Глава 7. Офисное и личное

Люблю и ненавижу, ненавижу, что люблю.

Егор Крид, «Миллион алых роз»

Мы разучились делать большие хорошие глупости. Мы перестали лазить в окна к любимым женщинам.

«Ирония судьбы или С легким паром!», Эльдар Рязанов

1

Диана

«Нет, конечно, спокойно выехать в «Останкино» мы не могли. Встретив меня у подъезда, Лебедев прижал кончик языка к верхней губе, с любопытством меня оглядел, поздоровался, любезно одарил меня комплиментом: «Прекрасно выглядишь!» и тут же распахнул передо мной дверцу своего джипа.

— Привет, — я еще улыбаюсь карамельной улыбкой, но уже вытягиваю руку вперед и щелкаю кнопкой на брелоке от своего серебристого «Опеля». — Ты тоже отлично выглядишь. Но в «Останкино» я на тебе не поеду.

— В смысле, на мне? — Лебедев с интересом сощуривает один глаз.

— В прямом. Ты едешь передо мной и показываешь мне дорогу. А я еду следом за тобой.

— Ну и зачем эти сложности? — он слегка хмурится.

— Затем, что я могу уехать из «Останкино» раньше, чем заканчивается твой рабочий день, и я не хочу быть к тебе привязанной. К тому же, у меня свои планы на вечер, и мне нужно в центр.

Вообще-то я всего лишь хотела заехать вечером в магазин на Тверской (весенняя распродажа, женские сумки, скидки), но докладывать об этом Лебедеву мне неинтересно. Зато интересно было взглянуть на то, как после моего ответа у Ромки окаменеет лицо.

— Понятно, — помолчав, недовольно бросает он, после чего с явной неохотой вынимает из кармана мобильный, делает пару шагов в сторону и принимается кому-то звонить.

— Вера? Да, доброе утро, — доносится до меня его внезапно холодный голос, от тона которого я, будь я на месте Веры, начала бы со страхом перебирать в голове все грехи, что есть у меня на совести. — Вера, относительно пропуска в «Останкино», о котором я тебе вчера говорил.

Пожалуйста, закажи еще один, но к нам на парковку… Да, тоже на Диану Александровну Рыжакову… Номер машины? — Лебедев наклоняется и косится на номер моего «Опеля», пока я перчаткой небрежно стряхиваю с лобового стекла машины легкий пушистый снежок. — ВЕК 420. Диана, подожди, я сам тебе почищу стекло! — прикрыв динамик ладонью, вполголоса требует он.

Получив мое вежливое:

— Спасибо, не отвлекайся, — Лебедев сердито дергает уголком рта и продолжает чуть более недовольно:

— Да, Вера, можешь оформить пропуск, как гостевой… Да, все верно. Да, пока не забыл: совещание у меня будет не в девять, а в десять. Напоминаю, что мне нужны все: Абгарян, Аасмяэ, Лида и «герой» нашего вчерашнего дня Венедиктов.

Только… — быстрый взгляд на меня, — предупреди людей, что совещание пройдет не у меня в кабинете, а арендуй для него любую свободную переговорную… Да, все правильно. Все, спасибо. До встречи, — отстраненно добавляет он и убирает в карман телефон, продолжая разглядывать меня с непонятным мне сомнением.

— Отлично. Ну что, поехали? — не обращая внимания на его взгляды, я забираюсь за руль.

Усевшись, собираюсь захлопнуть за собой дверцу машины, но Лебедев в два шага подходит ко мне и придерживает дверь рукой.

— Мне с какой скоростью ехать? — требовательно спрашивает он в зазор, образованный открытой дверцей и аркой.

— А какая у нас в Москве? — я неубедительно играю в наивную.

— А если я оторвусь от тебя? — игнорируя мои шутки, Рома скептически оглядывает приборную доску моей маломощной машины.

«А вот и причина его сомнений», — думаю я.

— Не переживай, я успею, — вслух говорю я.

— Ладно, как скажешь. Если что, разберемся… Только телефон под рукой держи. И пристегнись! — сердито добавляет Лебедев, после чего захлопывает дверцу с моей стороны, размашистым шагом возвращается к своему джипу, запрыгивает внутрь и, рывком развернувшись на пятачке, бодро дует вперед.

Дорога до телецентра занимает ровно столько времени, сколько мне хватает на то, чтобы прослушать по радио биржевые сводки и пару неплохих песен, поговорить с Лешкой по телефону («Да, у меня всё нормально. Просто я тебе вчера не ответила, потому что спать рано легла») и оценить навыки Лебедева в деле вождения автотранспортом. Уж не знаю, каким образом он прокладывал наш маршрут, выбирая малоизвестные мне объездные пути, лишенные вечных пробок, но перестраивался он с таким расчетом, что я успевала и вклиниться в свободной за ним зазор, и вместе с ним проскочить все светофоры.

К телебашне мы прибываем ровно в 8:55, как часы. Остановившись у шлагбаума, Лебедев выходит из машины и быстрым шагом направляется ко мне. Открываю окно.

— Паспорт далеко? — интересуется он.

— Нет, — порывшись в рюкзаке, передаю ему удостоверение личности.

— Прекрасно, — махнув мне свободной рукой, типа, подожди, Ромка ныряет под навес будки рядом с закрытым шлагбаумом. Протянул книжечку паспорта охраннику, сунул руки в карманы пальто, наклонился к окну, притоптывая от нетерпения, и шлагбаум (красно-белая полосатая труба) поднимается. Благодарно махнув охраннику, Лебедев сбегает с крыльца. Поймав мой взгляд, командует:

— Поезжай за мной, — забирается в машину, и через пару секунд мы оказываемся на территории служебной парковки «Останкино». Еще минут пять уходит на то, чтобы разместить мой «Опель» на выделенном мне месте, и мы поднимаемся в серовато-белый приземистый корпус, фасад которого украшен громадными синими буквами «Телевизионный технический центр Останкино АСК-1».

Миновав рамки металлоискателя, Лебедев пережидает, пока сотрудник вневедомственной охраны сверит мои данные в паспорте с информацией на компьютере, и молча указывает мне на лифты. Когда мы пересекаем вестибюль, мобильный Лебедева начинает разрываться от вызовов с интервалом примерно один звонок в десять секунд, словно кто просигнализировал окружающим о его появлении. «А он изменился», — думаю я, разглядывая его ставшие уж совсем ледяными глаза, обточившие скулы и губы, сжатые в тонкую суровую полоску. Ровный шаг, выверенные движения, отстраненные взгляды, которые Лебедев бросает на окружающих. Стайки толпящихся в вестибюле людей (видимо, журналистов, раз среди них промелькнули лица Андреевой, Соловьева и Урганта). Но если часть окружающих почтительно здоровается с Лебедевым, то другая предпочитает опасливо обойти его стороной.

Какая-то девица с длинными светлыми волосами у лифтов при виде Ромки перестает развязано хохотать и шлепать по рукам собеседника, испуганно подбирается, моментально прощается с ним и трусит к черной лестнице. И до меня доходит: Ромка здесь большой начальник, которого уважают и даже боятся.

У лифта Лебедев переводит телефон в беззвучный режим, и его словно чуть отпускает. В лифте сцена с окружающими нас людьми повторяется, хотя народ в лифте преимущественно скупо молчит. Мы выходим на шестом этаже, коробка лифта едет дальше, а мы направляемся по коридору налево. Серые стены с развешенными на них постерами и фотографиями. Насыщенный запах кофе и табака. Двадцать метров пути мы проходим минут за десять: при появлении Ромки из кабинетов начинают выглядывать люди. Кто-то кивает Лебедеву, кто-то здоровается с ним, кто-то первым пытается пожать ему руку. Со стороны лестницы, рядом с которой висит значок «Запасной выход», появляется тонкая, как стебелек, девушка с синими глазами, густо подведенными черным карандашом. На девушке тертые джинсы и темно-серая футболка с интригующей надписью «Психоанализ: заплати 1000 р. и жалуйся на себя».

— Доброе утро, Роман Владимирович, — звонко говорит девушка и с любопытством стреляет в меня глазами.

— Здравствуй, Рита, — ровным голосом отвечает Лебедев.

— Как вам это? — Девушка, смеясь, указывает на надпись у себя на груди.

— Идейно, — хмыкает Ромка.

Девушка расплывается в улыбке диснеевской волшебницы и, бросив на меня еще один любопытный взгляд, исчезает на лестнице, а из кабинета, отмеченного табличкой «Сценаристы», буквально вываливается взъерошенный молодой человек в черном свитере. Парень очень похож на молодого Гарика Мартиросяна. При виде Лебедева копия Мартиросяна застывает на месте — и прямо с порога, с ходу:

— Роман Владимирович, вы днем у себя будете? Мне поговорить с вами надо.

— У меня с вами совещание в десять утра, — напоминает Лебедев.

— Да нет, мне отдельно к вам надо зайти, — упирается парень, после чего звучит непонятное мне «у нас логлайн снова съехал».

— Ну, зайди в двенадцать, — говорит Лебедев.

— Спасибо! — и парень, поддернув рукава свитера до локтей, возвращается обратно в комнату.

Когда за молодым человеком со стуком закрывается дверь, из-за угла коридора неторопливо выходит стройная темноволосая женщина примерно моего роста, но средних лет, одетая в приятный бежевый костюм (жакет и юбка). У женщины короткая стрижка, умело подкрашенное лицо, на носу — симпатичные рыжие конопушки. «Привлекательная», — машинально отмечаю я. Заметив Лебедева, женщина вдруг замирает на месте и даже немного бледнеет.

— Привет, Вероника, — проходя мимо нее, ровным голосом здоровается Лебедев и останавливается. —

Как дела? Ты у нас какими судьбами?

— Да вот приехала подписанные бумаги забрать, — медленно, точно оправдываясь, отвечает женщина. Поймав ее взгляд, я киваю ей, показывая, что меня она не задерживает, и принимаюсь изучать табличку на ближайшей ко мне двери. На табличке написано: «Соловьев Игорь Борисович, коммерческий директор, канал «ТВТ».

— А чего ж курьера к нам не прислала? — Во взгляде Ромки, обращенном на женщину, мелькает легкая неприязнь, хотя он продолжает держаться с ней довольно-таки приветливо.

— Да как-то не сложилось, — женщина коротко смеется и снова переводит взгляд на меня, после чего делает к Ромке шажок и понижает голос: — Ром, слушай, у меня по контрактам набежали кое-какие вопросы. Ты не возражаешь, если я вечером тебе наберу?

«Забавно, — думаю я. — Сначала Рита, теперь Вероника…» И в сердце холодной шипастой рыбиной соскальзывает очередной укол ревности.

— Ну, набери, — отстраненно произносит Лебедев.

Задержавшись взглядом на его холодном лице, женщина тихо вздыхает, прощается с ним и уходит.

Лебедев бросает на меня внимательный взгляд, точно пытается угадать, как я к этому отнеслась. Делаю вдох-выдох, загоняю ревность подальше в глубины — и морщу нос:

— Знаешь, у тебя в «Останкино», по-моему, необратимое ЧСД развилось.

— Необратимое ЧСД, это что? — не понимает Ромка.

— ЧСД — это чувство собственного достоинства, — поправляя рюкзак, усмехаюсь я, перефразируя остроумных ребят с известного сайта «Луркоморье».

Лебедев с секунду молчит, по всей видимости, переваривая мой ответ, и на лице у него появляется уже нормальная, искренняя улыбка.

— ЧСД, говоришь? А знаешь, как меня называют здесь? — наклонившись ко мне, с заговорщицким видом шепчет он.

— Как? — А мне и правда интересно.

— Кащей.

— Как? — У меня брови ползут наверх. — Кащей?! — Я моргаю. — Да уж, Ром, очень весело.

Впрочем, его прозвище многое мне объясняет. Скептически оглядываю его серый костюм, отлично сидящий на его стройной фигуре, бледно-голубую сорочку и галстук в тон. Аккуратен, подтянут и… как лед, холоден.

«Лучше уж не Кащей, а Снежный король».

— А знаешь, вообще-то похож, — тем не менее, в пику ему говорю я. — А можно узнать, кто такой умный дал тебе это прозвище? Это… Рита? Или… Вероника? — киваю вслед женщине в бежевом.

— Вероника? Рита? Нет, не они, — смеется Лебедев. — Но, думаю, с той, кто так назвала меня, ты очень скоро сама познакомишься.

«С той…»

— Ах, так? — непроизвольно прикусываю губу.

«Интересно, — между тем соскальзывает мне в голову, — я же никогда не ревновала Лешку, Мишу и всех других моих прочих так отчаянно и самозабвенно, как Лебедева».

И я даже знаю, когда родилось эта ревность. Это было, когда я впервые увидела его с Лизой. Тогда в мое сердце впилась игла. А может быть, я тогда уже понимала, что у них с этой Лизой-шатенкой просто так всё не закончится. И я оказалось права: они поженились, и у них родилась дочь. А у меня к тому времени уже не было ничего: ни жизни, ни ребенка, ни Лешки…

— Что?

Что-то опять не так? — вытаскивает меня из мыслей чуть встревоженный голос Лебедева. Удивившись, поднимаю глаза. А он, оказывается, наблюдает за мной.

— Да нет, все нормально.

— Я небрежно пожимаю плечами и лишь бы перевести разговор на другую, более безопасную тему, киваю на табличку: — Слушай, а это случайно не тот Игорь, о котором ты мне рассказывал?

— Молодец, наблюдательная, — хвалит меня Лебедев. — Кстати, хорошо, что напомнила. А ну-ка, подожди, — и он, аккуратно меня обойдя, барабанит в дверь костяшками пальцев, после чего, не дождавшись ответного «Можно», толкает дверь и переступает порог помещения.

Пользуясь случаем, мельком оглядываю раскинувшийся передо мной интерьер.

Ясно, что понятие вкуса — вещь условная и растяжимая. И дело не в том, что у кого-то хороший вкус, а у кого-то не очень. Все заключается, по-моему, в том, к чему стремится сам человек, обставляя периметр. Кому-то нужно красиво и дорого, кому-то просто уютно. Мой природный мир, например, состоит из контрастов, и я их обожаю. Ромкино жилье (насколько я помню его «однушку» и квартиру его потрясающей мамы) представляло собой упорядоченность и удобство с данью современной моде. В интерьере же Игоря намешено все: и серебристые жалюзи, и массивная темная мебель из породы «богато», и мраморные статуэтки и бюстики на шкафах, и вал дипломов на стенах, выкрашенных еще и до кучи в изумрудный цвет, что смотрится в спокойных сине-серых коридорах «Останкино» не столько роскошно и интригующе, сколько вызывающе.

