Глава 31

Уже две недели я была заперта дома. И медленно сходила с ума. Мне даже просто поговорить тут было не с кем. Не говоря уже о том, что я ужасно хотела видеть Лешу и не только видеть… Ощущение, будто что-то важное, наконец, в своей жизни нашла, а теперь у меня это забрали. ЗИ это заставляло меня метаться разъяренным зверем из угла в угол, и с каждым днем это усугублялось. Понимала же головой, что нет у нас с ним шанса, даже призрачного, даже тонкой ниточки надежды. Просто связь, короткая, яркая, будоражащая все внутри, но все равно цеплялась, все рано тянуло меня к нему, все равно все мыли о нем. Стоило глаза закрыть, он перед внутренним взором встает. Наваждение, которое не стряхнуть и не избавиться. Были дни, когда с постели не вставала, просто смысла не видела, лежала весь день, зарывшись в одеяло, и наши с ним встречи в голове прокручивала, губы его, вспоминала, руки, прикосновения, как сгорала под ним. Неужели это все, что мне осталось? Неужели теперь вот так до конца жизни мне вариться только в воспоминаниях? Если так, то лучше пулю в висок сразу и не мучиться.

Чтоб хоть как-то гасить бурлящую во мне ярость и отчаянье, я брала бутылку вина и уходила к бассейну в цокольный этаж, пила и плавала, наматывая круги – это единственное, что еще меня, хоть как-то успокаивало, удерживало от окончательного срыва.

— Хватит бухать! Уже просыхать перестала, — раздался недовольный голос Петра, и я скривилась от раздражения. Зачем только пришел, сидел бы дальше со своими псами или чем он там занимался.

— Ты и это у меня забрать хочешь? – демонстративно сделала глоток, из бутылки смотря в его потемневшие глаза и видя, как он с силой сжал зубы, в попытке сдержаться. Усмехнулась. — Ты уже всего меня лишил, работы, семьи, профессии, выбора, свободы. Что тебе еще нужно у меня забрать, чтоб твое эго удовлетворилось, наконец. Вот вся я забирай, — раскинула в стороны руки и с вызовом посмотрела на мужа. — Твоя красивая кукла.

— Ты никогда не была куклой, ты всегда была равной, и ты это знаешь.

Я истерично рассмеялась, громко и надрывно, да алкоголь делал свое дело, но мне уже было все равно. Я по краю ходила острому, ранящему стопы в кровь, и, казалось, оступись я хоть на миллиметр, я вслед за Наташкой отправлюсь, не таким плохим казался теперь ее выбор.

— Равной? Ты себя-то слышишь?

Я ждала его взрыва, летящих в стену вещей, разбитых бутылок. Но он сделал шаг ближе и сел на край шезлонга, на котором я лежала, положил ладонь на мою лодыжку. Дернулась, поджимая ноги.

— Вер, тебе успокоиться надо. Мы все устали. Сейчас тяжелый период, но я все решу, и мы съездим куда-нибудь отдохнуть. Хорошо? — мягко и сдержанно.

Его спокойствие ощущалось ментальной пощечиной, хлесткой и жесткой. И внутри что-то болезненно дернулось, обрываясь. И я зажала рукой рот, всхлипывая, чувствуя, как глаза наполняются горячей влагой. Внутренняя опора, благодаря которой, я все эти годы держалась, опасно накренилась и пошла трещинами.

— Отпусти меня, — я смотрела прямо в его темные глаза, смотрела, ища там хоть крупицу человечности. — Петь, пожалуйста, отпусти. — Смотрела на него сквозь пелену слез, впервые вот так за все четыре с половиной года. Смотрела умоляя. — Я все что хочешь сделаю, хочешь, на колени встану. Отпусти. Я уеду в глушь, на другой конец страны, в тайгу, хоть куда. Только отпусти.

В его взгляде заклубилась тьма, и слезы из моих глаз хлынули сильней. Петр сжал на секунду веки и отвернулся, он молчал, просто смотрел в пол и молчал, стиснув зубы и сжав кулаки, и я понимала, что не отпустит. Никогда не отпустит. Ему легче меня убить, чем отпустить.

