Понимаешь, Юля, мне на работу надо. Я же только на утренник отпросилась, — продолжает она довольно спокойным голосом.

— А-а… А ведь сегодня… как это? А, вот: пред-празд-ничный день, — заведя руки назад, Юлька прищуривается.

— И… что? — продолжает не въезжать Рыжакова.

— Ну, просто в предпразд… то есть в этот день женщин всегда отпускают с работы пораньше. Бабушка мне, например, объясняла, что папа в такие дни всем своим теткам-журналюгам всегда предоставляет отгул.

— Каким… своим теткам? — замирает Диана.

— Журналюгам, — с достоинством повторяет Юлька. — Бабушка так папиных калек называет.

— Ка… калек? — у Дианы окончательно вытягивается лицо.

«Ну да, шок — это по-нашему».

— Не калек, а коллег, — поправляю я и отворачиваюсь, пряча улыбку.

— А, точно. — Посмотрев на меня, деловито кивает Юлька и снова переводит взгляд на Диану: — Понимаете, там, где папа работает, эти журналюги собирают материал, чтобы папе было что потом продавать на эфе-мерное время.

— На эфирное время. Хотя где-то оно так и есть, — кашлянув в кулак и стараясь не рассмеяться, подтверждаю я слова Юльки.

— Понятно… Очаровательно! — поглядев на меня, сухо бросает Диана, после чего опять поворачивается к моей дочери. — Юль, но я-то не у твоего папы работаю. Я работаю на бирже, а это совсем другая организация, нежели та, в которой твой папа трудится. И в этой организации у меня есть свои дела, — резонно замечает она. — Понимаешь?

— Не-а. Предпразд… ну, то есть этот день ведь для всех одинаковый? — Юлька склоняет голову к плечу и — я поклясться могу! — она стопроцентно слямзила этот жест у Дианы.

А вообще логика у моей дочери просто на «пять». Исполнение только хромает, потому что Юлька как-то уж слишком рьяно взялась за Диану. Тем не менее, вмешиваться в их дискурс я пока не спешу. Во-первых, мне интересно, как теперь будет выкручиваться Рыжакова. Во-вторых, судя по выражению лица самой Рыжаковой, она слабо представляет себе, как она будет выпутываться. А в-третьих (чего уж там!), это делает ситуацию еще интересней с учетом того, что врать моей дочери так же лихо, как мне, Диана, сдается мне, не намерена.

Помедлив, Рыжакова вздыхает и присаживается перед Юлькой на корточки.

— Юля, прости, но я все-таки должна уйти, — начинает она и пытается всучить ей букет. — Поверь, я была бы рада остаться, но я не могу.

— Я не возьму, — мотает головой Юлька.

— Почему? — Диана огорченно глядит на нее.

— Потому что я вам не понравилась. Если бы я вам понравилась, то вы бы остались. А раз вы уходите, то я вам не понравилась, и цветы я не возьму.

«Вообще «зачет», — думаю я. И кстати, как бы ни выглядел со стороны наезд моей дочери, кое в чем Юлька права, потому что если тебе нравится тот, кому не нравишься ты, то лучше уходить без букета. Рыжакова бросает на меня беспомощный взгляд. Но тут уже я качаю головой: «Нет уж, душа моя, сама разбирайся». Поглядев на Юльку, которая с упрямым видом тащит с головы свой скорбный платочек, Диана поднимается на ноги.

— Ну и что мне теперь делать? — растерянно спрашивает она у меня. — Кстати, твоя школа? — Диана расстроенно кивает на Юльку, которая, успев отойти от нее на пару шагов, теперь занимается тем, что накручивает на палец платочек.

Вполне обычный, и вместе с тем знакомый до изумления жест. Одна в безмятежной юности наматывала на палец наволочку, или краешек подола юбки, или тянула волосы у меня на руке. А другая платочек на палец накручивает.

— Может быть и моя, — не стал спорить я. — А насчет того, что тебе делать… Ну, позвони на работу, — заложив ладони в карманы брюк, пожимаю плечами я. — Отпустят — здорово. Не отпустят, я попробую вмешаться и вместе с тобой все объяснить Юльке.

Глядя на меня, Диана шлепает на ближайший стул рюкзаком, как мне кажется, мстительно роется в нем и вытаскивает мобильный. Все также не сводя с меня глаз, жмет на кнопку быстрого набора номера и, переждав гудки, начинает:

— Здравствуйте, Николай Михайлович… Что? Да, Рыжакова. Да, это я… Что? Нет, — она морщится. — Нет-нет, я как раз освободилась. Просто вы вчера говорили, что хотели бы сегодня днем со мной встретиться и обсудить старт-ап проекта по аналитике выведенных средств. И я могу подъехать к вам уже через час. Что?.. — Рыжакова растерянно замирает. — Ах, вас сегодня вообще не будет?

Подняв брови, я словно в рассеянности перевожу взгляд на окно. Изучаю белую тюль, темно-красные шторы, голубой скол неба, еще не окуклившиеся зеленью ветки деревьев и бело-синие фасады домов, застывшие напротив детсада.

— Хорошо, Николай Михайлович, давайте оставим это до понедельника, — потерянным голосом говорит Рыжакова. — Да, до свиданья… Спасибо за поздравления… И вам всего хорошего!

Судя по шорохам, она отключает телефон и прячет его в рюкзак.

— Ну и как? — наивным голосом интересуюсь я.

В ответ Диана бросает на меня, а вернее, в меня таким взглядом, что если бы им можно было убить, то Юлька бы уже была сиротой.

— Молодец, — обвинительным тоном заключает она, точно это я подговорил забить на работу ее Николая Михайловича (которого я, кстати, не видел в глаза, но который мне уже нравится). Закинув на плечо рюкзак, Рыжакова забирает со стула букет, который пристроила на сидение на момент телефонного разговора, молча и резко огибает меня и снова идет к моей Юльке.

— Юль, я могу остаться. Я… ну, меня отпустили, — покаянно сообщает она.

— Ага, — расплывается в довольной улыбке Юлька. — Теть Диан, а наклонитесь? — Рыжакова, помедлив и явно не понимая, что еще выкинет Юлька, выполняет ее просьбу и… Юлька повисает у нее на шее, отчего целлофан букета отчаянно хрустит. — Спасибо, спасибо! — выдыхает счастливая Юлька и целует Диану в щеку.

Дорого я бы дал, чтобы увидеть в этот момент лицо Рыжаковой. Но, к сожалению, все заслоняет голова моей дочери, так что то, что написано на лице у Дианы, остается для меня вечной загадкой. А может быть и не вечной, потому что когда Юлька отпускает ее, я вижу на ее лице абсолютно, то есть совершенно потрясенное выражение. Причем глаза Дианы блестят так, точно тонут в прозрачной влаге.

«Это что? Слезы? Ты плачешь?» — Откровенно говоря, я ошеломлен её бурной реакцией не меньше ее.

— Диана? — делаю к ней пару шагов, но она быстро качает головой, отворачивается, делает глубокий вдох и выдох, и снова, уже спокойней, глядит на мою Юльку. Та, опустив нос в букет, со смущенной улыбкой бросает на нее застенчивые взгляды и перекатывается с пятки на носок.