— Так, это кто? — рычат справа, от шкафов, и с корточек поднимается очень высокий и очень недовольный мужчина.

«Ромка, как я тебя понимаю!» — думаю я, разглядывая, как я уже осознаю, Игоря. Соловьев — это широкоплечий, высокий, даже очень высокий брюнет средних лет, которому, на мой взгляд, пошло бы слово «излишне». Излишне холеный, излишне яркий и броский (если кому-то нравятся глаза цвета черных оливок, орлиный нос, пухлые губы, ровный, тщательно поддерживаемый загар явно искусственного происхождения, и костюм, представляющий собой такую же броскую смесь из замшевого пиджака, брюк с защипами, ремня с логотипом известного бренда и золотых запонок на манжетах рубашки, выглядывающих из-под рукавов пиджака «ровно на столько»).

— Зайдешь? — тем временем, обернувшись ко мне, безмятежно интересуется Ромка.

Я качаю головой, и Лебедев, кивнув мне, проходит в его кабинет. Оставив дверь для меня незакрытой, он останавливается у стола.

— Доброе утро, — приветливо начинает он.

— Доброе утро, — окончательно выпрямляется Игорь и прокатывается по мне неприязненным взглядом, типа, а это кто?

— Это Диана, моя знакомая, она поработает у нас консультантом, — без особых эмоций представляет ему меня Ромка.

Игорь, подумав, расплывается в дружелюбной улыбке, но то ли у меня уже сформировалось предубеждение против него, то ли это просто-напросто не мой тип мужчины, но симпатию к Игорю я не испытываю.

— Игорь. И можно на ты.

Да проходите, чего в дверях-то стоять? — берет свойский тон Соловьев и разворачивается к Ромке. — Вы надолго ко мне? Могу коньяк, чай или кофе вам предложить, — небрежно сообщает он, и мне на ум тут же приходит картина «В гостях у барина».

— Хочешь чай или кофе? Или у меня выпьем? — Ромка спокойно глядит на меня.

— Спасибо, но лучше попозже.

«И у тебя», — добавляю я мысленно. Но поскольку стоять у порога уже как-то глупо, я все-таки вхожу в кабинет.

— Мы ненадолго. Жарко в верхней одежде стоять, — тем временем комментирует Лебедев, глядя на Игоря чуть снизу-вверх (Игорь сантиметров на пять, семь выше его). — Я, собственно, что хотел… У тебя какие планы на этой неделе?

— Ну, вообще-то у меня командировка в Питер, — снисходительно сообщает ему Соловьев. — Если помнишь, ты мне сам бизнес-план подписывал.

— Так командировки там вроде не было, — и Лебедев склоняет голову набок.

— Так и тебя вчера вечером не было, — фальшиво смеется Игорь. — Так что я вчера к генеральному заскочил. Он мне и подмахнул.

— Так и Быкова вчера не было, — тем же задумчиво-отстраненным голосом комментирует Ромка.

— Да… Ну да. Ну, то есть мне секретарша его подписала, — Игорь хрустит пальцами.

— Ага. Тогда, пожалуйста, задержись пока с этой командировкой. Есть вероятность, что ты понадобишься мне в Москве, — заключает Ромка, и у Соловьева загораются гневом глаза:

— То есть? Но я вообще-то с людьми договаривался!

— А что, у нас рекламисты так заняты, что не могут перенести встречу на пару дней? — у Лебедева иронично ползет вверх правая бровь, хотя он старательно делает вид, что он «всего лишь не понимает».

— Да нет, — Игорь растерянно встряхивает головой. — Просто я как-то рассчитывал на эту поездку.

— А я рассчитывал на тебя, — произносит Лебедев, и Игорь моментально скисает.

«Бездарный ты игрок, Соловьев Игорь Борисович», — думаю я, оценивая его ежесекундно меняющуюся мимику. Впрочем, если вдуматься, то он и Рома и выглядят-то, как два антипода. Один — светловолосый, хладнокровный и сдержанный, другой — смуглый, резкий и вспыльчивый. При этом Игорь изо всех сил пытается продемонстрировать, что он всегда на коне, в то время, как Ромка спокойно напоминает ему, кто у них в доме хозяин.

— Окей, я отменю. Все равно оформить командировочные я еще не успел… Так мне эту поездку перенести или вообще отменить? — закидывает Игорь новую удочку и идет к столу.

— Пока не знаю. Но ближек вечеру я скажу, — обескураживающе легким тоном заключает Ромка и, добавив: — Набери мне в шесть, хорошо? — выходит из кабинета, не забыв плотно прикрыть за собой дверь.

— Слушай, — подумав, начинаю я, когда мы удаляемся от офиса Игоря, — а ты хотел показать мне этого Игоря или уделать его при мне?

— Честно? — Лебедев подстраивается под мой шаг. Киваю. — Ну, если честно, то я хотел совместить приятное с полезным.

— Приятное, это, видимо, дать Игорю по башке? — осведомляюсь я. — Молодец. Это было красиво. А что тогда полезное?

— Ну, вообще-то, приятным было не дать Игорю смыться в командировку до того, как ты разберешься с акциями. А полезное — это оставить Игоря в Москве, потому что у тебя могут появиться вопросы по акциям. Вот и всё. Никакого второго дна, — и Лебедев пожимает плечами.

— Да? А если я споюсь с этим Игорем? — интересуюсь я.

— Ты? Ну это вряд ли, — Ромка останавливается у стеклянной двери, за которой просматривается периметр освещенного солнцем предбанника, обитая коричневой кожей солидная дверь и ресепшен, за которым сидит полная девушка с пышной короткой темной челкой и в массивных очках в роговой оправе. Девушка глядит в монитор и что-то быстро печатает на компьютере.

— Вряд ли? — машинально наблюдая за девушкой, переспрашиваю я. — А почему ты так решил?

— А он тебе не понравился.

— С чего бы такие выводы? — Я прищуриваюсь. — Вообще-то, внешне он симпатичный.

После встречи с Вероникой и Ритой мне отчаянно хочется заставить Лебедева ревновать.

— Ну, — Лебедев, помедлив, приваливается спиной к противоположной стене, — просто лет семь назад я, по-моему, неплохо тебя знал. И, как мне кажется, я еще умею разбираться в тебе. Пусть не всегда и уже не во всем, но хотя бы в принципиальных моментах.

— А времена меняются, — огрызаюсь я, некстати вспомнив его букет, выкинуть который у меня вчера так и не поднялась рука.

— Да, времена меняются, — помолчав, соглашается Лебедев. — Но кое-что остается.

Услышав это, я вскидываю на него глаза. Он смотрит на меня молча, задумчиво. А мне дико, невероятно хочется сказать ему, что — да, он прав. Стопроцентно. Да, времена меняются, но кое-что между нами осталось неизменным. Это моя застарелая боль, вспышки злости и ненависти, которые я испытываю к нему, и которые, к сожалению, больше похожи на застарелую глухую обиду, и — мой нерожденный ребенок, которого мы убивали с ним вместе: он, когда бросил меня, и я, своей безумной истерикой среагировав на его слова.

Но Лебедев, посмотрев на меня и словно считав мою злость, предлагает умышленно-ровным голосом:

— Так что ты будешь, чай или кофе? Кстати, мою секретаршу Верой зовут, и если тебе что-то понадобится, а меня вдруг не будет на месте, то можешь запросто обращаться к ней… Впрочем, я вас сейчас сам познакомлю. — С этими словами он толкает дверь, и мне ничего не остается, как, закусив губу, переступить вслед за ним порог предбанника.

— Вера, привет. Диана, это Вера, моя помощница. Вера, это моя знакомая Диана Александровна, — представляет нас друг другу Лебедев.

— Здравствуйте, — просто и без ужимок говорит Вера, поднимаясь из-за стола, на котором лежат кипы бумаг, папок и огромный дырыкол. На Вере клетчатое синее платье и туфли на низкой подошве, в ушах — уместные гвоздики, на руке — неброские часы. И в целом, Вера одна из тех секретарш, кто с первого взгляда располагает к себе. Пока я, задумавшись о своем, разглядываю ее, Вера открывает шкаф и привычным движением протягивает Лебедеву «плечики». В себя я прихожу, когда Ромка делает попытку помочь мне снять пальто.

— Спасибо, я сама, — я принимаюсь расстегивать пуговицы.

— Чай, кофе, минеральную воду с газом или без газа? — предлагает мне Вера,

— Кофе, — говорю я, пока Лебедев вешает в шкаф нашу одежду.

— Эспрессо, капучино, латте? — открывает новый список Вера.

— У нас еще и Берлинское печенье есть, — ненавязчиво добавляет Лебедев, и меня так и подмывает спросить у него, это они тут так хорошо живут, или он для меня расстарался?

Но воспитание все же берет верх:

— Только эспрессо, пожалуйста.

Вера без лишних слов включает кофе-машину, а Лебедев толкает дверь в свой кабинет и с легким юмором в голосе приглашает меня:

— Ну что, заходи.

***

Войдя, издаю короткий, едва слышный смешок.

«Вот это я понимаю!» — думаю я, разглядывая вытянутую в горизонтальный прямоугольник комнату метражом примерно в тридцать квадратных метров, где все напоминает прежнего Лебедева, и в то же время… А в то же время, с тоской мне твердит, что я не знаю этого человека, потому что вкусы «того» Ромки Лебедева изменились. Например, в помещении нет так любимых им когда-то упорядоченных схем расстановки мебели, как нет и высоких шкафов, и бежевых расцветок. Зато есть светло-серые стены (как я уже понимаю, это традиционный стиль для «Останкино»); низкие шкафы, высотой максимум ему по плечу; громадная телевизионная плазма, на которой без звука крутится один из сериалов «ТВТ»; письменный (и довольно широкий, кстати сказать) стол с «островком» на два стула — и еще один, длинный, овальный, явно для переговоров. Этот стол поставлен в центре комнате, и за него могут усесться… раз, два, три… десять человек. Остальные мелочи я разглядеть не успеваю, хотя, если честно, то очень хочется. Но я оттягиваю это до того момента, когда я останусь здесь одна. Ну, или же освоюсь тут до такой степени, чтобы спросить у хозяина кабинета, с какой радости у стены, противоположной к окну, есть еще одна дверь, плюс стоят обтянутые красной кожей африканские там-тамы, прикольный робот примерно в метр ростом («Интересно, а он ходит?») и висит пара довольно стильных афиш родом из «ТВТ» 90-х.

— Ну и как тебе здесь? — интересуется Ромка.

— Мне? А ничего, уютно. — Я ставлю рюкзак на мягкое сидение обтянутого черной кожей стула, которое придвинуто к торцу овального стола. — Ром, а где мне можно расположиться?

— Где ты хочешь. — Лебедев пожимает плечами, но его глаза перемещаются на островок рядом с его столом. — Хочешь, здесь?

«Нет, не хочу. Не хочу постоянно чувствовать на себе твои взгляды».

— Не возражаешь, если я здесь приземлюсь? — киваю на выбранные мной стол и стул.

— Диана, как ты хочешь, я же сказал. — Лебедев подходит к своему рабочему месту, отодвигает кресло и, перегнувшись через его спинку, включает монитор. Я слежу за размеренными движениями его длинных пальцев, и мне вдруг становится грустно. Мотнув головой, принимаюсь распаковывать свой рюкзак и по очереди выкладываю на стол планшетник, ноутбук и допотопный «Молескин», традиционно перевязанный завязкой-резинкой.

— Пароль от WI-FI дашь? — расстегивая жакет, поднимаю глаза на Лебедева.

— Да, конечно, — он называет пароль, не сводя с меня взгляда.

— Что? — не понимаю я.

— Ничего. Ты всю эту тяжесть с собой несла? — он кивает на мой заметно сдувшийся рюкзачок.

— Ну да. А что?

— А мне ты об этом, конечно, сказать не могла? — А вот теперь он злится.

«Как ты достал меня со своим джентльменством, если б ты только знал, — в свой черед с легким раздражением думаю я. — Я тебя умоляю, прекращай вести себя со мной так, точно мы все еще пара». Словно в ответ на мои мысли Лебедев недовольно дергает уголком рта, но молчит и, включив компьютер, направляется к шкафу. Открывает верхнюю дверцу, вынимает с полки запечатанную коробку с Берлинским печеньем, ставит ее на выбранный мною стол, идет до угла стены и машет рукой, подзывая меня:

— Иди, что покажу.

«Ну окей». Направляюсь к нему, и Лебедев толкает дверь непрозрачного темного стекла, замеченную мной ранее. Подойдя, заглядываю в новое, открывшееся передо мной помещение. Маленький периметр уже знакомых мне останкинских серых стен (правда, в этот раз отделанных кафелем), причем в пределах этой комнаты разместились диван, холодильник и умывальник с зеркалом.

— Здорово, — хвалю я. — Светильник только смени. Хотя этот тоже вполне себе ничего.

— Да нет, я не к этому. — Ромка хорошо знакомым мне жестом ерошит свои светлые волосы. — Я к тому, что если ты вдруг захочешь умыться или выпить — в холодильнике, кстати сказать, неплохое вино есть — или…

— Полежать на диване, — ровным голосом подсказываю я.

— Отдохнуть! — огрызается Ромка. — То, в общем, можешь пользоваться всеми благами нашей останкинской цивилизации. Кстати, дверь изнутри закрывается.

И демонстрируя это мне, он пару раз крутит дверной задвижкой.

— Отлично, спасибо. А с кем ты делишь это помещение? — наивным тоном интересуюсь я, разглядывая зловещих размеров раскладной диван.

Лебедев опускает руки в карманы брюк и долго глядит на меня.

— Что? — простодушно хлопаю я накрашенными ресницами.

— Ничего, — тоном, типа, ну и язык у тебя, отзывается Ромка. — Я здесь ничего и ни с кем не делю. Просто так бывает, что когда у меня много работы, я могу остаться здесь ночевать. Вот и все.

— А что, после девяти вечера Юля домой не пускает?

Растекается пауза.

— И вот зачем я ей это показывал? — ни к кому конкретно не обращаясь, произносит Лебедев, разглядывая потолок, и, вздохнув, закатывает глаза.