— Я же тебя ненавижу, зачем я тебе?

— Люблю, — это прозвучало как приговор.

— Странная у тебя любовь. Когда любят, все готовы отдать, а ты забираешь.

— Вер… — и снова этот его спокойный, тихий голос, от которого выть хотелось. — Я все тебе дам, что смогу, ты только скажи…

— А что ты мне дал Туманов, за эти годы, кроме постоянного чувства страха и ощущения дула у виска? Что ты мне дал? Может, дом – тихую гавань? Безопасность? Детей? Счастье? Что? Ну, скажи мне!

Но он снова молчал. А я вытирала горячие слезы, беспрестанно струящиеся по лицу и хлебала вино. Оно заливалась как вода. Не чувствовала ни вкуса, ни крепости.

— Мне иногда хочется тебя спросить: как ты видишь себя через лет двадцать? Будешь сидеть в одиночестве в окружении своих псов, которые за котлету бабла тебе могут горло в любой момент вскрыть? Или смотреть на свои золотые унитазы и цацки? Это, по-твоему, счастливая жизнь?

— Лучше смотреть на золотой унитаз, чем на уличный обосранный сортир, считая копейки на булку хлеба. Ты, видимо, забыла, с какого дна мы поднялись. Может тебе напомнить? Думаешь, там счастье есть?

— Там его больше, чем ты думаешь. Хотя бы гранаты в салон автомобиля не забрасывают и каждые выходные лицом в пол не укладывают, — взорвалась почти мгновенно. Еще один глоток вина. Вытерла губы тыльной стороной ладони и уставилась на Туманова. -Знаешь, я ведь детей хотела, семью хотела. Нормальную семью. Я ведь даже от тебя готова родить, лишь бы иметь возможность любить кого-то в этой гребаной жизни. Но даже этого нет. Ты меня проклял, Туманов. Появился в моей жизни как дьявол и проклял.

— Я тоже. Я тоже хотел мать твою, — он вскочил и с силой пнул соседний шезлонг, так что он слетел в воду. — Ну не могу я, не могу. Ни один блядский врач не помог. Всю Европу объехал, нет шанса.

Это было сродни удару, отнимающему самое последнее. Я, сдавленно взвыв, уткнулась лбом в колени. Петр подошел, забрал у меня бутылку вина и жадно приложился к ней. Снова сел на край шезлонга, расставив широко ноги, и опустил голову.

— Давай усыновим. Я все устрою, — тихо и глухо, обреченно.

— Я своего хочу. Или этого ты тоже не понимаешь?

— Потрахайся с кем-нибудь.

— Что бы ты мне пулю в лоб пустил?

— Я приму.

Я истерично рассмеялась, растирая по щекам слезы.

— Себя не обманывай.

— Чужого брать не хочешь. Тогда это единственный выход. Иначе ты себя сожрешь и меня возненавидишь окончательно.

— Я уже тебя ненавижу, — зло процедила сквозь зубы. — Ты сейчас мне в глаза врешь. Стоит тебе узнать, что я с кем-то была, у тебя крышу снесет, и ты меня вместе с ним живьем закопаешь и ребенка внутри меня не пожалеешь. Ты зверь, тебе же никого не жаль. Вокруг тебя только кровь и трупы, трупы, трупы, — и хлесткая пощечина обожгла мою щеку. Голова дернулась. Из глаз хлынул новый поток слез. А я смотрела на него, не мигая, вкладывая всю ненависть, на которую я была способна. Я впервые после смерти матери плакала перед Тумановым вот так открыто и навзрыд.

— Да твою ж мать, — поднялся на ноги, провел рукой по волосам, сделал еще один глоток вина и его губы искривились. Зло. Обычно такое выражение на его лице, появлялось, перед тем, как он сворачивал чью-то шею.

— Я знаю, что ты с кем-то еблась за моей спиной, только с кем так и не понял. Не нашел, сука. И как видишь, ты еще живая, блядь, — бросил, и сжав за горлышко бутылку, направился к двери. Тяжелые шаги эхом разносились по цоколю, а я смотрела в одну точку не мигая.

И страх сжал свои щупальца вокруг горла до асфиксии от одной мысли: если он найдет…