«Понятно. Мне ты, конечно, не хочешь сказать, что с тобой…» На меня внезапно накатывает ощущение обреченной усталости и даже опустошения.

— Ясно… Юль, ну что, пойдем пирожки твои есть? — помолчав, предлагаю я. — Давай, веди нас в столовую.

«Так и быть, ради тебя и Рыжаковой я переживу еще одну встречу с Людмилой». Хотя что-то подсказывает мне, что Людмила на мой счет уже успокоилась.

— Па, а давай мы туда не пойдем? — неожиданно предлагает Юлька. — Давай мы лучше теть Диану к нам домой пригласим, а по дороге купим торт?

«А вот это уже перебор», — думаю я. И ясно, что я не торт имею в виду.

— Юль, а у меня другое предложение есть. Раз поход в твою столовую отменяется, то предлагаю нам всем вместе пойти в кафе, а потом в парк сходить, — говорю я.

— Я не хочу в кафе, — упирается Юлька. — Я хочу к нам домой, я теть Диане нашего кота покажу. А потом придет бабушка, и мы познакомим ее с теть Дианой… — («И будет полный абзац с учетом того, что ко встрече с Дианой после семилетней разлуки Вера Сергеевна никак не готова.») — Да, теть Диана? — Юлька ищет поддержку в ее глазах.

— Юль, а может просто сходим в парк? Без кафе, — тихо произносит Диана.

— Да? — Юлька принимается в задумчивости грызть губу. Потом, видимо, что-то припоминает и радостно кивает: — Правильно, пойдем все вместе сразу в парк. Но только в наш!

— В наш, это тот, который рядом с нашим домом, — поясняю я Рыжаковой.

— А может, лучше съездим в Александровский сад? — моментально вносит свою лепту Диана.

И не то, чтобы я был против ее предложения (поверьте, Александровский сад в Москве у Кремля — это очень хорошее место), но я уже раскусил ее стремление убраться подальше от нашего дома, как и от риска еще раз получить от Юльки предложение «посмотреть на кота» и «познакомиться» с моей матерью.

Сближаться с нами Диана не собирается.

— Нет-нет, давайте пойдем в наш парк, — оживившись, хлопочет Юлька. — Бабушка мне вчера говорила, что там вечером скульптуры устанавливали. Ослика, пингвина, зайца и медведей из искусственной травы.

— Ну, хорошо, давай пойдем в парк, — обреченно сдается Диана.

— Вот и пойдемте! — и Юлька, по-свойски ухватив ее за руку, начинает тянуть ее к выходу.

— Рыжакова, спасибо. Я тебя обожаю, — пока Юлька отвлеклась на букет, шепчу я.

— А я тебя ненавижу. Ты, Лебедев, негодяй, — обернувшись, едва слышно и мрачно бросает она.

— Ну, это несколько не соответствует действительности, — я смеюсь.

— А? А вы о чем? — Юлька поднимает от тюльпанов голову и принимается ею вертеть, переводя заинтересованный взгляд с меня на Диану и обратно.

— Ни о чем, — хором отвечаем мы с Рыжаковой. И от этого у меня повышается настроение. Тем временем Диана бросает на меня очередной убийственный взгляд, а в опустевший актовый зал заглядывает заведующая. Увидев нас, она хмурится, точно пытается сообразить, почему мы все еще здесь, а не в столовой, куда переместилось большинство родителей.

— Уже уходим, — коротко резюмирую я.

— До свиданья, Наталья Ивановна. Хороших вам выходных. И с наступающим праздником вас, — проходя мимо нее, старательно произносит Юлька.

— До свидания, — одобрительно кивает Юльке заведующая. — Роман Владимирович, столовая на втором этаже, — напоминает она.

— Не, мы сейчас в парк пойдем! — с гордым видом встревает Юлька.

— В парк? — Заведующая вопросительно глядит на меня.

— Да. Вот решил семью прогулять. А то мы все дома и дома, — не смог удержаться я.

Диана оглядывается на меня и — клянусь! — если бы не Юлька и Наталья Ивановна (дай, кстати, ей Бог здоровья), она бы сейчас показала мне фак или чисто по-хулигански, как в юности, пнула бы меня в ногу.

— Ну, прогулка на свежем воздухе — дело хорошее, — между тем благодушно комментирует Наталья Ивановна и обращается к Юльке: — А пирожки и пирожные мы в другой раз съедим. Да?

— Да, — с серьезным видом (хотя и нехотя) кивает та.

— Спасибо вам за концерт. И с наступающим праздником вас, — проходя мимо заведующей, тихо произносит Диана.

— И — вас тоже. И — на здоровье. И обязательно приходите к нам еще, — в глазах у Натальи Ивановны появляется интерес.

— Прекрасный концерт, спасибо. И с наступающим вас, — следуя за Рыжаковой, я застываю в дверях, чтобы по-джентельменски поцеловать руку заведующей. Шутки — шутками, но эта женщина отдается своему делу так, что заслуживает, как минимум, элементарного уважения.

— Ой, да что вы, — смущенно смеется Наталья Ивановна, отчего ключи в ее другой руке издают мелодичный звон. — Главное, это когда все довольны. А это…? — пользуясь тем, что Юлька и Диана успели переместиться в вестибюль, она указывает глазами на Рыжакову. — Простите, это… ваша невеста? — В вопросе заведующей звучат извинительные интонации, которые я перевожу как: «Просто по долгу службы мне надо знать».

«Нет. Просто тебе, как и всем, интересно».

— Возможно, — не стал отказываться я. И, помедлив, неожиданно сам для себя добавляю: — По крайней мере, я на это очень надеюсь.

Просто моя мать считала, что я однажды женюсь на ней.

— Ну что ж, поздравляю. По-моему, вы сделали прекрасный выбор, — поглядев вслед Диане, с одобрением заключает заведующая.

Пока я, пребывая в легком шоке от откровенности Натальи Ивановны, разыскивал на вешалке Юлькино пальто, Диана ухитрилась раздобыть где-то пачку влажных салфеток и обмотать ими стебли букета, который я спустя пять минут прячу в багажник машины. Машину оставляю припаркованной у детского сада (доехать на ней до парка Юлька наотрез отказалась). По дороге до парка Диана не перебросилась со мной и парой фраз, целиком переключившись на Юльку. Юлька же чирикает, как воробей, интересуясь у «теть Дианы», кем она работает, «как мой папа познакомился с вами?» и что она делает в свободное время? Краем уха прислушиваюсь к их разговору, но Юлька, к сожалению, так и не задает Рыжаковой самый главный вопрос: а какой у тети Дианы номер телефона? «Ладно, сам у нее спрошу», — думаю я. Тем временем перед нашим трио раскидывается вид на многокилометровый парк (деревья, аллеи, кустарники, будущие цветники и островки детских площадок).

Несмотря на то, что последние дни зимы теплой погодой не радовали, снег и лед на дорожках парка уже растаяли, и в воздухе чувствуется приближение весны. Она в голубом, как глаза Юльки, небе. Она в прозрачных облаках, в голубиных ухаживаниях, происходящих преимущественно на нагретых солнцем дорожках, и в обнимающейся на скамейке молодой паре, которая целуется так, что видно: им не до нас. Так когда-то было у меня с Рыжаковой.

