Глава 20

Только я наполнил чашку горячим чаем и собирался снова заняться бумажной работой, как в кабинет заглянул дежурный.

— Лех, там к тебе гражданочка какая-то рвется.

— Что за дама? — спрашиваю, так и не дойдя до стола.

— Туманова Вера Леонидовна. Выпроводить? — одно имя, а у меня уже реакция на него, как у собаки Павлова, моментальная стойка. Нервно дергаю головой.

— Нет. Пусть заходит, — бросаю и отхлебываю горячий чай, подозревая, что мой вечер сегодня скучным точно не будет.

— Добрый вечер, капитан! — произносит Туманова, заходя в кабинет, и едва заметно улыбается. И у меня внутри все натягивается до состояния струны, и так каждый чертов раз, когда она открывает свой рот. Как всегда шикарна, словно с подиума недавно сошла. Сегодня вся в черном: черное пальто, черное платье выше колена, черные сапоги. Единственным ярким акцентом в ее образе была красная помада на губах и рубины в сережках. Ну и какой хер я это все замечаю?

— Чем обязан, Вера Леонидовна?

— Проблемы у меня.

— В курсе.

— Можешь узнать, закроют Туманова или отпустят? Хоть какую-нибудь информацию.

— О муже беспокоитесь?

— О себе.

Ответом не удивлен. Такие стервы кроме себя ни о ком не думают. Делаю глоток чая, а у самого взгляд скользит по ее губам, и перед глазами уже кадры мелькают. Сука.

Наши взгляды скрещиваются, и мне снова, кажется, будто еще одно движение минутной стрелки и я в бездну полечу.

Делаю еще один глоток в попытке стряхнуть с себя это ужасное ощущение. Не выходит.

— Даже если бы хотел помочь, то не смог бы. Он не у наших, он у РУБОПовских, а они не перед кем не отчитываются и никого не информируют, они даже фейсов (ФСБ) на хрен шлют, а вы к обычному оперативнику приходите с таким запросом, — усмехнулся и опустился на стул. Я и правда ей помочь не мог, даже если бы захотел.

— Ну прокурорские хвосты поджали и в молчанку играют. Больше мне идти не к кому. — Туманова подошла ближе. Очень близко, встала напротив, оперевшись пятой точкой о край стола. Нарушая мое личное пространство, практически касаясь своими ногами моего колена. И, кажется, воздух в кабинете в этот момент стал густым и тягучим, как патока.

— Не удивлен.

— Если его не отпустят в ближайшее время, начнется дележка территории, нас начнут рвать на куски. А меня убьют и дай бог, чтоб это был просто киллер.

Последние слова произнесены ею с полнейшим пониманием собственной обреченности, и это отчего-то наждачкой прошлось по моим внутренностям. Она говорит о смерти так, будто обсуждает погоду. Ни слез, ни истерики. Только горечь на губах и сталь в глазах.

А я сижу и чувствую, как эта сталь входит мне под кожу.

Я знал, что бывает с женами таких людей и там вариантов немного. И все же интеллект у этой дамочки есть.

— Уезжайте. Это мой единственный совет.

— Не могу. Тогда вся эта свора останется совершенно без контроля. Олега тоже закрыли и часть людей. Улететь из страны — это крайний вариант и не гарантия, что не найдут за бугром, — снова выбор без выбора. Как же это было мне знакомо.

— Ну, вы знали, за кого замуж выходили.

Она сначала отводит взгляд в сторону, а потом снова смотрит мне в глаза.

— Когда угрожают убить твоих родных — нет варианта отказаться. Туманов любит красивые вещи, я — одна из этих вещей, — произносит это спокойно и ровно, лишь горькая усмешка скользит по ее губам, а я, не зная, что на это ответить, крепко сжимаю зубы. Не ожидал. Внутри от ее слов теперь какая-то мерзкая смесь: раздражение, злость и это дурацкое, неуместное желание помочь.

— Вас это устраивает?

Она дергает плечом — почти незаметно. И мне становится погано от собственных слов.

— Я не жалуюсь, Изотов. Это просто факт. У меня нет иллюзий насчет своей жизни, — ответила, и голос чуть дрогнул. Чуть-чуть. А я уже захотел свернуть эту игру к чертям собачьим.