— Не знаю. Может, похвалиться хотел? — продолжаю упражняться я в остроумии.

— Так, всё. Закончили эту тему.

«Ну закончили и закончили», — я мысленно хмыкаю.

И мы возвращаемся в его кабинет. Через секунду за дверью, разделяющей основной офис Лебедева и предбанник, раздается заманчивый звон посуды. Прислушиваюсь к звукам, напоминающим то тихое звяканье, когда чашку ставят на блюдце, — и в главную дверь, предварительно постучав, входит Вера с круглым подносом. На подносе расставлены две чашки с (упоительный запах!) свежезаваренным эспрессо, сахарница и прочая атрибутика.

— Спасибо, Вера, — благодарит Лебедев и указывает ей на переговорный стол.

— Пожалуйста. — Вера, ловко расставив чашки, исчезает за дверью.

— Угощайся, — Ромка кивает на кофе.

— А какая твоя? — Я разглядываю стандартные белые чашки родом из «ИКЕА».

— Бери любую, не ошибёшься.

Следующие пять минут проходят в относительном спокойствии и тишине, изредка нарушаемой хрустом Берлинского печенья, которое наворачивает Лебедев.

— Почему не берешь? — съев одно, он закидывает ногу за ногу и аккуратно вытирает пальцы бумажной салфеткой.

— Спасибо, я не хочу, — вру я.

— А зефир в шоколаде будешь? Могу сходить вниз, в кафе.

— Спасибо, не надо. — В этот раз я лгу уже чисто из вредности.

— Хорошо, как скажешь, — Лебедев прикрывает коробку с печеньем, но оставляет ее стоять на столе, видимо, в качестве приглашения. Затем он встает и переходит к шкафу, расположенному за его рабочим креслом. Я машинально собираю пустые чашки на поднос. Лебедев, порывшись в шкафу, вытягивает две толстых папки. Прижимает одну к груди, кладет на нее другую, и со всем эти добром возвращается ко мне.

— Смотри, — он с легким стуком кладет папки на стол. — Здесь и здесь, — он поочередно прихлопывает папки ладонью, и из-под манжеты его рубашки показывается кромка трогательного красно-зеленого браслета, связанного явно детскими руками. — Не обращай внимания, это мне Юлька сделала, — поймав мой взгляд, Лебедев чуть смущенно и быстро поправляет манжету, убирая браслет под нее. — Так вот, здесь лежат акции, о которых я тебе говорил. Сознаюсь, я их все перебрал, и те акции, что показались мне прибыльными, я пометил в синюю папку. А в черной — те, что, на мой взгляд, представляют собой полную лажу. Но я все равно попрошу тебя посмотреть их все, потому что я мог ошибиться.

— Будет дурака-то валять, — я неторопливо откидываюсь на спинку стула. — Ром, ты же математик от Бога. Или ты решил, что мне в голову не придет, что ты можешь без меня легко разобраться с этими акциями?

Вот он, заветный вкус победы, сладкий, как глазурь на Берлинском печенье — то, ради чего я, собственно говоря, и согласилась приехать в «Останкино», чтобы вот так, легко и просто, дать понять Лебедеву, что водить меня за нос не надо.

— Диана, может, я и математик от Бога, — опираясь на спинку стула, совершенно по-деловому режет мне Ромка, — но я никогда не работал с акциями так, как, по всей видимости, работаешь с ними ты. И у меня нет того источника информации, которым ты пользуешься. И мне пока хватает мозгов, чтобы понять: я не проведу аналитику по всем параметрам так быстро и качественно, как ты это сделаешь. Я и так с этими акциями кучу времени потерял. И мне проще заплатить тебе, чем…

— Так, стоп, стоп, стоп. Что значит, заплатить? — покачиваясь на стуле, насмешливо перебиваю я, хотя, если честно, его замечание о моем опыте мне польстило.

— Заплатить — это компенсировать тебе затраты за участие в данном мероприятии, — устало поясняет Лебедев, словно такие «мероприятия» у нас с ним происходят каждый день.

— Ром, вот скажи мне честно, а что, сразу было не ясно, что сумму в сто тысяч евро я сняла с потолка, потому что денег я с тебя в принципе не возьму? — Я смотрю на него, он молчит. — И чем терпеть меня и наши пререкания… — я вздыхаю, не найдя нужных слов. — В общем, тебе не проще было нанять хорошую брокерскую контору, заплатить ей разумную сумму и без меня разобраться с этими акциями?

— Нет, не проще, — упирается Лебедев.

— Мм? — Я поднимаю вверх левую бровь. — А — почему?

— Потому что — и ты прекрасно знаешь об этом! — несмотря на все контракты, обязательные условия по защите конфиденциальной информации и прочую рекламную ерунду, которую тебе обещают, тебе никто не даст стопроцентной гарантии, что эти данные не уйдут к Игорю или к конкурентам.

— А, ну да. Зато если я подпишу с тобой договор, то я буду приклеена к тебе до конца недели. Так? — добиваю его я, и в комнате разливается первозданная тишина.

— Хорошо, предположим, именно этого я и добиваюсь. А что в этом плохого? — Лебедев отодвигает стул и садится напротив меня. Поставив локти на стол, он складывает пальцы в замок, прислоняет его ко рту и глядит на меня.

— Ничего, — помолчав, говорю, — а мне, по-твоему, это нужно?

— Ты за что-то обижена на меня?

«Какой же ты проницательный!» Но вместо того, чтобы ответить: «Да», отрицательно мотаю головой:

— Нет.

— Тогда что тебе нужно? Я, конечно, не фея, но я хочу хоть как-то компенсировать тебе неудобства, связанные с приездом в «Останкино».

«Всё. Когда-то мне было нужно от тебя всё: любовь, рассветы, закаты. А сейчас я даже начинаю считать, что лучше бы мы тогда вообще не встретились у детского сада. Потому что моей жизни опять угрожает вылететь в ту же трубу, в которую ты отправил ее семь лет назад».

— Перестань выкручивать мне руки, — говорю я вслух.

— Когда это я их тебе выкручивал? — Лебедев с удивленным видом отрывает замок из пальцев ото рта.

— Не надо, ты прекрасно знаешь, о чем я говорю! — Вот теперь я злюсь.

— Всё, всё. Хорошо, хорошо. Ты права, я не прав, только давай не будем ругаться! — И Лебедев в жесте «сдаюсь» поднимает вверх руки, после чего встает из-за стола и возвращается к своему креслу.

— Вот и отлично, — бормочу я и, рывком придвинув к столу стул, тяну к себе папки с акциями. Очень хочется еще кофе, но совершенно не хочется просить об этом Лебедева. Тем временем сам Лебедев усаживается за свой ноутбук, щелкает мышкой, открывая на компьютере «окна», затем начинает что-то печатать, и я понимаю, что он наконец-то оставил меня в покое. И мне становится стыдно. Нет, действительно, с акциями он сам, без меня быстро не разберется. При этом он изо всех сил пытался расшаркиваться передо мной, а я набросилась на него, захлебываясь вспышками злости. Пытаясь победить муки совести (он хотел, как лучше, а я, а я, а я…) поднимаю белую крышку своего «Хьюлетта», вхожу в базу данных Московской биржи, но сознание все-таки гложет чувство вины и понимание, что я была несправедлива к нему.

— Ром, извини, — на пятой секунде молчания все-таки выдавливаю из себя я. — Честно, я не хотела.

— Извиню, если ты обедать со мной пойдешь, — не отрываясь от монитора, произносит Лебедев.

— Хорошо, я подумаю.

— Плюс завтра поедешь на мне в «Останкино». — Он, поглядывая в монитор, принимается снова что-то печатать.

— Минус обед.

— Тогда сделка не состоялась, — он пожимает плечами.

— Ну и не надо! — Пообещав себе больше никогда в жизни не связываться с этим мастером словесного покера, я ныряю в свой ноутбук.

Ромка, помедлив, подпирает щеку рукой.

— Слушай, Рыжакова, — задумчиво начинает он, — а тебе не кажется, что мы с тобой третий день ругаемся, как супруги со стажем?

Но если он хотел пошутить, то его шутка не удалась, и мое сердце отзывается на нее болезненным всхлипом. От моей ответной резкости Лебедева спасает только новый стук в дверь и новый выход Веры.

— Роман Владимирович, — с извинением поглядывая на меня, произносит она, — прошу прощения, но к вам Абгарян просится. Говорит, вы на полдесятого встречу ему назначили.

Лебедев машинально бросает взгляд на часы:

— А, да, точно. Было.

— Хорошо, тогда я его сейчас позову. Может быть, еще кофе? — А этот вопрос, судя по взгляду Веры, задан уже мне.

— Спасибо, мы не откажемся, — довольно быстро встревает Лебедев, не дав мне ответить: «Спасибо, нет». Вера кивает, прихватывает поднос с пустыми чашками и выходит из кабинета, а в кабинете появляется тот самый молодой человек, который похож на Мартиросяна.

— Садись, Дима, — Лебедев дружелюбно указывает ему подбородком на «островок» у стола. — Ну, на что жалуешься?

Ухмыльнувшись, Дима-Мартиросян моментально усаживается на стул, лицом к Лебедеву, спиной ко мне и начинает вполголоса что-то быстро ему рассказывать, а до меня долетают отдельные фразы: «сюжет поехал» и «потому что сроки опять поплыли». Стараясь не прислушиваться к тому, что меня не касается, открываю «синюю» папку. Открепив прозрачный файл с первым пакетом акций, быстро перебираю их и испытываю легкое удовлетворение от осознания того факта, что Лебедев здесь все-таки ошибся. Акции этой фирмы уже полгода, как не котируются на высоких торгах. Хотя с первого взгляда разобраться в этом не специалисту, действительно, было бы сложно. И я роюсь в своем рюкзаке, достаю пачку с разноцветными стикерами и, приклеив красный на файл с этими акциями, распаковываю второй файл. А вот здесь Лебедев прав: драгметаллы в цене, хотя эту компанию я бы все же проверила. Наклеиваю на файл зеленый стикер, но рисую на нем знак вопроса.

— Диана, я ненадолго выйду, — отвлекает меня голос Ромки.

— Да, конечно, Ром, иди, — чисто на автомате отвечаю я, поднимая от папки голову. абгарян-Мартиросян бросает на меня заинтересованный взгляд. Лебедев поглядев на меня, тихо хмыкает, поднимается, и мужчины выходят из кабинета.

За время отсутствия Лебедева Вера успевает принести мне еще две чашки кофе, я — стащить из коробки Лебедева облитое глазурью печенье, прогнать компанию с драгметаллами через свою сотрудницу Лену, получить ее «они точно норм., связаны с ОАО «РусЗолото», переклеить стикер на папке (теперь просто зеленый), перебрать акции еще одной фирмы и выяснить одну интересную вещь.

В файле — акции некоего ОАО «ЛЕВС». Эта компания, а вернее, развитой оборонный концерн, примерно два года назад была преобразована из закрытого акционерного общества в открытое, после чего пустила акции в открытую продажу, а три месяца назад скромно объявила о диверсификации своего производства, и цена на ее привилегированные акции упала ровно втрое. «А вот и первый настоящий прокол», — думаю я, наклеивая красный стикер. Хотя основной вопрос здесь все-таки заключается в том, знал ли Игорь Борисович Соловьев о планах диверсификации этого концерна? И если знал, то тогда это чистой воды махинация. Задумавшись о том, каким образом Лебедев будет убивать Соловьева, если окажется, что тот вел нечистую игру, слышу звук открываемой двери и поднимаю голову. На пороге в расстегнутом пиджаке стоит Ромка.

— Как дела? — помедлив, интересуется он.

— Неплохо. Тебе рассказать, что я уже успела выяснить?

— Ага, сейчас, — рассеянно кивнув, он переступает порог, плотно, до щелчка, закрывает за собой дверь, проходит в комнату и почему-то останавливается у меня за спиной. И я вздрагиваю, почувствовав на плече его теплую руку».

2

Роман

«Все те же взгляды, та же игра в войну и поза вечной отличницы…» Я смотрю на нее. «Скажи мне, душа моя, за что ты теперь раз за разом пытаешься бить меня? Мосты существуют, чтобы сближаться. Реки, чтобы вымывать нас чистыми на берега, где, кажется, уже все хорошо. Смерчи и ураганы — чтоб выносить сор и грязь из души. В нашем же случае мы с тобой точно каждый раз умираем в прямом эфире. Моя подача — и твой укол. Мой укол — твой удар. Зачем это все, Диана? Когда-то мы просто были вместе, и нам было с тобой хорошо. «Это была сильнейшая эмоциональная связь», — так я рассказывал о нас матери. «Она красива, умна, раскована, мне с ней интересно, у нее прекрасный вкус, и я женюсь на ней», — говорил я о тебе друзьям.

Два месяца пролетели как сказка.

Когда ты освоилась, мы изнасиловали все места, подходящие для занятий любовью. И как я любил тебя, я, кажется, не любил ни одну. Прогулки по парку, объятия в парках и поцелуи на улицах. Твоя рука в моей руке, твои ресницы, запорошенные снежинками, и твой чуть охрипший от смущения голос, когда ты просила: «Давай вернёмся домой». Домой означало «ко мне». И я был счастлив. Я точно знал: ты — лучшее, что случилось в моей жизни. Постель, шутки, закаты. Долгие задушевные разговоры взахлеб, откровенно и по душам. И мое, неизменное: «Когда ты познакомишь меня со своими родителями?», пока я не услышал:

— Ром, мой папа сейчас плохо себя чувствует, а мама… — вздохнула ты, не договаривая, но я уже понял, что твоей матери сейчас просто не до гостей.

К концу декабря твой отец вроде идет на поправку, и мы начинаем планировать, как встретим наш первый Новый год. Карамельные отношения — из тех, что никогда не бывает.

— Куда ты хочешь поехать? — Я стою за твоей спиной, поглаживая твои волосы, и из-за твоего обнаженного плеча рассматриваю глянцевый журнал, который листаешь ты.

— Мне все равно, лишь бы с тобой, — ты смеешься, закидывая назад голову, чтобы видеть мое лицо.

И никогда никаких ссор. Впрочем, была одна, которую ты закатила мне на пустом месте. Смешная детская ревность к холодной брюнетке Ремизовой, которая сейчас слишком напоминает мне меня, настоящего.