«А может, я все-таки любил ее? Любил, просто сам об этом не знал?» Я наблюдаю за тем, как Диана и моя дочь подходят к композиции из искусственной, кажется, завинченной на проволоку ярко-зеленой шуршащей травы, вполне удачно изображающей забавного небольшого пингвина. Юлька становится рядом с ним, пытается скопировать его позу. Диана, порывшись в рюкзаке, достает телефон и щелкает мою дочь на камеру. Потом с улыбкой подзывает Юльку к себе и демонстрирует ей снимки. Юлька смеется, следуя ее указаниям, перебегает к другой скульптуре, изображающей двух медведей. Диана взмахом руки показывает ей, что нужно подойти к ним поближе, и Юлька, прильнув к одному из мишек, обнимает его за шею.

«Что было бы, если б я знал, что люблю тебя?» Я останавливаюсь в паре метров от Дианы и Юльки, закуриваю. Спохватившись, воровато прячу сигарету в кулак и, оглядевшись, отхожу к лавочке, которая, кажется, сейчас единственная свободная в этом парке. Провожу ладонью по гладким рейкам, выкрашенным темно-коричневой краской. Убедившись, что влаги и грязи нет, присаживаюсь. Чуть расставив согнутые в коленях ноги, пристраиваю локти на коленях и продолжаю курить, разглядывая парк, фасады домов и Диану, которая вместе с Юлькой путешествует от скульптуры к скульптуре.

«Впрочем, любил я тебя или нет, но я был уверен в одном. Я бы дал тебе спокойно закончить третий курс и женился бы на тебе. Потом сделал бы все, чтобы у нас появились дети. И, как мечтал когда-то, просыпался бы рядом с тобой каждое утро, чтобы ощутить спокойное счастье при мысли о том, что ты и я — вместе. Проблема была лишь в том, что ты, что бы ты ни говорила мне и что бы ты мне ни обещала, кроме того, первого раза больше никогда не приглашала меня к себе домой. И так и не представила меня своим родителям. Но хуже всего было то, что между нами всегда стоял твой Леша. Для тебя он был другом, для меня — третьим лишним. Но третьим лишним по факту оказался я. А может, я был им всегда, раз ты вышла за него замуж».

— Ты что, куришь? — Я даже не заметил, как ко мне подошла Рыжакова, которая сейчас занимается тем, что с изумлением глядит на меня. — И когда ты начал? — она прищуривается, как это делала Лиза.

— Присаживайся, — похлопал ладонью по рейкам сидения скамейки. — Так, а где Юлька?

— Встретила Сашу из детского сада. Вон, общается с ним, — осторожно устроившись рядом со мной, Диана указывает подбородком на Юлю, которая стоит в некотором отдалении от нас и (не верю глазам своим!) с заботливым видом поправляет шарф на шее юного поэта Васнецова.

— А он… с бабушкой? — начинаю оглядывать периметр аллеи. У меня сейчас не то настроение, чтобы тихо-мирно общаться с этой женщиной.

— Да нет, он с матерью. С Машей. Она на соседней скамейке сидит, — Диана машет рукой грустной Маше. Та, кивнув нам, переводит задумчивый взгляд на детей. — Но ты не ответил на мой вопрос.

— Какой вопрос? — убив сигарету затяжкой, перегнувшись, швыряю окурок в урну.

— Когда ты начал курить?

«Когда ты меня бросила».

— Давно. Не помню. После аспирантуры, по-моему, — разбавляю ложь правдой я.

— Понятно. — Диана, закинув ногу на ногу, складывает в замок пальцы и пристраивает их на колено. — Зачем это всё, Ром?

— Что «всё»?

— Ну, все это. Приглашение пойти на утренник, встреча с Людмилой, перепалка с твоей Людмилой и просьба пойти с вами в парк. И даже выбор парка, потому что по факту этот парк выбрал ты, а не твоя дочь.

Раздумывая, что ей сказать, я продолжаю следить за Юлькой. Та, что-то бурно втолковывая Саше, поднимает с дорожки ветку, пытается ею что-то чертить, после чего ищет глазами меня и, обнаружив, кричит:

— Пап, а можно мы с Сашей на детскую площадку пойдем?

— Зачем?

— Там песочница есть.

— Хорошо. Только одни не уходите, мы с вами пойдем. — Я делаю попытку подняться.

— Сидите, сидите, — вмешивается Маша. — Я сама с ними на площадку схожу, а то я уже устала сидеть. А потом обязательно приведу к вам обратно Юлю.

— Ну хорошо… Спасибо! — спохватившись, добавляю я и снова устраиваюсь на скамейке, наблюдая за тем, как Юлька и Саша в компании Маши переходят к детской площадке, расположенной метрах в двадцати от нас.

— Так зачем это все, Рома? — тоскливо повторяет Диана, откидывается на спинку скамейки и прикрывает глаза. — Солнце совсем весеннее, — отчего-то произносит она.

«Зачем это всё?» Я разворачиваюсь к ней лицом и кладу руку на спинку скамейки.

— Может, затем, что я соскучился по тебе? — Я осторожно прикасаюсь кончиком пальца к завитку ее золотистых волос, выбившемуся у нее из прически.

— Ты снова меня трогаешь. А я ведь просила. — Диана вздыхает, но попытки освободиться не делает.

— Тебе это больно?

— Нет.

— Неприятно?

— Нет.

— Тогда почему ты постоянно отстраняешься?

Диана жмурится от солнца, а мне кажется, от прикосновений моей руки, поскольку я медленно скольжу кончиком пальца по краю ее шарфа и шее.

— Разве сейчас я отстраняюсь?

— Редкое исключение, — усмехаюсь я. Мне очень хочется ее поцеловать. А еще лучше — навсегда стать ее нижней губой. Тогда мы всегда были бы вместе. Хотя мысль, в общем, детская.

— Я тоже скучала по тебе, — внезапно произносит она и отворачивается: — Ром, дай сигарету?

— На, — похлопав себя по карманам, на автомате протягиваю ей пачку и прихожу в себя: — Так, подожди-ка. Собственно говоря, а ты когда начала курить?

— Если скажу, что после свадьбы с Лешей, тебя это устроит? — невесело фыркает она. — Прикурить дашь?

Сложив ладони лодочкой, я чиркаю зажигалкой. Диана затягивается, выдыхает сизоватый дым и тут же разгоняет его рукой. Ей не идет сигарета. Но больше отсутствия сигареты меня бы устроило, если бы в ее жизни никогда не было Леши.

— Вы все еще общаетесь? — Мне почему-то становится холодно, и я прячу руки в карманы пальто, съеживаясь и закрываясь.

— Временами. Но не так, как раньше. Лешка так и не сумел пережить твоего присутствия в моей жизни, — с горькой насмешкой сообщает она. Но мне легче от этого ответа.

— Может, все-таки к нам зайдешь? Чай или кофе выпьем. Просто холодно, — помолчав, говорю я.

— Ром, а тебе не кажется, что для этого… уже слишком поздно?

