Глава 1

— Хватит себя вести как вокзальная шалава! — голос мужа отразился от стен и неприятно ударил по перепонкам, я нехотя открыла глаза, замечая, как губы стоявшего надо мной Петра исказились в презрительной гримасе. Интересно, что на этот раз? Хотя нет. Неинтересно. Давно уже ничего не интересно. Ни его истерики, ни его проблемы, ни его угрозы, все одно и то же, все по кругу. Ни черта не меняется. Поэтому не пошевелившись, лишь, смерила его равнодушным взглядом. Чувствуя, как от его присутствия в мышцах снова возникло напряжение, отчего они противно заныли. Не мужик, а ходячее порождение стресса.

— Хватит провоцировать моих людей! Ты вообще слышишь, что я говорю? Или оглохла? Але блядь, — взревел, и видя, что я никак не реагирую на его слова, схватил со стула полотенце и швырнул его в меня. Вот все настроение мне испортил мудак.

Мы находились в цокольном этаже у бассейна, и наши голоса не были слышны находящимся в доме людям. На то и был его расчет, иначе не посмел бы так орать. Тяжело вздохнула, откинула полотенце на пол и потянулась за бокалом вина, что стоял на столике рядом с шезлонгом. Сделала глоток. Лед почти весь растаял, и вино стало противным и кислым. Недовольно скривив губы, отставила бокал в сторону.

— Я нахожусь в своем доме и буду тут делать все, что я посчитаю нужным — это раз. — Произнесла абсолютно спокойно и поднялась с шезлонга, вставая рядом с мужем. Искренне сожалея, лишь об одном, что мой релакс и сегодня был нарушен. — Я весь месяц, пока ты колесил по Европе, управляла твоим сбродом, решала твои проблемы, рулила твоим бизнесом, и я имею право отдохнуть — это два. А еще я урегулировала вопрос с армянами, которые палили из пушек на нашей территории и изрешетили полсотни людей, и поверь мне это не было просто, с бабами они даже разговаривать не хотят, не то что вопросы решать. У меня стресс и если чтоб его снять, мне надо позагорать топлес в собственном дворе, я это сделаю и по хрен мне на твоих псов. Если их что-то смущает, пусть закроют глазки, — произнесла, даже не пытаясь сдерживать сочившийся из меня яд. — А нет, то я им просто яйца отстрелю. Делов-то. Одним псом меньше, одним больше, какая разница.

Лицо Петра на последних моих словах практически перекосило от ярости. Я кожей почувствовала, как его эмоционально взорвало.

Я собралась развернуться и уйти, но меня резко и жестко схватили за горло, грубо впечатывая в стену. От соприкосновения кожи с холодным кафелем россыпь мелких, противных мурашек тут же неприятно прокатилась по телу. Лопатки и затылок болезненно заныли. Глаза в глаза. Сражение, в котором уже давно никто не хотел уступать.

— Берега не путай, дорогая, — прошипел Петр, скрипя зубами от едва сдерживаемой злости. Нет, я не дура я знала, на что он был способен, сомнений в его жестокости у меня не было, не раз ее последствия видела, просто мне уже было плевать.

— А то что? Убьешь? — в голосе вызов и неприкрытая насмешка. Раньше он меня пугал, до дрожи в коленях, а теперь… Я уже давно перестала его бояться. Порой мне кажется, что я и дьявола уже не испугаюсь, явись он по мою душу.

В моем взгляде бушевало едва сдерживаемое сумасшествие, в его — балансирующая на обрыве ярость.

— Красивая ты, Верка. Это тебя и спасает суку, — процедил он, чуть склонившись, и пальцы на моем горле сжались сильней, давая мне почувствовать дефицит воздуха в легких, его силу и его контроль. Перед глазами пошли темные круги, но я не двинулась, даже руку не вскинула, просто с горящей ненавистью смотрела в его глаза. — Еще раз такой выверт устроишь, высеку тварь, — и он, резко оторвав меня от стены, словно вещь с силой швырнул в бассейн. Пол на секунду ушел из-под ног, а следом короткий полет и удар о воду, разорвавший тишину громким всплеском. Вода тут же забралась в нос, рот, уши. Поборов резкий, обусловленный природными инстинктами всплеск паники, я вынырнула и матерясь, жадно глотала воздух, протирая глаза. Петра уже не было. Лишь звук тяжелых удаляющихся шагов был слышен за дверью. Подплыла и судорожно вцепилась в лестницу, до побелевших костяшек на пальцах. Сука, как же я его ненавижу. Ненавижу настолько, что в такие моменты хочется выть в голос от собственного бессилия.