— Она постоянно глядит на тебя! Дай ей понять, что у нас с тобой отношения, — запальчиво требуешь ты, и это ревность, впервые высказанная тобой вслух. А я согласен на все, потому что ты ослепительна в своем чувстве маленькой собственницы. Господи, как я смотрел на тебя! Я видел одну тебя…

— Хорошо, не переживай, я с ней поговорю, — искренне обещаю я, но разговаривать с ней мне не пришлось. После Новогодних каникул Ремизова перевелась в другой институт, кажется, в РГГУ, и мы с ней больше не пересекались.

Вот ты в первый раз остаешься у меня ночевать. Вот мы встречаемся почти каждый день и проводим вместе почти все выходные. Не знаю, что ты каждый раз рассказывала своим родителям, но к концу января мы практически не расставались. Вот на твое день рождения я в первый раз дарю тебе белые розы. Вот я впервые ловлю себя на том, что, кажется, знаю все твои вкусы, пристрастия и привычки. Ты в свою очередь ухитряешься без примерки подобрать мне любую вещь, и она четко мне по размеру. Что это было? Отношения, которых никогда не бывает, или первое чувство семьи? Как позже выяснится, это нас и погубит…

Мы были слишком молоды, чтобы понять: мы сближались настолько быстро, что нам просто не хватило бы топлива, чтобы вырулить из первой по-настоящему крупной ссоры. Но все это будет после, потом… Как будет и то, что ты выйдешь замуж, а я, прячась от одиночества, женюсь на Лизе. а пока мы все еще вместе. Не подозревая о том, что нас ждет, мы встречаем Новый год в шумной и дружной компании, состоящей преимущественно из моих друзей. Затем возникает наш разговор о том, что ты боишься беременности.

— Рома, прости, но я одна схожу в женскую консультацию.

Вот она, первая царапина, как намек на то, что все очень скоро изменится. А потом наступит февраль, и будет другой разговор, который я запомнил почти до мелочей. И знаешь, душа моя, я бы очень хотел забыть его, но… Но как тогда ты узнаешь о том, что ТЫ мне сделала?

«— Скажи, — мобильный прыгал в моей руке, — ты собралась за него замуж?

— За кого? — испуганный и жалкий голос Дианы.

— Мне что, фамилию произнести? — на грани истерики требую я.

— Кто… кто тебе это сказал?

«Тот, с которым ты, как выяснилось, заключила пари на меня».

— Диана, какая разница? — я повышаю голос. — Ты дала слово Панкову? Да или нет?

— Я… я… Рома, пожалуйста! Просто, я… понимаешь, я… — Она замолкает и ищет слова. Но я не в том состоянии, чтобы услышать от нее очередную ложь. Теперь мне нужна только правда, и я взвинчиваю голос на тон:

— Так нет или да?!

— Ром, Рома… — У нее умоляющий голос, но краем сознания я уже понимаю, что я сейчас услышу.

— Диана, да или нет?

— Ром, я…

— Нет или да?! — кричу я в трубку. И слышу ее короткий выдох:

— Да, но…

— Прощай.

Я бью на отбой. Короткие гудки, моментально разводящие нас на два диаметрально-противоположных мира. Вонзив ногти в ладони, я шепчу одними губами: «Предала, предала… За что?» Я машинально кружу по комнате, пиная мебель, попадавшуюся мне на пути. Я не хочу ее слышать и знать. В этот момент я вообще её ненавижу. Девушка, моя девушка, сумевшая одним этим поступком мне объяснить: «Малыш, я та еще сука». Диана перезванивает, но я не беру трубку. Спустя минуту приходит ее сообщение в Фейсбук: «Рома, пожалуйста, я все объясню! Пожалуйста! Пожалуйста‼!» Но я молчу. Я сочиняю свой ответ ей. Я раз двадцать набираю его в голове и стираю написанное, пока, наконец, у меня не рождается.

«А знаешь, ты все такая же, — быстро, взахлеб печатаю я. — Но прежде чем предавать других, мы предаем себя. Я больше не хочу тебя знать».

И все. Разрыв. Пустота. Жизнь рябит и плавится. Диана пытается мне звонить, но я извлекаю из телефона сим-карту. Она пытается мне писать, но я заношу ее в черный список. Она меня предала. Пари… Да, это было подло, но видит Бог, я бы ей это простил (хотя и дал бы ей по мозгам). Но она собралась замуж. А это значит, что все это время у меня за спиной развивался ее параллельный роман с Панковым. А я был глупцом и слепцом. И мне становятся понятны ее периодические отлучки, ее поход с друзьями к нему на день рождения («Ром, я правда хочу сходить»), его букет из алых роз на день рождения ей («Ром, умоляю, не обижайся, но я правда не могу его выбросить») и её постоянное нежелание знакомить меня со своими родителями.

И я забиваю на нее.

Хватает меня ровно на сутки.

Одумавшись, на следующий день (это воскресенье) я уже сам пытаюсь дозвониться до нее, но ее мобильный отключен. И я слышу раз за разом выворачивающее мне мозги и внутренности: «Абонент недоступен». И я срываюсь. Борясь с нарастающим пульсом, я несусь к ее дому. Остановка метро, выход к МАДИ, потом, бегом, по заснеженной улице Черняховского — и я, задыхаясь, стою у ее выходной двери. Кнопка звонка. Нажатие, еще одно, а потом бесконечная трель. Я звоню в дверь без передышки. Тишина. Пульс барабанит в висках, а я барабаню в закрытую дверь. Минут через десять бесплодных попыток достучаться и дозвониться, я вываливаюсь на улицу, смотрю в ее темные окна, опять звоню на ее отключенный телефон, возвращаюсь на тот же этаж и бессильно сползаю вниз по обивке ее двери. Я сижу на корточках и бездумно смотрю в потолок. «Я буду ждать тебя…» И я жду ее до тех пор, пока соседка с верхней площадки не выходит в третий раз за последний час вынести мусор, с каждым разом разглядывая меня все подозрительнее и подозрительнее.

— Молодой человек, — наконец, не выдерживает она, — вам что, плохо? Что вы тут сидите?

Да, мне плохо. Очень. Тело в ломке, какой она, наверное, бывает только у наркозависимых.

— Что вы сидите здесь, а? — соседка, напуганная моим молчанием, повышает голос до визга.

— Я жду, — шепчу я.

— Кого?

— Девушку, — зачем-то вяло указываю на цифры, на обивке двери, — ту, что живет в этой квартире.

— А-а… А вы ей кто? — соседка вглядывается в меня. — Я вас тут не видела.

— Я? — Я откидываюсь затылком к двери и прикрываю глаза. «Хотел бы я знать, кто я теперь для нее…» — Ее друг, из института, — бормочу я нелепо.

— Из института? Из Плехановского, что ли? — оживляется женщина.

Разговаривать мне не хочется, но я киваю. Мне хочется, как тому наркоману, вдохнуть запах девчонки, без которой я — никто, почувствовать прикосновение ее руки и услышать ее тихий голос. Или — ее любой голос. Например, искренне обещающий мне: «Поверь, все еще будет хорошо». Или пусть даже с ноткой истерики: «Пошел ты к черту, Р-рома!» Или говорящий мне самое глупое: «Прости, это просто была нелепая шутка».

Впрочем, я бы поверил ей, даже если бы она мне сказала, что это был дурной сон.

Только я вот никак не проснусь…

— Она в больнице, — внезапно произносит соседка.

— В какой? Почему? Когда ее увезли? Что с ней? — Сыпля вопросами, я делаю попытку подняться на ноги, но колени дрожат, и, кажется, ноги сейчас пойдут юзом, если я только услышу в ответ: «Диана пыталась наложить на себя руки».

«Из-за меня… Но если ты умерла, то мне лучше сразу под поезд в метро».

От страха за нее меня начинает трясти. Покрываюсь испариной, судорожно сглатываю.

— Ой, а я не знаю, — с любопытством вглядываясь в меня, сообщает соседка. — Но Наталья… Наталья Николаевна, это ее мать, — машинально поясняет она, — так вот, Наталья мне сказала, что Диану снова грипп этот проклятый скосил. Хотя сама Наталья-то сидит у нее… Вон, вчера апельсины ей повезла. Я сама краем глаз видела.

— Понятно.

«Жива!» И я поднимаюсь на ноги, думая о том, что мне все-таки нужно поговорить с ее отцом и матерью.

— А где сейчас ее родители, вы случайно не знаете? — Я смотрю на закрытую дверь.

— Ну, Лешка-то этот ее точно с ней, — ни к селу, ни к городу добавляет соседка, а меня обливает жаром и снова начинает трясти. — А вот Наталья… Муж ее, ну, то есть отец Дианки, совсем плох. Уж не знаю, что у них там вчера приключилось, но его «скорая» увезла. Так что теперь Наталье придется из больницы в больницу мотаться, — соседка сочувственно цокает языком.

— Ясно. — Медленно отлипаю от обивки двери.

«Простите меня, если можете…» Но я все же надеюсь, что приступ ее отца не был связан с нашим разрывом с Дианой. Но больше мне делать здесь нечего. Я должен узнать, в какой больнице она лежит. Я должен с ней поговорить. Я должен попытаться ее образумить. И я прощаюсь и иду к лестнице.

— А что передаться-то им, когда вернутся? — соседка свешивается на перилах.

Но я делаю вид, что я не слышу ее, машу ей рукой и сбегаю по лестнице вниз. В тот день я снова звоню Диане до бесконечности, пока трубку на том конце не снимают.

— Диана?! — меня разом накрывают эмоции.

— Нет, — скупо и холодно произносит какая-то женщина на том конце линии.

— Добрый день, простите, а можно Диану? — Я так тороплюсь, что глотаю слова и фразы. Я даже забываю спросить, а кто эта женщина?

— Простите, а вы кто? — сухо интересуется она в свой черед.

— Рома, Роман Лебедев, я из Плехановского, я…

— Диана болеет. Позвоните ей позже, когда она выздоровеет.

— Хорошо, конечно. Простите, а в какой клинике она лежит?

— Извините, но я все уже объяснила декану вашего института.

Тут до меня доходит, что это, видимо, ее мать.

— И я… Наталья Николаевна, я могу узнать у него адрес клиники со ссылкой на вас?

— Нет, не можете, — отрезает она. — Я попросила вашего декана, чтобы Диану сейчас не трогали.

— Но…

— Всего хорошего, молодой человек, — ее мать вешает трубку, а я остаюсь тонуть в коротких гудках, безнадежный и обезличенный для нее незнакомец.

Потом я принимаюсь обзванивать подруг Дианы, ее друзей и знакомых. Никто не знает (или не говорит мне), в какой она больнице. Последними в моем списке идут Панков и шатенка Ремизова. Но Панков просто не берет трубку, и я набираю Лизе — той самой Лизе, которая очень скоро станет моей женой.

— Лиза, — я ерошу волосы, — привет, это Роман Лебедев. Ты случайно не знаешь…

— Я вас узнала, — с непонятной мне радостью в голосе перебивает она меня.

— Послушай, — я морщусь, — ты не знаешь, в какой больнице лежит Рыжакова?

— Нет, не знаю. Но если узнаю, то… мне вам сообщить? — Она делает еще и непонятную мне паузу, точно сомневается в том, что мне это надо.

— Да, пожалуйста! Я тебя очень прошу.

— Роман Владимирович, — она осекается и вдруг: — Понимаете, я… Я вас люблю.

— Что? — Я сначала даже не понял, о чем она говорит.

— Я вас правда люблю. Я давно вас люблю. Но хотя вы никогда не обращали на меня внимания, я все равно хочу вам сказать, что я буду вас ждать. И дело не в учебе. Вы же сами видите, я изменилась, — частит она. — Я даже очки сняла, — она смущенно смеется, поняв, что сморозила глупость, и потом снова, взахлеб: — Но я правда стала другой. Совсем другой. Я хочу вам понравиться. И я…

— Извини, — не дослушав ее, я вешаю трубку.

В понедельник я иду в деканат, но там все так же глухо.

— Наталья Николаевна просила не беспокоить ее дочь, — спокойно произносит декан, глядя на меня мудрыми, выцветшими от старости глазами.

— И насколько затянется отсутствие Рыжаковой? — Я приваливаюсь к стене, завожу назад руки.

— Ну, — он неопределенно пожимает плечами, — я думаю, что примерно на месяц.

— Она многое пропустит, — упавшим голосом бормочу я и перевожу взгляд за окно, за которым вперемешку с ледяным дождем сыплет крупным февральским снегом.

Мне очень холодно.

— Ничего страшного, она все догонит… Так, если у тебя ко мне все, то извини, но у меня дела, — декан поднимается из-за стола, показывая, что наша встреча закончена.

Потом я просто жду Диану. Я жду ее очень долго. Я жду ее почти месяц. Все это время ни она, ни Панков не показываются в Плехановском. И я, решив, что причина ее отсутствия все же во мне, прошу отдать ее группу другому преподавателю. За это Пирогова устраивает мне скандал («С ума сошел? В начале семестра, когда нет замены? Я же за тебя ректору своей головой поручилась!»), но я непреклонен, и мы с Пироговой расходимся, как позже выяснится, навсегда. а еще через неделю я сталкиваюсь с Дианой на входе.

Бледная, похудевшая, но ее глаза сияют от счастья, когда она делает шаг ко мне и робко произносит:

— Привет. а я стою и медленно умираю. И если у меня еще оставались надежды и сомнения на ее счет, то ее обручальное кольцо объяснило мне всё…

После этого я забиваю на аспирантуру и проваливаюсь в никуда, лишь бы не видеть «их» (так я теперь называю Диану и Панкова), и через месяц нахожу себя в беспросветной тоске, бессонных ночах, в боли в желудке от пьянства и душном запахе череды так похожих и не похожих на нее девушек. Я вымотался до предела в безнадежном и вечном поиске (не она!) и отчаянном одиночестве. И я собираю себя по атомам, а потом звоню Лизе и впервые приглашаю ее на свидание, уцепившись за сказанное ею «я вас люблю», как за протянутую руку помощи. Лиза (да, я тогда не ошибся) была исполнительна просто до тошноты, копируя жесты, мейкап, платья и даже длинную стрижку Дианы, хотя я никогда не рассказывал ей о своих отношениях с Рыжаковой. Впрочем, эта исполнительность очень скоро исправится, а потом случится беременность Лизы, которую ни один из нас не планировал. И будет моя попытка создать семью и стать хорошим отцом, и если не хорошим, то хотя бы не самым плохим мужем. Но то, что развело нас с Дианой и фактически убило меня, вряд ли сделало меня лучше или сильнее…»

«Но больше я не позволю тебе снова проделать это, душа моя, — думаю я, разглядывая ее золотистые волосы и напряженные плечи. — Ты каждый раз закрываешься от меня в новой попытке сбежать, но я больше не дам тебе это сделать. Хотя бы потому, что я — вот так! — не хочу. А хочу я всего лишь пару простых вещей: например, жить и чувствовать рядом с собой женщину, которую я просто любил, и мне было с ней хорошо. Любил? Я все-таки это сказал? Ну что ж, давай считать, что так оно и есть, потому что я больше не буду искать определения нашим чувствам, прошлому, как не буду снова вытаптывать аллею своей памяти, четвертуя себя шагами от нашего первого сентября до нашего разрыва в том чудовищном феврале. Я больше не хочу вспоминать, что было с нами семь лет назад. Я хочу помнить только то, что будет с нами сейчас, сегодня, завтра. И хотя я пока что не представляю себе, куда это всё нас приведет, мне пока вполне достаточно знать, что ты вернешься ко мне. Только поверь мне, Диана. Просто поверь».