Намека в ее голосе не расслышал бы только глухой. Но я делаю вид, что не понимаю его. Наклоняюсь к ней, практически голова к голове, и указываю ей в сторону сине-белой «пятнадцатиэтажки», фасад которой просвечивает между деревьями парка:

— Да ладно тебе, сейчас от силы одиннадцать часов утра. Вон, кстати, наш дом. Всего пару шагов. М?

— Ром, ты прекрасно знаешь, что я к тебе не пойду, — Диана отстраняется, ногтями выдавливает из сигареты уголек и протягивает мне мертвый окурок. — В урну брось, пожалуйста.

Выполнив ее просьбу, я поднимаюсь со скамейки и запахиваю пальто:

— Ну, окей. Не хочешь — не буду настаивать. Но я могу тебя с Юлькой хотя бы в детское кафе пригласить? На чашку чая и торт.

— Юля же сказала, что не хочет в кафе, — удивленно глядит на меня Рыжакова.

— Душа моя, ты мою дочь плохо знаешь. Поверь мне, Юлька полжизни за торт отдаст, — хмыкаю я. — Она, как и все дети, сладкое любит.

«Как, кстати, и ты. Если вспомнить те «Берлинские пирожные», которые ты уплетала у меня по ночам, а я ругался, находя на постели крошки».

— Ну… ладно. Уговорил! — скроив забавную гримаску, Диана морщит нос.

— Тогда, если не возражаешь, давай еще немного походим, а то сидеть зябко. А потом пойдем в кафе, — я по-клоунски пристукиваю каблуками ботинок. — А я тебе за это кое-что о работе своей расскажу.

— Из области: девушка, давайте, я вас в «Останкино» приглашу? — Рыжакова насмешливо поднимает брови.

— Нет. Просто хочу с умной женщиной посоветоваться.

«Просто ты ведешь себя так, точно я тебе враг. А я стремлюсь к тому, чтобы мы все-таки стали ближе».

— Ну, давай, посоветуйся с «умной» женщиной, Рома, — Рыжакова смеется, причем в ее интонациях определенно слышна самоуничижительная ирония. Пока я раздумываю, что все это значит, она протягивает мне ладонь, я помогаю ей встать, и мы оказываемся друг к другу почти вплотную. Непроизвольно тяну взгляд ниже, к ее приоткрытым губам, которые кажутся мне невероятно сухими.

«Это от ветра? Или ее реакция на меня?» Хочется верить, что причина не во мне.

— Ром, — моментально сделав полшага назад, отбривает она меня, — давай мы все-таки договоримся, что либо ты раз и навсегда прекращаешь все эти свои манипуляции, либо я сделаю так, что мы с тобой больше не встретимся.

Блеск ее глаз напоминает искрящийся снег. Похоже, весна в этом парке закончилась?

— Ладно, — объявляю перемирие я. — Но ты хотя бы под руку меня за мое хорошее поведение можешь взять?

Просто я не собираюсь от нее отступаться.

— Хорошо, под руку я могу тебя взять, — устало вздыхает она. — Ну, так и что у тебя приключилось?

— В общем, смотри какая штука, — начинаю я, пока она с неохотой устраивает ладонь на моем локте. — Я, да будет тебе известно, душа моя, к сожалению, финансовый директор на одном телевизионном канале, который живет преимущественно за счет привлечения спонсорских средств и который называется…

— «Спас»? «Бибигон?» «Магазин на диване»? — насмешливо предлагает она.

— Если бы! — Называю ей наш канал, и у Дианы удивленно распахиваются глаза.

— Ого! — уважительно тянет она. — Ничего себе. И — что же дальше?

— А дальше штука такая. — Подстраиваясь под ее шаг, я словно в рассеянности накрываю ладонью ее руку. — Два года назад устроился к нам на канал по протекции коммерческим директором один интересный тип, которого зовут Игорь. И сдается мне, что этот Игорь неплохо так с рекламных денег ворует…

Если вкратце обрисовать ситуацию, которую я излагаю Диане, то выглядела она следующим образом. Начнем с того, что Игоря звали Игорем Борисовичем Соловьевым, и когда я пришел на канал, он работал там уже три года. На момент моего появления в «Останкино», куда меня сосватали из гламурного издательства, в котором я подвизался еще в эпоху моей аспирантуры в «Плехановском» и в котором я к тридцати одному году добрался до позиции финансового директора, Соловьеву было почти тридцать пять, и он совмещал на канале должность коммерческого директора и директора по продажам. Внешне Соловьев был смуглым, крупным, высоким, почти под два метра роста, обладал приятной наружностью, густым обволакивающим баритоном, манерами и хорошо подвешенным языком. Впрочем, стоит сказать, что при первом знакомстве Игорь Борисович произвел на меня не самое приятное впечатление. (Как, впрочем, стоит добавить и то, что позже мои ощущения подтвердились.) Само наше знакомство началось довольно-таки банально. Подписав в отделе кадров телебашни все положенные документы о трудоустройстве, я отправился к генеральному получать своё первое трудовое задание, генеральный вызвал секретаршу, попросил её «быстренько найти» ему Соловьева и минут через пять, когда тот явился, представил нас друг другу примерно такими словами:

— Коллеги, знакомьтесь. Роман, это Игорь. Игорь, это Роман. Игорь… — тут генеральный откинулся на спинку кресла, выдержал глубокомысленную паузу и побарабанил пальцами по столу, — Роман для начала займется у нас финансовым управлением. Возможно, потом я переключу на него и другие задачи, в частности вопросы нашего материально-технического снабжения и коммерческую стратегию. А ты займешься своими делами. Например, продвижением канала, как ты того и хотел.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что таким образом Игорь почти с порога влетел под мое частичное управление и теперь должен был отчитываться мне по вопросам полученных от продажи эфирного времени средств, как и средств, потраченных на рекламу канала. Взгляд, которым я встретил эту «счастливую» для меня новость, я описать не могу, поскольку я себя в этот момент не видел. (А если уж совсем честно, то в тот момент я занимался тем, что сидел и раздумывал, а не попросить ли мне прибавку к зарплате, поскольку если логистика канала была еще туда-сюда, то на коммерческую стратегию я никак не подписывался). Правда, в каком-то смысле «благую весть» о моих будущих трудовых буднях компенсировало выражение лица Игоря, с которого слетело игривое выражение и который выглядел так, будто он только что слопал лимон. В воздухе разлилась тишина. Игорь, нахмурившись, разглядывал меня, я рассматривал кабинет (стены, выкрашенные в то время модный серый европейский офисный цвет плюс высокие, под потолок шкафы, где, как позже выяснилось, хранились копии почти всех промо-роликов и передач, выпущенных каналом). Генеральный рассеянно скользнул взглядом по шкафам, по столу, по своим ногтям, пару раз переложил ручку, показывая, что если вопросов нет, то… «коллеги, свободны». Тут Игорь откашлялся и без объявлений войны врезал по мне первым залпом:

— Насколько вы разбираетесь в структуре бюджетов, Роман… э-э-э… Владимирович? — дав мне насладиться паузой, сделанной им между моими именем и отчеством.