Короткая пауза повисает в разговоре. Она неожиданно поддается вперед, забирает чашку с чаем из моих рук, делает глоток. — М-м, как вкусно. Крепкий и сладкий. — На мгновение прикрывает глаза, словно и правда пьет что-то великолепное, а не обычный, самый дешевый черный чай. — Когда картошку копать ездили на поля, мама тоже всегда такой с собой брала в термосе. А еще вареные яйца…

Это звучит так обыденно, так по-нормальному, что по сознанию бьет диссонанс... Не вяжется ее образ у меня со сбором урожая.

— И сало соленое с репчатым луком, — почему-то продолжаю, зная этот стандартный набор продуктов, для выезда «на картошку», и ее улыбка становится шире. В эту секунду, напряжение, до сих пор витавшее в воздухе словно по щелчку пальцев, рассеивается. Даже дышать становится легче.

— Пища богов, — Туманова вдруг тихо смеется, и ее смех снова переливом колокольчика начинает пульсировать под моей кожей до ощущения жара. Смотрю и взгляда от нее отвести не могу. Только смех заканчивается, а свет в ее глазах медленно затухает, пропорционально пониманию, что сказанное — всего лишь воспоминания.

Поднимаюсь со стула, забираю свою чашку, отставляю ее в сторону. Меня штормит. Одна часть хочет плюнуть, блядь, на все и тупо сжать ее в своих руках, а другая твердит, что я гребаный идиот, что она жена Туманова и это всего лишь манипуляция, но ее ладонь, опережая мои мысли, уже касается моего плеча. Поворот головы и мы сталкиваемся губами, словно оголодавшие. Одно прикосновение, а в жилы уже ударяет едкий дурман, отравляющий кровь и мои мозги. Безумие полнейшее. В голове лишь белый шум и нежелание ее отпускать. Она же, обхватив меня за шею, льнет все сильней, и я окончательно срываюсь, сжимаю в своих руках, практически впечатываю в себя. Мне ее мало, катастрофически мало. Подхватываю за ягодицы, усаживая на стол. Ни на мгновение, не отрываясь от ее рта. Сходя с ума и понимая, что еще чуть-чуть и уже могу не остановиться. Цепляясь за остатки здравого смысла, отрываю свои руки от ее тела и кладу их на столешницу, сжимаю пальцы, так что костяшки белеют, делаю полшага назад, шумно дыша, словно марафон пробежал. В висках пульсирует разгоряченная кровь и сука не только в висках.

— На хрена ты это делаешь? — спрашиваю, касаясь своим лбом ее и чувствуя, как тонкие пальцы ложатся на мой затылок, ласково поглаживая. Млею от этого как дурак полный.

— Понравился ты мне. Никто никогда не нравился, а ты понравился.

— Поиграть решила? Ты мне приговор подписываешь, — цежу, а у самого уже дрожь вдоль позвоночника от ее прикосновений, и в голове полнейшая муть.

— Я и себе его подписываю, — шепчет, обхватывая ладонями мое лицо и заглядывая в глаза. — Ты думаешь, он меня пожалеет? Нет. Он меня первую прикончит, если узнает.

И снова касается губами моих губ, нежно, сладко, и ужасно невыносимо.

Отрываюсь, лишь когда кто-то касается дверной ручки, удивляясь тому, как вообще услышал, резко отступаю на шаг от нее, вскидывая взгляд на дверь.

— Лех, занят? — в дверном проеме появляется Сомов. — Зайдешь потом ко мне, там материалы медэкспертов пришли, по делу на Ленинградской.

— Хорошо, — произношу, чувствуя, как сердце все еще усиленно колотит в грудную клетку, а пульс бьет в виски. Саня закрывает дверь, а я шумно выдыхаю.

Вера, спустившись со стола, подходит ближе, касается пальцами моего лица, стирая остатки свой помады, и нежно, но коротко целует в губы.

— Я постараюсь больше не приходить. Не хочу, чтобы ты пострадал.

— Уезжай из страны, пока еще можешь. Не посадят его сейчас, посадят чуть позже. Это просто вопрос времени, он уже в разработке.

— Я подумаю, — ее взгляд наполняется такой тоской, что даже мне становится не по себе.

Еще одно прикосновение губ, и она выходит за дверь, оставляя после себя лишь запах духов и чувство гребаной обреченности.