И я осторожно тяну ее на себя».

3

Диана

«Я запрокидываю назад голову, собираясь спросить у него, зачем он опять меня трогает, хотя я русским языком просила его этого не делать, но в дверь его кабинета снова стучат, и низкий женский голос (не Верин, точно!) спрашивает:

— Роман Владимирович, можно?

— Господи, ни минуты покоя, — бормочет Ромка, нехотя убирает ладонь с моего плеча, делает шаг в сторону — и, уже громко: — Да!

Я разворачиваюсь к входной двери. Дверь открывается, и порог кабинета переступает светловолосая девушка примерно моего роста и возраста. И я машинально подбираюсь на стуле, поняв, что передо мной находится человек совсем другого уровня, нежели веселая Рита, осторожная Вероника, которых мы встретили в коридоре, или же простоватая Людмила из детского сада, а… В общем, не знаю, как это объяснить, но есть такая редкая категория женщин, которые выделяются из общей массы при любых обстоятельствах, но, какой бы образ они себе не выбрали, они всегда смотрятся в нем естественно и благородно.

Девушка, вошедшая в кабинет, как раз представляет собой этот тип. И дело даже не в том, что она красива (а она правда красива), а в том, что держится она так, что сразу видно: она давно привыкла к тому впечатлению, которое производит на окружающих. Чувство собственного достоинства и сдержанная линия поведения. «Ну да, я такая. Да. Ну и что?» — словно спрашивает ее спокойный и чуть ироничный взгляд, пока я украдкой рассматриваю ее, узнав в ней еще и ведущую одного из популярных ток-шоу на нашем телевидении. И я даже помню, как зовут эту девушку: Саша. Плюс у нее труднопроизносимая эстонская фамилия с двумя характерными «а»: Аасмяэ. Отличная фигура, необычное, запоминающееся лицо и стальные глаза того потрясающего разреза, который напоминает кошачий разрез глаз Анджелины Джоли. При этом на девушке строгий темно-синий брючный костюм, крой которых так любит моя сослуживица Ира Смолина. Но если на Ире подобные вещи смотрятся грубо и, в общем-то, по-мужски, то эта Саша выглядит в узких брюках и двубортном пиджаке необычно и стильно.

— Да, Саша, что ты хотела? — между тем устало произносит Лебедев и, сунув руки в карманы брюк, прислоняется бедром к своему столу-«островку». Но каким бы тоном он сейчас не разговаривал с ней, как бы себя с ней не вел, и как бы отстраненно не глядел на нее, мне хватает и доли секунды, чтобы заметить, как в его глазах промелькнул тот характерный интерес, с которым мужчина смотрит на женщину, если….

«Она ему нравится!» — моментально выстреливает мое создание, и я покрываюсь чешуей и иголками.

— Роман Владимирович… Извините, — посмотрев на меня, кивает мне Саша, отворачивается и прикрывает за собой дверь. А я начинаю тонуть в зеленой тоске и ревности, услышав в её хорошо поставленном голосе ту особенную сексуальную хрипотцу, которая нравится всем мужчинам без исключения. — Я к вам на минуту, — продолжает Аасмяэ и, закрыв дверь, направляется к Лебедеву. Ее высокие каблуки гулко постукивают по светлому ламинату пола. — Извините, что я вас отвлекаю, но я приглашение вам принесла. То самое, но на два лица. И я очень надеюсь, что вы к нам придёте. — Она улыбается ослепительной белозубой улыбкой.

«Интересно, куда и с кем? Впрочем, пусть идет, мне-то какая разница?» — опомнившись, уговариваю я себя, но… Все равно неприятно. И очень обидно.

— Спасибо, Саш, я постараюсь прийти… не один. — В глазах у Лебедева появляется непонятное мне загадочное выражение. Оторвавшись от стола, он подходит к Саше и протягивает руку. И только тут я замечаю, что в пальцах у самой Саши зажат длинный белый прямоугольный конверт, украшенный характерными завитушками, которыми снабжают приглашения на торжества, дни рождения, юбилеи и свадьбы.

«Приглашение. Она куда-то его приглашает, и он туда пойдет. Не один», — уж совсем расстроенно думаю я. Спохватившись, отрываю взгляд от конверта и зарываюсь в папке с акциями. Правда, теперь к моей ревности примешивается еще и тоска от понимания, что Лебедев с его «правильным» обаянием вряд ли прожил монахом все годы после развода с Лизой.

— Отлично, мы будем очень вас ждать, — тем временем благодарит его Саша.

— Спасибо за приглашение, — повторяет Лебедев, и Саша, с легкой улыбкой кивнув ему, прощается и выходит.

Когда дверь за ней закрывается, Лебедев откладывает конверт на стол и задумчиво глядит на меня. Боясь, что в его глазах я сейчас выгляжу, как обиженный ребенок, надувшийся непонятно на что, я отодвигаю папку и встаю. Допивая из чашки остывший кофе, принимаюсь неторопливо расхаживать по его кабинету туда-сюда, делая вид, что я разминаюсь, и попутно разглядываю интерьер его офиса.

— Ром, а он ходит? — помолчав, указываю чашкой на метрового робота, пытаясь понять, от чего питается эта игрушка? От сети?

— Ходит, ходит. — Лебедев, вздохнув, отрывается от стола и направляется ко мне. Я наклоняюсь, чтобы поставить пустую чашку на стол, он пытается перехватить мою руку. Удивленно посмотрев на него, пристраиваю на столешницу чашку.

— Диана… — он морщится.

— Мы по-моему договаривались насчет рук, нет? — Я отворачиваюсь и делаю шаг к роботу, но Лебедев снова подходит ко мне и становится позади меня, почти вплотную ко мне. Но лучше бы он этого не делал сейчас, потому что вместо того, чтобы выстрелить в него очередной колкой фразой, я чувствую, как у меня перехватывает горло. Почти забытое ощущение тепла его тела — оно такое же, как и тогда, когда мы с ним были невероятно близки.

— Диана? — тихо повторяет он.

— Она тебе нравится, — все-таки выстреливаю я и прикусываю нижнюю губу.

— Кто? — он осторожно обнимает меня за предплечья.

— Я же просила! — Я дергаю плечом, стряхивая его руку. — Эта Саша, — уж совсем убитым тоном поясняю я и киваю на дверь.

— Аасмяэ? — удивляется он. — Да, нравится. Она талантливая журналистка и красивая женщина. Ну и что?

— Да ничего, — продолжая разглядывать робота, непроизвольно обхватываю себя руками.

— Диана, — Лебедев тяжко вздыхает, — через неделю наша Саша Аасмяэ счастливо выходит замуж. А еще через две недели она уходит от нас на другой канал. Я ей сам рекомендацию дал. А сегодня на совещании заявление ей подписал.

— Да? А когда и кому это мешало? — невесело усмехаюсь я, вспомнив, как я, будучи замужем, бегала к его дому, пока не увидела его вместе с Лизой. И только тогда мои иллюзии на его счет закончились.

— Мне. Это мешало мне. К тому же, — Лебедев неожиданно хмыкает, — если честно, то я никогда ей не нравился.

— Кто, ты? — Я оглядываюсь. — Ром, я тебя умоляю! Поверь, она не чает в тебе души. — («Как и ты в ней, видимо.») — Ладно, всё. — Сообразив, что я только что все-таки себя выдала, я несколько театрально прищуриваюсь и деловито киваю на стол, где лежат его папки. — Давай лучше вернемся к нашим баранам. Пока тебя не было, я обнаружила одну интересную вещь. ООО «ЛЕВС», знаешь ли…

— Помнишь, я рассказывал тебе, что мне здесь дали кличку Кащей? — не дослушав, перебивает меня Лебедев, причем в глазах у него появляются смешливые огоньки.

— Помню. Ну и что? — Я завожу руки назад и прислоняюсь спиной к стене.

— А это Саша меня так назвала. А ты говоришь, я ей нравлюсь, — и Лебедев не менее театрально склоняет вниз голову и горестно трясет ею, точно опечален этим по гроб жизни.

— Ах, это она тебя так назвала? — Я кривлю губы в улыбке. — Ром, не переживай. На самом деле, сама Саша так давно не считает.

Мы стоим напротив друг друга. Я смотрю в его бледно-голубые глаза с искрами неотразимого смеха. Обаяние, его проклятое мужское обаяние. «Господи, сколько женщин тебя любили так, как я?» — думаю я, и к горлу опять подступают слезы.

Ну почему я постоянно становлюсь с ним плаксой и истеричкой? Ведь за последние шесть лет я плакала только на похоронах папы. Ну и еще три дня назад. Причем, снова из-за него.

— Думаешь, не считает? — Лебедев кладет мне ладони на талию и тянет меня к себе.

— Я же простила не трогать меня! — вскрикиваю я. Спохватившись, кошусь на дверь: вдруг Вера услышит? — Да, я так думаю, — понизив голос на тон, в попытке его оттолкнуть, упираюсь руками в его грудную клетку. Лебедев наклоняется ниже, заглядывая мне в лицо. Я рассматриваю его внимательные глаза, узкие ровные брови, переносицу, крылья тонкого носа. В этот момент он задерживает дыхание, и я, смутившись, отворачиваюсь и принимаюсь разглядывать чашку на столе, машинально теребя лацканы его пиджака. Не знаю, что нужно говорить в таких случаях. Не знаю, надо ли в таких случаях вообще говорить. Ощущение кролика, застывшего ночью на обочине всего в паре метров от фар несущегося на него автомобиля. Одно движение, и кролик сорвется, чтобы спрятаться за деревьями. Но все же что-то заставляет его стоять и по-прежнему ждать чего-то. У меня екает сердце. Невозможное чувство, похожее на бездумное желание отдаться мужчине, который когда-то был для тебя абсолютно всем.

В этот момент Лебедев наклоняет голову, и наше дыхание смешивается. Мои губы приоткрываются, по кончику языку скользит холодок, по спине прокатывается волна мурашек, как предвкушение неизбежного, и я понимаю, что он сейчас поцелует меня. Но он всего лишь откидывает со лба мои волосы и мягко касается губами моей щеки. Медленные поцелуи и острейшие ощущения, которые неторопливо разливаются по всему телу и подчиняют себе каждый мой нерв.

— Ро… — у меня даже нет сил выговорить его имя.

В этот момент он ловит мои губы своими. Задохнувшись, я непроизвольно всхлипываю, и тело затапливает туман. Я закрываю глаза и проваливаюсь в густые чернила. Ничего, кроме глубокого и прерывистого дыхания, звуков поцелуев и прикосновения его губ. Обернувшись на закрытую дверь, Лебедев подтягивает меня ближе, присаживается на край переговорного стола и ставит меня между своими чуть расставленными коленями. Его дыхание перемещается ближе к моей шее, пальцы зарываются в мои волосы. Мои руки соскальзывают вниз, на напряженные мышцы его спины.

— Я не хочу с тобой воевать, — едва слышно шепчу я.

— И я не хочу. — Он осторожно распахивает полы моего жакета, разводит их в стороны, сдвигает набок широкий ворот моего свитера, обнажая участок плеча и ключицы, и проводит губами по оголенной коже.

— Я больше не хочу с тобой воевать, — повторяю я и обреченно качаю головой.

Его дыхание накрывает теплом мои губы, а мне хочется с ним элементарного перемирия. Мне хочется маленькой, хотя бы крошечной доли иллюзии, заключающейся в том, что однажды наивная 19-летняя девочка на всю жизнь влюбилась в 26-летнего парня, который, быть может, ещё существует в этом взрослом, но давно чужом ей мужчине. «Но так не бывает», — думаю я. Но, зажмурившись, я все-таки обвиваю его шею и сама притягиваю его к себе. Под пальцами — густые светлые короткие волосы у него на затылке и уже более мягкие длинные пряди на его макушке. Он раскрывает мои губы своими. Поцелуй, еще один и еще.

— Ты знаешь, что я тебя ненавижу? — ответив на поцелуй, шепчу я.

— Догадываюсь. А ты не скажешь, за что?

— Нет.

— Ну, тогда давай помолчим. — Он, удерживая ладонями мою голову, врывается в мой приоткрытый рот, чтобы украсть у меня остатки воздуха и первый стон, я поддаюсь, и… за дверью раздается оглушительный звон посуды, произведший эффект разорвавшейся бомбы.

Я мгновенно цепенею.

— Не обращай внимания, это Вера что-то разбила, — прошептав это скороговоркой, он пытается пробиться в мой рот, но я начинаю бешено вырываться.

— Диана! — он пытается меня удержать. Вывернувшись и отскочив от него, я с ужасом смотрю на него. Он до пунцово-красной кожи закусывает свою нижнюю губу.

— И на черта я вечно порядочен с тобой? — Лебедев опускается на край стола и глядит на меня. В глазах — раздражение и что-то еще, что-то яростное, темное и чисто-мужское, что заставляет меня инстинктивно отступить от него еще на пару шагов. «Порядочен? — тем временем истерично, наждаком по металлу, визжит в моей голове. — И это ты рассказываешь мне о порядочности?» Нащупываю стеклянную дверь, оказавшуюся у меня за спиной, толкаю ее и, залетев в периметр помещения, до упора защелкиваю задвижку.

— Диана? — Я слышу быстрые шаги Лебедева.