— Нормально, — пожал я плечами, к тому моменту решив, что двадцатипроцентной прибавки к зарплате мне хватит. Соловьев, посверлив меня глазами еще какое-то время, неожиданно хмыкнул и, копируя позу генерального, откинулся на спинку стула:

— Да? Ну что ж, попробуйте… заняться нашими финансами, — заключил он, из чего я сделал вывод, что текущая ситуация с финансами была детищем Игоря.

Так я и приступил к своим обязанностям. Постепенно погружаясь в выгребную яму из аналитики рекламного бюджета, сетки вещания и рейтингов передач, выстраиваемых исходя из предпочтений аудитории, я параллельно разбирался с потоками средств и бюджетом. А поскольку ввиду курения я стал частым гостем лестницы, на которую ухитрялся попадать ровно в те минуты, когда на ее верхней площадке собирались другие курящие сотрудники, то волей-неволей стал свидетелем обсуждаемых ими слухов и сплетен.

Так я узнал, что, во-первых, Игорь перешел к нам с одного известного популярного молодежного музыкального канала, где, судя по слухам, успел наследить с точки зрения необоснованных трат бюджетов (поездки со спонсорами, поездки к спонсорам и космические скидки спонсорам), за которыми, как считал генеральный, стояло стремление Соловьева удержать наших спонсоров (но как считал я, знавший подобные схемы по работе в издательстве, мог стоять элементарный совместный распил бабла).

Во-вторых, Соловьев прославился тем, что в свое время мог крутить до пяти служебных романов одновременно. Причем объектами его чувств становились девушки возрастом преимущественно до двадцати одного года, которым он впоследствии лихо делал карьеру. Не скажу, чтобы это нравилось мне, но мне, в общем-то, было наплевать, пока Соловьев не попытался пропихнуть к нам в редакторы девицу лет двадцати неопределенного род деятельности — и, судя по ее бегающим глазам, — сомнительной социальной ответственностью. Вот тут я воспротивился, резко высказал свое «фи», генеральный сказал: «Я тоже так думаю», а Соловьев бросил на меня такой взгляд, из которого стало ясно: мы, возможно, еще не враги. Но уж точно не станем друзьями.

И, в-третьих, примерно за два года до моего появления на канале, Соловьев несколько снизил темп своей сексуальной активности и закрутил более-менее серьезный роман с одной девушкой-журналисткой, которая (ну чистая аналогия с Сашей!) звали Саша Аасмяэ. Девушка была наполовину эстонкой, наполовину русской. Двадцать семь, высока, стройна. И, честно говоря, привлекательна (высокие скулы, голос с потрясающей хрипотцой, вызывающей своими модуляциями дрожь в мужском позвоночнике и бес Скандинавии в миндалевидных прозрачных серых чуть раскосых глазах). И не то, чтобы эта Саша очень нравилась мне, но я ей симпатизировал. Хотя глупо, конечно, было бы отрицать, что я не никогда не хотел с ней переспать.

Но то ли я не нравился Саше, то ли она боялась меня (что, кстати, и подтвердилось позже докатившейся до меня информацией, что она прикрепила мне весьма меткую кличку «Кащей», исходя, видимо, из того, что я сидел на бюджете), то ли моя голова в это время была занята финансами, к которым успел приложил руку ее Игорь Борисович, но с Сашей у нас не сложилось. Так что мысли о Саше я отправил в самый дальний загон моей головы, а потом в моей жизни появилась Ника — и несколько иные заботы, поскольку выяснилось, что когда-то давно, еще без меня, генеральный дал Игорю одобрение на то, чтобы часть денег спонсоров переводились нам не только виде рублей, но и в виде акций от фирм, занимающихся переработкой горных масс, ритейлом и еще Бог знает, чем. В последний четыре месяца акции потекли рекой. С учетом того, что цена на них подвержена даже не ежемесячным, а ежедневным колебаниям курса рубля, то я, освободившись от срочных дел, теперь пытался вычислить, сколько же мы потеряли (а может, приобрели?) благодаря Игорю. А может, и не пытался, но… Но тут я забегаю вперед.

Возвращаемся к разговору с Дианой. Описанную выше историю я и объяснял Рыжаковой (умолчав, правда, о любовных похождениях Игоря, о Веронике и о девушке Саше), когда мы шли к детской площадки. Закончив соло, я машинально погладил ее руку и произнес сакраментальное:

— Вот такие дела…

— Ром, — Рыжакова осторожно высвобождает кисть из моей руки, — ты же понимаешь, что цены на акции надо смотреть относительно периода сделки? И при этом еще сравнивать стоимость их покупки с их текущей рыночной стоимостью?

— Да? — рассеянно говорю я, наблюдая за тем, как Юлька пытается расшевелить мальчика Сашу.

— А, по-моему, не понимаешь. Ну вот, смотри. — Диана обходит меня и становится напротив. Отбрасывает с лица прядь волос, выбившуюся из прически и начинает: — Предположим, три года назад ты купил понравившийся тебе участок земли, на которой был выстроен дом и стоял деревянный забор за три миллиона.

— А… почему деревянный? — хмыкаю я.

— Потому что на забор из металла у тебя денег не хватило, — огрызается она. — Велосипед не изобретай и слушай меня. Так вот, жил ты на этом участке, а потом понял, что этот участок с домом ты не потянешь. Потому что, во-первых, он требует трат, а, во-вторых, ты должен каждый год платить на него налоги. И эти налоги составляют… ну, примерно сто семьдесят тысяч рублей.

— Душа моя, а этот пример… ну про налоги, про участок и дом… это из жизни? — Я наивно смотрю ее.

— Ром, перестань, а? — и Рыжакова обиженно закусывает губу.

— Все, все! — поднимаю вверх руки. — Прости, я больше не буду. Ну так и что с участком?

— А дальше, Ром, возникает такая вещь: ты не можешь продать этот участок земли. Потому что у тех, кто хотел бы его купить, нет таких денег, а у тех у кого деньги есть, нет желания его покупать. И чем дольше этот участок земли остается у тебя на руках, тем дольше ты будешь вынужден каждый год накручивать на его стоимость сумму, равную разницы курса рубля, плюс добавлять к стоимости участка то, что ты успел вложить в него. Скажем, провел водопровод, построил сарай или — вдруг! — установил тот самый дорогой твоему сердцу металлический забор. Плюс не забывает, что ты ежегодно должен платить за участок сто семьдесят тысяч налога. И возникает следующая картинка: во-первых, с учетом разницы курса и твоих вложений в него участок твой через год будет стоить уже не три, а пять миллионов. Но он висит у тебя на кармане балластом, потому что покупателей на него по-прежнему нет, а тебе, чтобы хотя бы уйти в ноль уйти, нужны от них уже пять миллионов. Теперь понимаешь, к чему я веду?

— К чему?

— К тому, что с акциями приблизительно та же история, только из скидывать надо гораздо быстрей. А если уж быть совсем честно, то, понимаешь ли… — он прищуривается, — вот ты сказал, что вам платили в том числе акциями ритейловых компаний. А в прошлом году покупать акции этих компаний было не прибыльно, потому что они еще год назад резко вниз пошли. И вкладываться вам по идее надо было в компании, занимающиеся блокчейном, облачными технологиями и контентом, но не отечественных, а, увы, зарубежных компаний. Ты понимаешь, к чему я веду? Тут надо все акции посмотреть.