«Не подходи!»

Затравленно мечусь взглядом по помещению, в котором я оказалась. Умывальник, холодильник, диван. На стеклянной полке лежат бритвенный станок, паста, зубная щетка. Но до меня просто не доходит смысл присутствия здесь этих предметов. Двигаясь по инерции, я бросаюсь к раковине и рывком открываю холодную воду.

— Диана?

— Я… я сейчас. — Я выдавливаю это хоть и относительно ровным голосом, но с большим трудом. Шум льющейся из крана воды заглушает очередной вопрос Лебедева, который, видимо, все ещё стоит у двери. Наконец, судя по удаляющимся звукам шагов, он оставляет меня в покое, а я еще с минуту держу кисти рук в обжигающе-ледяной воде и пытаюсь прийти в себя. Я напугана своей реакцией на него. Да, я неплохо себе представляла, что будет, если я позволю ему дотронуться до меня. Но я и подумать не могла, что я вот так поддамся. А я поддалась. Почти поддалась… Но «почти» не считается.

«Как ты могла?» — потерянно шепчу я одними губами, разглядывая себя в зеркале, прекрасно отдавая себе отчет, что я боюсь смотреть в глаза своему отражению. Между тем мой взгляд ощупывает отражение моих бледных щек и покрасневших губ, припухших от его поцелуев. Да, именно так у нас с ним все когда-то и начиналось… Шутки, остроумные и легкие перепалки, немного моей ревности, чуть-чуть его прикосновений, потом одно настоящее касание его губ — и всё. И больше ты никого не захочешь пускать в свою постель. А если пустишь, как после развода с Лешкой сделала я, то горько пожалеешь об этом. Потому что там будет лишь пустота.

«Пустота…» Я прижимаю заледеневшие ладони к щекам: «Успокойся, я прошу тебя!»

В голове — целый ворох взбудораженных мыслей, но все они разлетаются, когда я машинально попадаю зрачками в глаза своему отражению. Сколько всего в них, не перечесть и сразу не разобраться, но там есть то, что хорошо мне знакомо, и это выражение изумлённого счастья. Он и я… только что…

«Мы были вместе».

Но я не хочу даже думать об этом. «Ничего уже нет! — одергиваю я себя. — Он никогда тебя не любил. Он ни разу не говорил тебе о любви. А теперь и у тебя есть секрет, который ты ему не откроешь. И дело не в том, что ты обижена на него и воспринимаешь его (или пытаешься воспринимать его) как врага. Дело в том, что ты видела и поняла, как он любит и бережет Юлю. Вот поэтому ты никогда не расскажешь ему о потерянном тобой ребенке. Узнав, что спровоцировало выкидыш, Лебедев никогда себе этого не простит. А ты хочешь, чтобы он не мучился, а жил. Просто — жил».

«Вот что такое порядочность, Рома».

Постепенно эмоции успокаиваются. Я уже более-менее спокойно рассматриваю себя в зеркале. Поправляю ворот свитера, в какой-то момент вообще ловлю себя на том, что начинаю оценивающе разглядывать свою одежду. Правильно кто-то сказал: эмоции женщины и поступки мужчины тесно взаимосвязаны. Утром я странно собиралась в «Останкино»: тщательный мейкап, но при этом безликий черный костюм и такая же безликая водолазка. Истории с его Ритами, Верониками и, честно говоря, потрясающей Сашей кое-чему научили меня. И если завтра я снова здесь появлюсь (что, кстати, сейчас под очень большим вопросом), то выглядеть я буду уже по-другому. Не загнанным кроликом в безликой броне и не серой рабочей лошадкой, а нормальной, знающей себе цену женщиной. Но это завтра, а пока нам с Лебедевым предстоит кое в чем разобраться.

С этими мыслями я вытираю руки обнаруженным на крючке маленьким вафельным полотенцем, одергиваю свитер и выхожу в кабинет, больше не пряча глаза. А Лебедев так и сидит на краю стола, уставившись куда-то в район окна. При моем появлении он переводит на меня задумчивый взгляд. Спокойный, уравновешенный, отстраненный — таким он и был всегда в особо острых моментах, и именно поэтому с ним было просто невозможно поссориться.

— Ну что, снова будем отношения выяснять? — спрашивает он еще и до отвратительного ровным голосом.

— Нет, не будем, — невольно копирую его тон и интонацию. — Но давай договоримся с тобой раз и навсегда: если ты еще раз позволишь себе… — я сглатываю окончания фразы, так и не договорив о том, что делают со мной его прикосновения. — То, Ром, я клятвенно обещаю тебе, что ноги моей больше не будет в «Останкино». Это ясно?

— Это понятно, — помолчав, отвечает он. — Тогда какие отношения тебя со мной устроят?

— Приятельские, — я вытягиваю шею. — Меня устроят с тобой приятельские отношения. Не дружеские, не любовные, а приятельские. Из области, привет-пока. Ну, и еще: как дела?

В ответ Лебедев сверлит меня глазами. Наша новая (правда, на этот раз безмолвная) стычка заканчивается тем, что он, недовольно бросив мне нечто неопределенное, вроде, «ладно» и «потом разберемся», спрыгивает со стола и идет к двери. Толкает ее и, стоя спиной к предбаннику, разворачивается ко мне:

— Так, мы обедать идем?

— Ром… — не успеваю предупредить, что на полу разлита белая жидкость, поддернутая маслянистым блеском, когда Лебедев, еще находясь лицом ко мне, по инерции делает шаг за порог, и его ноги разъезжаются на мокром полу, а правая едет в сторону. Из-за двери с мокрой тряпкой в руках выглядывает потрясенная Вера. Тем временем Лебедев пытается лихорадочно ухватиться за дверной косяк, но, нелепо всплеснув руками, промахивается. Спасает его только реакция и стойка ресепшен, за которую он успевает схватиться в последний момент.

Немая сцена. Вера ошарашенно наблюдает за танцами своего руководства на мокром полу. Лебедев, отдышавшись, переводит испуганный взгляд на меня.

— Достойное окончание спора. — Не удержавшись, я фыркаю, приседаю и начинаю хохотать, закрывая лицо руками. Ничего не могу поделать с собой, но это правда смешно. — Ром… Роман Владимирович, вы целы? — плача от смеха, выдавливаю я.

— Вроде бы, — Лебедев, осторожно выпрямившись, тоже начинает смеяться.

— Роман Владимирович, извините меня, — слышится позади него жалобный голос Веры, что только нам добавляет. Вера через секунду присоединяется к нам, хотя смущенно поворачивается к Лебедеву спиной. Её лопатки дрожат от смеха.

— Вер, это какой по счету сервиз? — Лебедев, наконец, выпускает из рук стойку ресепшен.

— Третий, Роман Владимирович, — обернувшись, покаянно сообщает Вера. Следует новый взрыв хохота. Я вытираю слезящиеся от смеха глаза. — Роман Владимирович, — пытается каяться Вера, — я больше не буду.

— Уж конечно, ты больше не будешь. — Ромка старается говорить вредным голосом, но у него не получается.

— Вер, это что было, сливки? — отсмеявшись, со знанием дела интересуюсь я, разглядывая на полу отколотый носик молочника. — Тогда в следующий раз лучше сразу иди за уборщицей.

Вера, кивнув и поправив запястьем убегающие с носа очки, уносится из предбанника прямо так, с мокрой тряпкой в руках, очевидно, собираясь найти дежурную нянечку или, на худой конец, швабру. А у меня повышается настроение.

— Ром, так и быть, — фыркаю я. — Обедать пошли.

— Что, представление понравилось? — интересуется он, пока я, сунув руки в карманы, прохожу мимо него.

— Очень. Галстук только поправь. — Я аккуратно огибаю зловещую жирную лужу. — А кстати, куда мы пойдем? — останавливаюсь у двери.

— В Джонку, — сообщает Лебедев, быстро заправляя под пиджаком выбившуюся из брюк рубашку.

— Мм? В Джонку? — я выгибаю бровь. — Звучит интригующе. Ладно, идем.

Как выясняется позже, «Джонка» представляет собой не традиционное китайское парусное судно, а сеть кафе, бистро, баров и ресторанчиков, сконцентрированных на одном этаже, на территории «Останкино». Расположение столов, журчание голосов, обрывки разговоров и смеха, ассортимент блюд и, кажется, даже сама непритязательная атмосфера напоминают типичную зону общепита, которая сегодня присутствует почти в каждом московском торговом центре и которую с некоторых пор стало модно именовать «Обеденный дворик». Поднявшись по лестнице и беседуя о том, о сем, мы с Лебедевым проходим мимо монументальной очереди у кафе и стола, за которым сидят Саша Аасмяэ и уже известные мне Рита и Дима-Мартиросян. Лебедев указывает на стол у стены, с белой табличкой «зарезервировано».

— Предусмотрительный вы человек, Роман Владимирович, — помолчав, резюмирую я.

Лебедев расстегивает пиджак:

— Очень.

Усаживаемся.

— Заказывай? — Ромка протягивает мне меню.

— Суши и кофе, пожалуй. Только если суши тут безопасные, — спохватываюсь я.

— Безопасные. В отличие от редких выходок Веры, тут все безопасное.

Подходит официант, принимает заказ, а к нашему столу со стороны длинных широких окон, выходящих на улицу Академика Королева, неторопливой вальяжной походкой направляется полный мужчина лет сорока — сорока пяти, в темно-сером костюме, в темной рубашке и в очках с диоптриями. Подойдя к нам, он наклоняется к Лебедеву, но с любопытством глядит на меня:

— Извините, — после чего опирается на спинку Ромкиного стула — и, уже Лебедеву: — Ром? На минуту.

— Прости, я сейчас, — Лебедев быстро встает и отходит с мужчиной в сторону. Остановившись метрах в пяти от нашего стола, мужчина снимает очки и, поглядывая на проспект, принимается протирать их фланелевой тряпочкой. Лебедев по своей любимой привычке отправляет руки в карманы брюк, а до меня доносится:

— Ром, эти акции… Скажи, ты когда в этом безобразии разберешься?

— Скоро. Я специалиста нашел, — не моргнув глазом, отвечает Ромка.

— Да? Симпатичный какой специалист, — добродушно смеется мужчина, указывая на меня очками. — Не хочешь нас познакомить?

— Нет, не хочу, — усмехается Лебедев.

— Думаешь, уведу? — мужчина улыбается немного самодовольной улыбкой, а до меня доходит, что, по всей видимости, это Ромкин начальник. Но судя по тому, как Лебедев держится с ним, отношения у них неплохие. И я отворачиваюсь. За неимением лучшего принимаюсь рассеянно серфить взглядом по сторонам. Замечаю, как по другому проходу, лавируя между столами, быстрым шагом проходит Игорь. И — то ли делая вид, что он не замечает свое руководство и Лебедева, то ли правда не замечая их, — Игорь подходит к хвосту длинной очереди, собравшейся у одного из открытых кафе, и с кривоватой улыбкой задает какой-то вопрос невысокому парню в рыжей футболке. Тот в ответ указывает Соловьеву на стол, за которым сидит Аасмяэ, и Соловьев, развернувшись на каблуке, стремительно направляется в ее сторону. Подходит, наклоняется, что-то отрывисто говорит Саше. Та, помедлив, явно нехотя кивает ему на ближайший свободный к ней стул. Дима и Рита внезапно, почти синхронно придвигаются к Саше ближе, что выглядит как выполнение команды: «Сплотить ряды». Игорь садится, начинает что-то возбужденно втолковывать Саше. Та, помедлив, откидывается на спинку стула.

— Слушай, Соловьев, — долетает до меня ее низкий, хорошо поставленный голос, как иногда бывает в кафе в минуту редких затишей, — мне кажется, ты и я уже во всем разобрались. Или нет?

— Я всего лишь хочу понять… замуж… за него… зачем?.. Или… неправда? — доносится до меня заглушаемая разговорами слева ответная реплика Игоря.

— Ну почему же неправда? Правда, — Саша аккуратно барабанит по столу кончиками маникюра. — И кстати, — помолчав, добавляет она, — ты мог бы просто пожелать мне счастья.

Ее дальнейшие слова тонут в голосах шумной компании, которая пытается оккупировать соседний свободный стол. Между Игорем и Сашей повисает тяжёлая пауза, которую чувствую даже я, но ее прерывает тихий, быстро брошенный комментарий Риты. Причем сама Рита с того момента, как Игорь «упал» к ним за стол, выглядит раздраженной.

— Ну что ж, желаю счастья, — наконец, выдавливает Игорь. Он на секунду накрывает кисть Саши своей ладонью. Похлопал ее по руке, перегнулся, поцеловал Сашу в щеку, поднялся и, не прощаясь ни с кем, отошел от ее стола.

«А вот и еще одна сердечная тайна», — думаю я, когда побледневший, погруженный явно в невеселые мысли Игорь проходит мимо меня.

Машинально поднимаю на Ромку глаза. Стоя у лестницы и вслушиваясь в то, что рассказывает ему его руководство, Лебедев вроде отстраненно, но, тем не менее, внимательно наблюдает за Сашей. Видимо, он видел и сцену с Игорем, разыгравшуюся пару минут назад. Очередной укол ревности — но я все-таки пытаюсь понять, что у него к этой девушке? Да, она ему нравится (или нравилась, но он так и сказал), и все же там больше обычного человеческого участия, нежели чего-то личного.

Проходит еще минута, начальство Ромки откланивается, а Лебедев возвращается за наш стол. Подходит официант с нашим заказом: Ромкин «Цезарь», местные роллы, какое-то хитроумно запеченное мясо, кофе и минеральная вода. Официант расставляет заказ на столе.

— Приятного аппетита, — улыбаюсь я Лебедеву, когда официант уходит, — но счет раздельный.

— Тебе тоже. — Он прицеливается в меня вилкой: — Но счет совместный. И оплачу его я.

— Нет, — подцепив палочками «Калифорнию», обмакиваю ее в соевый соус.

— Да.

— Нет, — отправляю суши в рот.

— Да. Ешь. Вкусно?

— Вкусно. А знаешь, ты невозможен, — прожевав суши, я трясу головой и промокаю салфеткой рот.

— Какой есть, — Ромка смеется.

— Мм. Но где-то я уже это слышала. — Отщипнув кусочек васаби, я старательно размешиваю его в соусе. — Это не из наших институтских времен, нет? — поднимаю на Ромку глаза и замираю, поймав его улыбчивый теплый взгляд.