«Да и я, собственно, веду к тому же».

— Да, Диан, понимаю. Но, видишь ли, в акциях я неспециалист, — и я склоняю голову набок.

— Тогда тебе нужно найти для начала хорошего трейдера.

«Ну?..И?..» Возникает пауза. Я продолжаю смотреть на Диану.

— Так, подожди-ка… — осекается Рыжакова, — ты что же, хочешь мне предложить, чтобы я их посмотрела?

«Аллилуйя!» — думаю я.

— Ну нет. Не-ет. Нет и нет, — Диана качает головой и даже отступает на шаг. — Рома, нет. Я в твое «Останкино» не поеду, так что не проси. К тому же, у меня отпуск через неделю, и я хочу его спокойно с книжкой в руках провести…

«Отпуск? Вообще отлично!»

— … Так что лучше поговори со спонсорами, — продолжает она. — Или с фирмами, что вам за рекламу акциями платили. В конце концов, раскачай на разговор этого вашего Игоря. Ты же это можешь?

— Вообще-то я не могу.

— Почему?

«Потому что то, что происходит на рынке с акциями, я и без тебя знаю. Но мне нужен хоть какой-то предлог, хоть малейший крючок, хоть какая-то зацепка, чтобы вытащить тебя из раковины, в которую ты спряталась. А не вечно напускать на тебя свою Юльку».

— Почему? — переспрашиваю я вслух. — Потому что Игорь позиций не сдаст, он далеко не дурак, — (что кстати, является сущей правдой). — А если я к спонсорам с этим вопросом пойду, то слухи по рынку полетят очень быстро. Люди — это, в большинстве случае, сарафанное радио, душа моя. А я не намерен подставлять из-за сплетен канал, на котором работаю. Но ты не хочешь приехать ко мне в «Останкино». Отсюда возникает вопрос, — я пристально смотрю на нее, — ты не могла бы в таком случае посоветовать мне кого-нибудь специалиста? Но только женщину, потому что женщина может бывать в «Останкино» под видом моей личной знакомой. Только мне надо такую, чтобы умела язык за зубами держать.

«Такую, как ты…»

— Ром, так сходу сказать очень сложно, — Диана пожимает плечами и переводит задумчивый взгляд на Юльку, которая сейчас занимается тем, что с воплем: «Салка!» гоняется вокруг красной песочницы за уже не таким мрачным Сашей. — Есть у меня, конечно, пара знакомых, но тут… все как-то непросто. Просто одна на будущей неделе уходит в декрет. А вторая второго недавно родила, а у тебя в «Останкино» надо копать и копать. К тому же ситуация у тебя необычная. И любопытна

«А ты любознательна и отзывчива. По крайней мере, такой ты была…»

— … В общем, Лебедев, давай так поступим, — помолчав, говорит она. — Я подумаю и дам тебе знать, что у меня получается.

И в целом, шансы у меня неплохие. По крайней мере, я уже вижу щель между ее решительным «нет», сказанным ранее, и ее текущим, но неопределенным «я подумаю».

— … Тебе как срочно надо? — заключает Диана.

— Мне? Вчера.

— Ром, прекрати паясничать, — она морщит нос, — я с тобой серьезно говорю, а ты опять за свое. Когда тебе надо? — спрашивает она жестко.

— Ну честно, вчера.

— Хорошо, — вздыхает она. — Окей, я тебя услышала. И я постараюсь долго не мурыжить тебя с ответом.

И щель превращается в довольно большой зазор… Вот тут я и включаю Лебедева:

— И… ты мне сама позвонишь? Или мне лучше набрать тебе?

— Да все равно, — Диана поглядывает на Юльку, залезающую на горку. — Но, если тебе так удобней, то позвони мне. Только после десятого марта меня набери, потому что до вторника я все равно не успею тебе кого-то найти.

— Тогда номер мне продиктуй, — мгновенно достаю телефон.

— Девятьсот десять, ноль пятьдесят пять, одиннадцать… — начинает она. — Слушай, а Юля с горки не свалится?

Бросаю взгляд на забравшуюся на горку дочь. Перила и низкий козырек, которые не дадут ребенку упасть, если только ребенок сам не захочет броситься с горки рыбкой.

— Нет, не свалится.

— И семьдесят два, — заключает Диана.

— Угу, спасибо.

Я забиваю ее телефон в ее же, еще восемь лет назад созданный мною контакт, в котором есть и ее старый, давно уже недействительный номер. Нащелкивая последнюю цифру, я думаю о том, сколько же раз после нашего с ней последнего разговора, я звонил ей? Впрочем, я помню. Я набирал ее десять раз. Десять чертовых раз. Очень мало для вас. Бесконечное количество раз для меня, когда ты три дня плывешь в густом обреченном мареве фразы: «Абонент вне зоны вашего доступа». Вне твоей зоны.

«Обманут, брошен. И выброшен».

А потом я попытался забыть о ней и пригласил на свидание Лизу. На секунду всплывает лицо бывшей жены. Впрочем, неважно.

— Отлично, я записал. — Я нажимаю на вызов, и в рюкзаке Рыжаковой раздается мелодичная трель.

Диана вздрагивает, оборачивается, глядит на рюкзак, потом на меня. Она смотрит так долго и как-то особенно судорожно, что я не нахожу ничего лучшего, как отвернуться.

— Ну что, пойдем в кафе? — пока она не передумала, подаю реплику я и громко зову дочь: — Юль!

— А? — выглядывает та из-под ската крыши горки, образованной большим красно-белым пластиковым мухомором. Саша, смущенно улыбаясь, колупает ботинком снег у подножия горки.

— Юль, я замерз, — весело говорю я (а вернее, наигранно весело).

— А-а… То есть мы куда-то греться пойдем? — Киваю. — А куда?

— А ты догадайся. Ты же у нас в детсаду без пирожков осталась.

Юлька вглядывается в меня пару секунд, и у нее загораются глаза. Дочь хлопает в ладоши:

— Ура! — и быстро сбегает с лестницы. Но прежде чем подойти ко мне, она идет к Саше. — Теперь будешь играть со мной? — она требовательно заглядывает ему в лицо, и Саша быстро-быстро кивает.

— До свиданья, — тем временем прощаюсь я с девушкой Машей, которая улыбается, кажется, впервые за весь сегодняшний день.

— До свиданья, — Маша плавно поднимается с лавочки. — И — спасибо вам, — добавляет она.

— Не за что, обращайтесь. — Я усмехаюсь, наблюдая за тем, как Юлька, чмокнув в щеку онемевшего Сашу, бежит ко мне. У Саши розовеют щеки, блестят глаза, он жадно смотрит вслед Юльке, а я поздравляю себя с тем, что у дочери появился новый поклонник.

У моего ребенка гиперактивность и гиперобщительность. И в то же время в ее мимике, жестах, движениях уже угадывается сила женского притяжения и обаяния.

«Какой ты станешь, когда ты вырастешь?» Я сглатывая ком в горле.

— Па, ты тортик купишь? — тем временем, подлетев ко мне, страстно шепчет Юлька.

— Да. Но за ним мы пойдем в кафе.

Юлька хмурится, потом говорит: «Да». Я протягиваю дочери руку и делаю несколько шагов вперед, удаляясь от детской площадки. В противоположную от нас сторону медленно уходят Маша и ее сын, который сейчас что-то оживленно втолковывает матери.

— Ладно, значит, в кафе! — и Юлька, выпутав свою руку, бросается к Диане и заглядывает той в глаза: — Теть Диана, ведь вы с нами пойдете, да?

Но Рыжакова стоит и продолжает глядеть на меня. Юлька дергает ее за запястье, и Диана медленно, словно нехотя, поворачивает к ней голову.

— Теть Диана, ну пошли в кафе, ну пожа-алуйста, — умильно сложив брови домиком, тянет Юлька. Диана закусывает губу, долго молчит, вздыхает и наконец произносит:

— Хорошо, Юля. Пошли.

Короткий переход до машины. Я молчу, с головой уйдя в свои мысли. Диана тоже молчит, но иногда перебрасывается парой фраз с Юлькой. Дочь включает соло и взахлеб рассказывает Рыжаковой, что в кафе есть игровой зал, в котором стоят автоматы, стрелялки, батут (на который я поклялся никогда ее не пускать), пинг-понг, боулинг и даже хоккей. Дойдя до джипа, я распахиваю перед Дианой переднюю дверь. Но Рыжакова, покачав головой, молча проскальзывает на заднее сидение. Юлька, пыхтя, забирается в детское кресло. Я сажусь на место водителя и гляжу на своих пассажирок в зеркало заднего вида:

— Музыку включить?

Рыжакова смотрит в окно. Юлька требует что-то из репертуара «Губки Боба». Дорога до кафе занимает приблизительно восемь минут. В кафе — как всегда в предпраздничные дни — суета, толкотня, гомон детей, крики мамаш («Виталик, не трогай!» и «Катя, иди сюда!»), зависание официантов, забывших, на чей столик нести заказ, радостный детский визг (за соседним столом кампания из приблизительно десяти человек справляет день рожденья какого-то мальчика). Воздушные шарики, конфетти, клоуны с гримом, поплывшим из-за жары — и музыка. Чертова музыка, громкая, ухающая, оглушительная. Юлька быстро съедает свой кусок торта, требует с моего вишенку, и огорченно глядит на Диану (та едва прикоснулась к торту). Посидев и подумав, Юлька хватает Диану за руку, бросает на меня умоляющий взгляд, получает в ответ кивок и утягивает Рыжакову в игровой зал, где стоят автоматы. Я рассчитываюсь с очумевшим официантом, покупаю пару жетонов, забираю пальто Юльки и куртку Дианы, и медленно перехожу к ним.

К моему удивлению Диана и Юлька стоят у стойки электронного детского тира. Юлька открыла от любопытства рот, пока Диана объясняет ей, как нужно прицеливаться, как спускать крючок и как попасть «например, во-он в того маленького человечка», который дергается крохотной точкой в глубине экрана. Подойдя к автомату, я бросаю в щель автомата жетон. Человечек оживает, подпрыгивает и начинает метаться, а я почему-то думаю, что этот человечек — я.

— А папа, кстати, умеет стрелять, — вмешивается в ход моих мыслей Юлька.

— Да, я знаю, — ровным голосом произносит Диана. И я тоже знаю, откуда она это знает. Давным-давно мы ходили с ней в парк, где был маленький тир, где я учил ее стрелять по мишеням и рассказывал ей все то, что она рассказывала моей дочери. А потом на спор с ней выиграл ей плюшевого медведя. Он был белым, кажется, и почти с нее ростом. И она отчаянно хохотала, когда пыталась втащить его в мою самую первую в жизни машину и усадить за руль.

— Из этого я не умею стрелять, — вслух открещиваюсь я. Просто я не хочу убивать этого маленького человечка.

— Ну-у… ну мы же были с тобой в тире, — Юлька надувает губы.

— Так это не тир. — возражаю я. Почему-то мне очень важно, чтобы этот человек выжил.

— Теть Диана, а вы? — закидывает удочку Юлька, но табло автомата мигает и гаснет.

— Он съел монетку, — заглядывая в прорезь для жетона, жалуется Юлька. — Пап, а дай еще жетон, а?

— А может, мы его пожалеем?

— Кого?

— Человечка? — поддернув брюки, я присаживаюсь перед Юлькой на корточки.

— Да, Юль. Давай оставим его в живых, — внезапно тихо произносит Диана.

— А он разве умрет? — удивляется Юлька, а я вспоминаю одну сказанную кем-то фразу: «Детство — это не отрезок жизни. Это королевство, в котором не умирают».

— Хорошо, давай оставим его, — нехотя говорит Юлька. И я, общем, этому ряд.

— Еще чай? Кофе? — Я смотрю на Диану поверх головы Юльки. — А может, десерт? Ты, по-моему, так ничего не съела.

— Нет, не съела, — без особых эмоций отвечает она.

— Тогда… может в кино? — предлагаю я, но и это, в общем, из детства. Вернее, из юности — ее и моей, когда мы еще были близки.

— Рома, спасибо. Но сейчас почти пять часов вечера. Вы с Юлей устали, и мне, в общем, тоже нужно домой, — она глядит на часы.

— Точно?

— Точно.

Шах и мат. И мне остается последнее.

— Мы подвезем тебя домой, — я встаю.

— Не надо, я тут близко живу, — слегка хмурится Рыжакова.

— А это был не вопрос, — усмехаюсь я.

— Рома, не надо! — Вот теперь она злится, но иногда переспорить меня невозможно. Так что я помогаю ей надеть куртку, подаю пальто Юльке, жду, когда дочь застегнет все пуговицы и веду их с Дианой к лифту.

Кнопка первого этажа, полет вниз, еще половина лестничного пролета — и перед нами цветочный магазин. Диана застывает в стеклянных дверях. В глазах — недоумение, раздражение и даже вопрос: «Какого черта ты снова делаешь?»

— Минуточку подожди, хорошо? — Взяв Юльку за руку, я завожу дочь в магазин. Юлька с любопытством глядит на меня. Я шепчу: — Цветы теть Диане выбери.

Юлька, просияв, бросает на Диану короткий, но намекающий взгляд и начинает с заинтересованным видом медленно обходить витрины, за которыми выстроились букеты тюльпанов, хризантем, гвоздик и ряды с плюшевыми зверями.

— Вот эти, папа. — Дочь тычет пальцем в витрину с красными розами. Пунцово-алые, этот сорт, еще кажется, называется «махровым». Да, они очень красивы, но… это не Диана.

— Юль, давай эти купим? — Поскольку тюльпаны и гиацинты по понятным причинам уже отпадают, я указываю дочери на довольно большой, уже собранный продавщицей букет из белых роз, между стеблями которых вставлены ветки растения с мелкими белыми шариками. Поворачиваюсь к Диане, а та побледнела и закусила губу. И опять этот пронзительный взгляд, точно Юлька заглянула ей в душу. А может, мне это кажется, потому что через секунду Диана отворачивается, в ее рюкзаке звонит телефон, она дергает язычок молнии на кармане и подносит мобильный к уху.