***

Остаток дня в целом проходит на подъеме. Мы возвращаемся в его кабинет. Ромка по дороге и с блеском рассказывает мне байки об особенной энергетике «Останкино», зародившейся в те незапамятные времена, когда здесь селили колдунов, выгнанных за пределы еще той, древней Москвы. Но особенно меня «радует» его рассказ о том, что здесь, на территории телебашни журналисты вечерами часто видят призрак горбатой старухи, которая вроде бы прожила в этом месте не одно десятилетие и даже предсказала гибель Павлу I и Александру II. Причем, по Ромкиным словам, видели эту занятную бабушку и в 1993 году, перед штурмом телебашни, и позже, в 2000-м, когда она ходила у подножия телецентра и причитала: «Гарью пахнет, гарью!», после чего в башне произошел сильнейший пожар и выгорело три этажа.

— Ужас какой, — я передергиваю плечами и назидательно поднимаю вверх палец: — Вот. Вот! А ты здесь на своем диване ночевать остаешься.

— Думаешь, меня бабушка унесет? — Ромка скептически глядит на меня.

— Да кто ж её знает?

Лебедев, хмыкнув в ответ, пускается в новый рассказ о других барабашках «Останкино». Например, упоминает о том, что сотрудники телецентра не раз слышали здесь странные звуки, после чего замечали, что все кассеты, накануне вечером сложенные ими в шкафу, с утра оказывались сваленными на полу.

— У вас что, еще и мертвые по ночам в коридорах с косами бродят? — смеюсь я, пока мы огибаем распахнутую дверь, ведущую на лестницу, откуда тянет устойчивым запахом краски и табака.

— Ну, вообще-то мне наши рассказывали, что здесь, в фундаменте еще не возведённой башни строители как-то впопыхах целый бульдозер замуровали, — Лебедев непроизвольно подстраивается под мой шаг. — Башню, видишь ли, было приказано возвести к Олимпиаде-80, а пока бульдозер выравнивал дно пруда, вокруг него быстренько возводили стены. Когда прилетел вызванный на подмогу вертолет, чтобы вытащить технику, бульдозер уже наполовину увяз в песке. Вот и решили замуровать его целиком, — Рома открывает дверь своего предбанника. — Да, кстати, еще кофе хочешь?

— Хочу. Но, может, мы не будем Веру гонять? — переступив порог, я снимаю жакет и развешиваю его на спинке ближайшего стула.

— Веру? А Веры нет. Судя по всему, она тоже обедать пошла. — Лебедев, перегнувшись через порог, на секунду задерживается взглядом на Вериной сумке, одиноко приткнувшейся на подоконнике. — Если хочешь, пойдем, покажу тебе, как здесь кофе варить.

«Господи, скольким вещам ты пытался меня научить и, в общем-то, научил, но кофе я всегда готовила лучше, чем ты. Мамин секрет: молотую арабику с половинкой чайной ложки коричневого сахара прокалить на медленном огне, затем добавить воду, и карамельный вкус кофе гарантирован», — думаю я, а вслух говорю:

— Давай. А у тебя здесь есть тростниковый сахар?

— Найдем, — уверяет Ромка и начинает стучать дверцами шкафов, разглядывая содержимое верхних полок. А я сажусь на стул и просто смотрю на него. Идеальная стрижка, наглаженная, без единой морщинки, сорочка. Безукоризненно сидящий на его спортивной фигуре костюм, который он в мою бытность никогда не носил, и выверенные до автоматизма движения, свойственные человеку, когда тот ищет сахар или соль в своем доме. И вроде все правильно, но вместе с тем настолько неестественно и лажово, что мне становится грустно. Где то, наше время? Мы повзрослели и изменились почти до неузнаваемости. В этот момент Лебедев оборачивается и ловит мой взгляд:

— Что?

— Да, так ничего.

— Вот, я сахар нашел, — Ромка, точно за что-то оправдываясь, неуверенно ставит на стол искомую пачку сахара.

— Ну и отлично, — вздыхаю я и встаю со стула: — Давай, я кофе сварю.

— Ну, давай. — Он садится на стул. Смотрит, как я вожусь с кофеваркой, периодически дает советы, как залить в кофеварку воду, как прокалить здесь сахар. Потом он поднимается, достает и мнет в пальцах сигарету, подходит к окну и открывает форточку. Встав ко мне спиной, закуривает.

— Ром, кофе готов.

Он молча кивает. Я смотрю на сизые кольца дыма от его сигареты, и в душе поднимается странная волна из страхов, прежних чувств и надежды.

После распития кофе Лебедев произносит:

— Спасибо, было очень вкусно, — быстро собирает на поднос грязные чашки и, извинившись, убегает на очередное совещание. А я возвращаюсь в его кабинет и усаживаюсь за папки. Еще раз прогоняю ситуацию с ОАО «ЛЕВС». Убедившись, что в открытых источниках информация о диверсификации этого концерна не проходила, откладываю в карман головы напоминание о том, что нужно будет обязательно в том же ключе просмотреть истории и других «неблагополучных» компаний. Просто моя практика работы говорит о том, что человек, хотя бы раз успешно провернувший махинацию с акциями, редко когда останавливается на достигнутом и повторяет схему сделки, как минимум, еще один раз. Хотя вполне может переиграть детали. Например, пойдет на подлог с корпорацией или финансово-промышленной группой, заведомо подпадающей под санацию (как это, например, было с банками в нашей стране), или же вступит в сговор с фирмой, которая через полгода, максимум через год объявит о банкротстве.

И я с головой ухожу в работу. Примерно в три часа дня возвращается Лебедев. Сделав пару звонков, он интересуется, как у меня дела, и снова куда-то уходит, а я погружаюсь в папки настолько, что вообще забываю о времени. Опомнившись (шесть часов вечера, а я все еще тут, хотя собиралась стартовать на Тверскую не позже четырех), я мысленно хватаюсь за голову, встаю, потираю затекшие шею и плечи и, поскольку Лебедева все еще нет, вырываю из «Молескина» листок и пишу ему:

«Ром, на сегодня я закончила, ухожу. Продолжим завтра. Пока и хорошего вечера».

Вот так: по-деловому и просто. Пристроив записку ему на клавиатуру, собираю рюкзак, прикрываю дверь кабинета. В предбаннике надеваю пальто, прощаюсь с Верой и отправляюсь на лифте на первый этаж, чтобы еще минут пять там петлять, запутавшись в коридорах «Останкино», пока внезапно не натыкаюсь на Сашу.

Саша Аасмяэ стоит у окна, выходящего на внутренний двор телебашни, и занимается тем, что, застегивая короткую куртку, отчитывает мальчика лет пятнадцати. У подростка рыжеватые волосы, невинные лицо и глаза. Последние при ближайшем рассмотрении оказываются довольно-таки хитрющими. Одет мальчик в тертые джинсы и зеленую парку с меховым капюшоном.

«Может, покажут, где выход?» Помахивая рюкзаком, который я за лямки держу в руке, направляюсь к ним.

— Значит так. Еще раз попробуешь прогулять математику, и я все Арсену скажу, — доносится до меня грозный голос Саши. Подросток в ответ морщит лоб, хмурится и молчит, но, в общем, всем видом показывает неодобрительное отношение к подобному воспитательному процессу.

— Саш, ну все. Ну, извини, — наконец, нехотя начинает он, но, поймав мой виновато-вопросительный взгляд, тут же ловко меняет тему: — Саш, похоже, это к тебе. — После этого мальчик быстро отходит в сторону, а Саша разворачивается ко мне.

— Простите, не подскажите, где здесь выход? — Я смущенно улыбаюсь. — Я, если честно, запуталась.

— Выход? Да, конечно. Сейчас покажу. Мы как раз идем в ту же сторону… Данила, надень шапку! — требует Саша, и, пока подросток, пользуясь тем, что она отвлеклась, закатывает глаза, поясняет: — Это Данила, — маленькая заминка, — сын моего бойфренда.

Последнее звучит неуверенно.

«Упс. А бойфренд — это, видимо, Арсен?» — вспоминаю я начало их разговора. Но самое интересное состоит в том, что я успеваю заметить, как при слове «бойфренд» мальчик бросает на Сашу ироничный взгляд, но не из разряда тех, когда тебе говорят: «Не верьте, он/она лжет», а из категории: «Да ладно? А кто с ним год живет?» Ну, или нечто подобное.

— А?.. — Между тем Саша, игнорируя насмешливый взгляд мальчика, вопросительно глядит на меня. Сообразив, что Лебедев не знакомил нас, представляюсь сама:

— Диана.

— Саша, — кивает Аасмяэ. — Очень приятно.

— И мне тоже очень приятно.

— И мне тоже ужасно приятно! — Мальчик вдруг делает шаг ко мне и протягивает мне ладонь. Улыбаюсь, подыгрывая ему, пожимаю его прохладные пальцы. На лице Данилы появляется выражение предвкушения, он наклоняется и делает попытку театрально припасть поцелуем к моей руке, но получает от Саши легкий подзатыльник.

— Ай! Больно же, — Данила старательно трет макушку — и с мученическим страданием в голосе, которое никак не соответствует данному моменту: — Саш, а теперь-то за что?

— Паясничать прекрати, — сердится Саша.

— А я, может, и не паясничал, — бормочет мальчик, пожимает плечами, но его глаза искрятся от смеха.

Саша окидывает его мрачным взглядом и оборачивается ко мне:

— Пойдемте, — вздохнув, предлагает она. — Знаете, иногда разговаривать с этим типом просто невозможно.

— Ха! — ворчит мальчик. Поймав новый взгляд Саши, он едва слышно шепчет: «Ой, кто бы говорил, ну и пожалуйста, вот и целуйся с… с папой!», копается в карманах, выуживает из левого серую трикотажную шапку, напяливает ее на голову и, обогнув нас, с независимым видом направляется вперед.

— Диана, а можно вопрос? — на ходу спрашивает Саша, задумчиво разглядывая его спину.

— Да, конечно, — киваю я.

— Простите за любопытство, но… вы будете у нас работать? — В ее глазах — обычный в таких случаях интерес.

— Да нет. Я здесь, скорее, на приработке, — помолчав, признаюсь я. — Просто Роман Владимирович попросил меня помочь ему с одним делом. А я не смогла отказать.

Просто я не хочу рассказывать Саше про акции.

— Да? Тогда получается, что вы давно знакомы с Романом Владимировичем, — Саша то ли пытается поддержать разговор, то ли что-то уяснить для себя.

— Давно. Лет семь, — соглашаюсь я и зачем-то добавляю: — Еще со времен института.

— Вот как? Интересно.

За неимением лучшего просто киваю. Аасмяэ слегка замедляет шаг и заглядывает мне в лицо:

— Диана, не сочтите за наглость, но… — она неожиданно широко улыбается, — но можно, я вас спрошу о том, каким Роман Владимирович был в юности? Просто в нашей телевизионной среде люди кардинально меняются, а мне и моим коллегам всегда было любопытно узнать, каким Роман Владимирович был еще до прихода в «Останкино».

— Каким он был? — я морщу нос. — Да, в общем, таким же.

Короткая пауза. Глаза в глаза — и мы уже обе смеёмся. И как бывает в тех случаях, когда люди поняли суть друг друга, завязывается легкий и непритязательный разговор. Я спрашиваю у Саши, верны ли слухи о том, что она переходит на другой канал, и если «да», то чем она будет там заниматься? Просто мне нравились ее острые ток-шоу. Саша в ответ с долей здоровой самоиронии рассказывает мне, как Лебедев со словами: «Слава Богу, прощай, Александра» подписал ей заявление об уходе и как на последнем совещании вручил ей его с фразой о том, что… как это, дословно? А, вот: «Несмотря на то, что лично я благословляю тебя на дальнейшие журналистские подвиги, я теперь глаз не спущу со злостной конкурентки, возглавившей одну из редакций Первого». А я смотрю на нее и понимаю, почему она так понравилась Ромке и самолюбивому Игорю. Она — как мороженое в жару в вафельной трубочке: легкая, розовая и хрустящая. Но особенный шарм в ситуацию вносит то, что Данила, который вроде бы был с ней в ссоре, в момент ее рассказа замедляет шаги и осторожно берет её за руку, глядя на неё влюбленными и преданными глазами.

Проходит еще пара минут, и мы, преодолев рамки охраны, выходим на улицу.

— Саша, а как до парковки дойти? — Я кручу головой. Но оказывается, что Саше и мальчику тоже нужно туда. И мы друг за другом, втроём, пробираемся по узкой дорожке между рядами занесенных мокрым мартовским снегом машин, пока я первой не оказываюсь у своего «Опеля».

— Вас подвезти? — предлагаю я.

Саша в ответ, покачав головой, указывает мне на джип, стоящий метрах в семи от нас. В окне, со стороны водителя — силуэт мужчины.

— Нас встречают, — поясняет она, и в ее глазах появляется то самое выражение, которое я видела в зеркале, в отражении своих собственных глаз пару часов назад. Это выражение счастья.

Данила нехотя отпускает Сашину ладонь. Вежливо бросив мне:

— До свиданья, — он спешит к джипу, очевидно, чтобы дать нам договорить. Мальчик распахивает заднюю дверь и забирается в салон. Хлопает дверца, и мужчина, сидящий за рулем, оборачивается к нему.

— Знаете… — Саша внезапно прищуривается, — если вам вдруг станет скучно, то приходите к нам в «Джонку». Мы с ребятами — вы их видели — собираемся там на обед примерно в час дня. Наш столик вы уже знаете. А со своими коллегами, если вы с ними еще не знакомы, я вас с удовольствием познакомлю.

И не знаю почему, но я клюнула.

— Спасибо, как-нибудь обязательно, — обещаю я.

— Отлично. Тогда… пока? — Аасмяэ склоняет к плечу голову.

— Пока.

И Саша, махнув мне на прощание, разворачивается и идет к джипу. Глядя ей вслед, я стягиваю перчатку с руки, чтобы достать ключи от машины, но в кармане раздается писк смс-ки с мобильного. Лезу в карман, достаю телефон.

«Жаль, что ты уже ушла. А я только что выбрался с совещания. Но если ты еще не успела уехать, то, может быть, вернешься? Я мог бы до дома тебя подвезти».

Ну это, естественно, Лебедев.

«Ну нет», — думаю я.

«Увы, не получится, — набиваю я. — Я уже на «Алексеевской».