— Доставка? Какая доставка? — еще стоя ко мне спиной, она делает несколько шагов вперед. — Ах, вот вы про что… Секунду, — просит она и быстро выходит из магазина.

Расплатившись за букет, вручаю его Юльке:

— Держи. Вручишь от нас.

И мы идем к выходу, где нас уже ждет Рыжакова, медленно убирая в карман телефон.

— Тетя Диана, это вам! С праздником, — говорит Юлька. Рыжакова вздергивает вверх подбородок. Юлька еще не знает этого жеста, но я-то его еще помню. И я подхожу к ней, шепчу:

— Ребенка не обижай.

— Ребенка? — она узит глаза. — Ром, но ты-то ведь не ребенок.

— А у меня есть букет? — и я с преувеличенным изумлением осматриваю свои руки.

— Ну да, конечно… Все, как всегда, — иронично кивает она. — Ты кругом прав. Ты во всем прав. И ты всегда прав. Впрочем, спасибо, — и прежде чем взять у Юльки букет, она встает на цыпочки и на секунду прижимается сухими губами к моей щеке. В ответ мне дико хочется подставить ей губы, тряхнуть ее за талию, заставить ее чувствовать, но… здесь находится мой ребенок. Здесь стоит продавщица. Здесь есть еще покупатели, и сотни лиц, распавшихся в отражениях стекла и зеркал — наших лиц, которые смотрят на нас.

— Я рад, что ты пришла сегодня, — в итоге говорю я.

— Знаешь, я тоже рада, — медленно и точно нехотя произносит она, опускает голову, рассматривает букет — и Юльку, которая уже с нетерпением топчется на месте, ожидая от «теть Дианы» свою порцию благодарности, поцелуев и объятий.

Дальнейшие действия превращаются в реверс, когда ты отматываешь назад кадры. Проход к машине, распахнутые мной дверцы джипа. Диана и Юлька усаживаются на заднее кресло. Мы возвращаемся к детскому саду. Юлька, прильнув боком к Диане, пытается что-то рассказывать ей, но замолкает, отчаянно трет глаза и, кажется, изо всех сил пытается не заснуть.

— Куда дальше? — Я гляжу на Диану в зеркало заднего вида, и она, помолчав пару секунд, все же кивает мне на дом, находящийся перед детсадом.

— Сюда. Первый подъезд.

«Почему же мы раньше с тобой здесь не встретились?» — думаю я. Но с учетом того, что дом стоит как бы спиной к детсаду, а дорога ведет от подъездов к метро, трассам и улицам, то в общем ясно, почему мы не пересекались. Мое утро начинается с детского сада, а ее наступает с другой стороны.

— Все, Ром, спасибо, — произносит Диана, как только я останавливаю джип у подъезда.

— До свиданья, тетя Диана, — сонным голосом произносит Юлька и пытается улыбнуться.

Я выхожу из машины, открываю Диане дверцу. Протягиваю ей руку:

— Ну что, пока?

— Да. Пока, — произносит она и заглядывает в машину. — Юль, до свидания.

— Мм, — бормочет Юлька, покачиваясь и закрыв глаза.

Улыбнувшись, Рыжакова поворачивается и уходит. Я смотрю на нее, пока за ее спиной не захлопывается дверь подъезда. Где-то позади меня и немного сбоку раздается шорох шин. Тормозит машина. Я оборачиваюсь. Газель с надписью «VIP-букеты».

— Эй, дорогой, не подскажешь, это какой подъезд, первый? — из «Газели» высовывается веселый парень примерно моего возраста. При ближайшем рассмотрении оказывается, что парень — армянин и гораздо моложе меня.

— Да.

— Эге, ну тогда приехали! — Жизнерадостный армянин выпрыгивает из машины. И я жду, что он как в том старом советском фильме вытащит из машины и напялит на голову кепку размером с летное поле, но парень достает из салона бейсболку с логотипом компании, после чего идет открывать задние дверцы газели. Пока он хлопал ими, я забираюсь обратно в джип, успеваю включить зажигание, но тут армянин появляется из-за борта с громадным букетом роз. Красные. Очень длинные ножки. Но в свете фар бутоны почему-то меняют цвет с алого до бордового и даже кроваво-черного.

— А-а, черт, — с чисто московскими интонации ругается армянин и машинально чует в рот уколотый розой палец. И что-то колет в грудь меня — что-то, от чего у меня появляется странное чувство смятения, потом мгновенный выброс адреналина, который сплетается с вопросом: «Доставка? Какая доставка?», сорвавшимся с ее губ, с ее желанием как можно быстрей уйти от меня и ее беспомощным взглядом, брошенным на мою Юльку, когда та пыталась настаивать на красных розах. И, кажется, моей интуиции остается добавить только: «Цветы предназначены ей», но разум говорит, что такие совпадения невозможны. Что так не бывает. Что так просто не может быть. Тем временем парень открывает переднюю дверь и, придерживая розы плечом, достает что-то типа папки с зажимом, к которой прицеплен расчерченный графами листок доставки. Я знаю, как это выглядит: столбик для имени, столбик для адреса, столбик для росписи получателя. И самое простое сейчас — выйти по уму из машины, протянуть этому парню пару купюр и попросить его дать мне взглянуть на лист, но… но я бросаю взгляд на спящую Юльку и выезжаю со двора.

«Она бы сказала мне… — стучит в голове. — Диана бы мне сказала».

Десятый час вечера. Юлька в пижаме мирно сопит, прижимая кота к животу. Заглянув к ней в комнату, я убавляю свет розового ночника, изображающего принцессу. Минут двадцать петляю по темной кухне. Потом перехожу в гостиную. Включаю телевизор, бездумно щелкаю по каналам, наконец, встаю и направляюсь к окну. Опираясь на подоконник, я долго смотрю на темный периметр дома напротив, подсвеченный редкими пятнами горящих окон. На столе жужжит смс-кой мобильный. Перевожу на него взгляд, помедлив, беру его в руки.

«Ром, 9-ого и 10-ого я свободна)))» Это Вероника.

«Ник, прости, я не могу».

«Почему?)»

И действительно, почему? Возможно, потому, что правда заключается всего в одной фразе, которую я отправляю ей:

«Извини, но у меня появилась другая женщина».

Секунд пять телефон молчит, потом на дисплее появляется новое сообщение:

«Это неправильно спрашивать у тебя, кто она?)))»

Но я не хочу рассказать ей про Диану. Я мог рассказать Нике все (или практически все), но этого я не мог. Это было для меня слишком личным, что ли. Еще через пять секунд телефон разражается очередной смс:

«Эта женщина, случайно, не твоя первая любовь?)))»

И следом, подряд:

«?))»

«??))»

«Ты так и не ответил)».

И снова куча смайликов — идиотских смайлов, который люди лепят то ли от неуверенности, то ли потому, что вам уже попросту нечего сказать друг другу.

И, наконец:

«Жаль. Впрочем, желаю тебе счастья. Но если разочаруешься в ней или тебе снова потребуются друзья, то… возвращайся». +

Скобок больше нет. Но и это, последнее сообщение Вероники я предпочитаю оставить без ответа».