Понятно, что я солгала, раз я стою не у станции метро, а на парковке «Останкино». Но дело даже не в этом, а в том, что мы с Лебедевым только-только более-менее разобрались с нашими взаимоотношениями и даже вроде поладили, обойдясь при этом без ненужных мне задушевных бесед, воспоминаний и откровений. И терять с таким трудом завоеванный хрупкий мир мне совершенно не хочется. Зато от Лебедева прилетает новая смс-ка:

«И, кстати, как насчет ужина? Может, сходим куда-нибудь?»

«-», — печатаю я. Но спохватившись (минус это как-то грубо), исправляюсь: «Прости, но у меня другие планы на вечер».

«Понял, жаль. Тогда как насчет встретиться завтра, у твоего дома в восемь утра?»

«Можно, я подумаю?» — усевшись в «Опель», печатаю я, но при этом торопливо оглядываюсь по сторонам, боясь, что он вот-вот спустится и поймает меня на вранье.

«Ну, подумай». И через минуту: «И?»

«Он что, издевается?» — раздражаюсь я.

«Я ЗА РУЛЕМ», — отвечаю я, причем, именно так, Caps Lock'ом.

«Тогда хорошей дороги. Езжай аккуратней и напиши, когда доберешься до дома», — прилетает в ответ, и на этом наша переписка заканчивается. И мне становится легко и грустно, потому что он оставил меня в покое. Хотя, по уму, так будет лучше для всех.

Поздний вечер застает меня в кафе на Тверской. Я пью капучино и, попутно ковыряясь в десерте, разглядываю огни ночной Москвы, пережившей Восьмое марта. На языке — вкус сливок, клубники и невысказанной горечи. За окном — подсвеченные желтым витрины и огромный рекламный щит на крыше здания у первого в Москве «Макдональдса». За окном — силуэты прохожих. Здесь, в кафе — разговоры, музыка из мобильного и чей-то смех.

— Пойдем в кино? — доносится до меня.

— Да.

— Я люблю тебя.

Звук поцелуя.

Вздохнув, рассчитываюсь, встаю. Запахнув пальто, прихватываю рюкзак и выхожу из кафе. Мимо меня проходят две хохочущих девушки с огромным букетом цветов. Глотая мокрый мартовский воздух, я медленно поднимаюсь по улице, разглядывая витрины магазинов «Benetton» и «Весна», и направляюсь в сторону кинотеатра «Пушкинский». Рядом с ним я оставила свой «Опель». В голове, сумбуром, мысли и впечатления от этого дня. Лебедев, Саша, Юля и мальчик Данила, взявший Сашу за руку. Снова Лебедев и снова Юля. Потом, где-то на периферии сознания появляется Лешка, и мне становится зябко. Передернув плечами, я ухожу по темному подземному переходу к площади Пушкина.

Остановившись у сквера (фонари, сетка-рабица у здания, где раньше были «Московские Новости»), ловлю себя на том, что уже несколько секунд не свожу глаз с одной молодой пары. Светловолосый юноша, который немного напоминает юного Ромку, и девушка с длинными распущенными волосами стоят, интимно прижавшись друг к другу, и целуются так, что на них уже оборачиваются. В его глазах — радость от встречи, в ее — радость и слёзы, а над ними щелкают стрелки электронных часов, отмеряя им безмятежное счастье. Мысли внезапно возвращаются к Панкову и складываются в воспоминание о разговоре, который случился у нас в больнице, в которую меня после выкидыша привезла «Скорая»…

«— Леш, Леша, где мой мобильник? — Я пытаюсь приподняться и сесть на койке, но у меня просто не получается. Тело ватное, конечности налиты тяжестью, в голове туман, хотя мой взгляд все-таки утыкается в тонкую трубку с иглой, воткнутой мне в вену. По трубке стекает прозрачная жидкость, успокоительное и что-то ещё, чем меня обкалывали последние два часа. Но это не важно, совсем. Сейчас ничто не имеет значения, потому что мне кровь из носа нужен мой телефон. На нем — сотня тех, прежних звонков и сообщений от Лебедева, и два сотни моих звонков и сообщений Ему. И если маме, на которую зарегистрирована моя сим-карта, вдруг придет в голову проверить список моих входящих, то она легко обо всем догадается и поймет, кто на самом деле был отцом ребенка. И хотя это глупо и моя мама никогда не опускалась до того, чтобы проверять мои звонки или читать мои письма через плечо, мне всего девятнадцать, и я смертельно боюсь подставить того, кого я все еще очень люблю и у кого я оставалась ночевать, прикрываясь квартирниками у Лешки. А еще я точно знаю, что если моя мама узнает правду, то она не пожалеет Его и заставит Его на мне жениться, а Он за это возненавидит меня. И хотя мне пока мало лет, я давно уже поняла, что Он из тех, кого просто нельзя принуждать и шантажировать.

— Ди, ты свой телефон у меня дома оставила. Когда все это случилось, было ни до чего, — Лешка потерянно сглатывает и трясет головой.

— Леш, он мне нужен. Леш, пожалуйста, — лихорадочно шепчу я, — пожалуйста, съезди домой. И отыщи мой телефон. Или нет, лучше съезди, найди и вычисти на нем все звонки и сообщения. Почисти все, ты ведь это умеешь? Только потом скажи мне, были ли на нем пропущенные звонки от… Него.

Мой голос звучит хрипло и жалобно, но мне все равно. Мне жизненно необходимо знать, что Он меня искал и что Он вернется, потому что Он тоже любит меня.

Лешка кивает и встает со стула, чтобы выполнить мою просьбу, но не успевает, потому что в палату врывается мама. И мне становится отчаянно страшно, потому что я никогда не видела у нее такого бледного лица, трясущихся губ и безумных от ужаса глаз. Мама бросается ко мне. Убедившись, что я жива и могу дышать и разговаривать, она набрасывается на Лешку и вытаскивает его в коридор. Панков отбивается, а я закрываю глаза и хочу умереть. Мне стыдно, потому что защищая Того, кого я любила, я подставила под раздачу своего лучшего друга. Наконец, мама, более-менее примирившись с Панковым, возвращается в палату, а Лешка уезжает домой, успев на прощание ободряюще мне подмигнуть. Потом приходят врач и медсестра. Поговорив с мамой, женщина в белом халате что-то добавляет в раствор, который сочится мне в вену, и я проваливаюсь в глубокий сон, успев почувствовать теплую мамину руку, которая бережно гладит меня по запястью.

Проходит ночь, и наступает утро. В десять утра возвращается Лешка, и мама, поручив ему меня на пару минут, уходит, чтобы умыться. Чтобы хотя бы чуть-чуть прийти в себя после кошмара бессонной ночи. Как только за ней закрывается дверь, я, предательница, напоминаю одними губами:

— Леш, телефон?

— Ди, фигня. Понимаешь, его нигде нет. Я перерыл весь дом, я даже в шкафах посмотрел. Я за диван залезал и в прихожей рылся. Но твоего мобильника нигде нет. — Лешка смотрит мне в лицо, и в его глазах — искренний страх.

— Леш, его нужно найти, — я до боли прикусываю губу, чтобы не зареветь. Лешка в ответ опускает голову, перебирает на запястье свои бесконечные кожаные браслеты, потом сцепляет пальцы в замок и смотрит на свои руки:

— Я искал. Слушай, я что подумал… А Воробей не мог тебе в Фейсбук написать?

— Нет.

— Уверена?

— Да.

Просто я Его знаю. Все проблемы Он всегда решал либо звонками, либо с глазу на глаз. Тем не менее, я прошу у Лешки его мобильный и лихорадочно просматриваю все сообщения в социальной сети. Но там ничего нет. Ничего, ничего. Ничего.

— Ди, а твой телефон «Скорая» не могла прихватить? — Лешка впервые с момента разговора глядит мне прямо в глаза, и на его лице появляется отчетливое выражение негодования: — Может, я на этих ребят заявление с милицию напишу? Вдруг, поможет и тебе вернут телефон?

— Нет. Не поможет. — Я отвожу взгляд влево и разглядываю гладкую больничную стену. С той страшной ночи все рухнуло в преисподнюю, и я уже знаю, что мой телефон никогда не найдут, а значит, и я никогда не узнаю, что Он искал меня и пытался со мной помириться.

— Почему нет? А если распечатку звонков у оператора взять? Ах, да, — спохватывается Лешка, — ты же говорила, что сим-ка на твоей маме. А ты не хочешь Его подставлять, — он замолкает, и снова опускает вниз голову. А мне в голову приходит другая мысль:

— Леш, а можно восстановить сим-карту так, чтобы после того, как ее вставят в другой телефон, ранние, прежние вызовы тоже читались?

— Ди, ты же знаешь, что без заявления твоей мамы ничего не получится, — тихо, но внятно произносит Лешка. — Но если ты попросишь тетю Наташу помочь, то…

— Нет. — На мои глаза набегают слезы. Выхода нет.

— Боишься подставить Его? — Панков наклоняется и вглядывается мне в лицо.

— Да… Леш, ты прости меня, — помолчав, шепчу я. — Ты прости меня за всё, хорошо?

— Да ну тебя, Рыжакова. Нечего прощать, — пробует улыбнуться он, но его губы дрожат. — Зачем еще нужен лучший друг? И потом, я же люблю тебя.

В тот день я сделала все, чтобы мама и Лешка принесли мне новый мобильный, а вместо потерянной сим-карты купили мне новую, но с прежним номером телефона, только теперь сим-карта была куплена уже на мое имя. И мне остается только одно: ждать. Впрочем, я сотню раз собиралась Ему позвонить, но так и не решилась. И не из-за гордости, от которой к тому времени и так уже ничего не осталось, а потому что мне всего девятнадцать, и я смертельно боюсь услышать от Того, кого я очень люблю: «Я же просил тебя оставить меня в покое». И я жду, что Он наберет мне сам.

Я жду. Очень.

На следующий день ко мне в телефон начинают стучаться друзья, Вексельберг, Ремизовы и Пирогова, но я не отвечаю. Лешка, несмотря на то, что он почти сутками просиживал у моей койки, умудрился установить мне на телефон скайп, и в редкие часы его отсутствия мы можем общаться вживую. Не появляется только один человек, и это — Он. Когда отчаяние и глухая тоска от того, что каждый звонок — не Его, накрывают меня с головой, я вручаю мобильный маме, и она терпеливо отвечает на каждый входящий. Так в Плехановском постепенно узнают, что у меня «грипп», и интерес к моему отсутствию на занятиях сходит на нет. На следующий день раздается еще один звонок, и мама, тяжко вздохнув, показывает мне на сотовый:

— Ты говорить будешь?

Я жадно вглядываюсь в цифры, определившиеся на дисплее, но этот номер я просто не знаю. Это чей-то городской телефон, хотя первые три цифры напоминают мне номер Плехановского.

— Нет, не буду, — качаю я головой, и мама, еще более тяжко вздохнув, прикладывает к уху мобильный.

— Нет… Простите, а это кто? — звучит ее ровный голос. — Нет, Диана болеет. Позвоните ей позже, когда она выздоровеет… Извините, но я все уже объяснила декану вашего института… Всего хорошего, молодой человек, — мама отбивает связь, кладет мобильный на тумбочку и устало трёт глаза.

— Кто это? — шепчу я. — Кто?!

Сердце бьется так, точно пытается прорвать мне грудную клетку и выбраться наружу.

— Не знаю, какой-то очень взволнованный, но вежливый мальчик из твоего института. Я попросила, чтобы он перезвонил тебе позже, когда тебе станет лучше, — слабо улыбается мама и гладит меня по руке, а я сглатываю слезы и отворачиваюсь, чувствуя невыносимую, невозможную боль от того, что это — снова не Он…»

Он так и не позвонил.

Позже, со временем я поняла одну элементарную истину: если человек любит тебя или ты ему хотя бы не безразлична, он найдет любую возможность, придумает любую причину, чтобы, если уж не приехать к тебе в больницу, то хотя бы просто набрать тебе и спросить, как ты? И ответ будет не менее прост: тот, кто отделался от тебя молчанием и тишиной, никогда не любил тебя. Впрочем, если вдуматься, то Лебедев никогда и не говорил мне о том, что он меня любит.

«Так что все по-честному… Наверное», — мысленно добавляю я и окидываю взглядом освещенное иллюминацией здание кинотеатра «Пушкинский». Когда-то мы с Ним сбегали сюда вместо занятий и, сидя на заднем ряду, отчаянно целовались. Тогда мне казалось, что так будет всегда, и Он всегда будет рядом. Но всё прошло, и ничего уже нет. И я отворачиваюсь, чтобы увидеть, как все та же пара, не разнимая рук, как делали когда-то мы, удаляется в сторону пешеходного перехода. А я зачем-то беру в рук мобильный, сажусь на лавочку, перебираю Его сообщения, а потом долго бездумно смотрю в темноту. Я бы все простила Ему. Но есть то, что я не могу забыть.

Зато в кармане снова звякает смс-кой мобильный.

«Диана, десять вечера. Ты дома?» — Это мама.

Нет, мама. Что мне делать там одной?

«Да, конечно», — отправлю в ответ я.

«Отлично. Тогда спокойной ночи, дочка».

«Спокойной ночи, мама».

Минуту спустя приходит еще одно сообщение:

«Прости, конечно, но сейчас уже десять вечера. Скажи, ты до дома доехала?» Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что это Лебедев.

«+», — печатаю я.

«Завтра я подхвачу тебя у твоего дома?» — И это снова Он.

Ром, я давно уже ничего от тебя не хочу, думаю я, встаю и, закинув рюкзак на плечо, бреду к своей машине. И только сев в нее, я вспоминаю о том, что так и не запомнила объездные пути до «Останкино», которые он утром показал мне. Закинув назад голову, я упираюсь затылком в мягкий подголовник сидения и прикрываю глаза, размышляя, что же мне ответить ему? Наконец, у меня рождается, и я печатаю: «Ром, давай завтра в 8 утра у моего дома».

«Я не ответила ему: «Нет», — думаю я. — Но и «да» я ему не сказала».

Впрочем, давайте будем честны. Я не всегда в этом живу, и за семь лет моя жизнь кардинально изменилась. Я могла неделями и месяцами не вспоминать о нем, но иногда на меня накатывает, вот, как сейчас. Вздохнув, завожу машину и трогаюсь. Завтра будет новый день, и я должна быть к нему готова».