Глава 24

Той ночью разговора не получилось. Баба Марфа просто отказалась разговаривать.

– Иди к малой, – сказала она устало. – Успокой ее. Поговорим утром.

– Уже утро, – попыталась протестовать Стеша.

– Я сказала, иди спать! – рявкнула баба Марфа, и изо рта ее, несмотря на жарко натопленную печь, вырвалось облачко пара.

Стеша молча подчинилась, вернулась в спальню и, как была в одежде, нырнула под одеяло. Успокаивать Катюшу не пришлось. Она крепко спала, подтянув коленки к животу и тихо всхлипывая во сне.

На рассвете пришел Серафим. Он всегда приходил именно тогда, когда был особенно нужен. Была у них с бабой Марфой какая-то удивительная связь.

– Останешься с Катей, – сказала баба Марфа, нарезая сало и буханку хлеба. Один ломоть с куском сала она протянула Серафиму, а остальное завернула в газету и сложила в корзину.

– А вы? – Серафим откусил от ломтя и зажмурился от удовольствия.

– Пойдем со Стэфой в болотный домик. Немцы до него не доберутся, но эти дурни могут попытаться выйти из болота самостоятельно.

– Так, может, и к лучшему? – спросил Серафим. – Неспокойно на болоте, им там уже мерещится разное. – Он задумался, а потом сказал: – Или не мерещится.

– Уйдут, когда придет время, – сказала баба Марфа в своей привычной резкой манере. – Малец должен сначала оклематься. Или они собираются его там одного бросить?

– Не собираются, – вступилась за партизан Стеша. – Они его не бросят, я уверена!

– Уверена она, – проворчала баба Марфа беззлобно, а потом велела: – Одевайся, мы уходим. Нам нужно вернуться затемно.

Болото больше не казалось Стеше ни чуждым, ни пугающим. С каждым разом она чувствовала его все лучше и лучше. И в тумане, тут же обступившем их с бабой Марфой со всех сторон, ориентировалась хорошо. Болотный домик виделся ей в этом тумане маяком. Не глазами виделся, а внутренним взором. Кто бы мог подумать, что Стеша поверит в саму такую возможность!

– Спрашивай, – сказала баба Марфа, когда земля под их ногами начала пружинить и хищно причмокивать.

– Я уже спросила, – сказала Стеша. – Почему этот… почему фон Лангер назвал вас тетушкой?

– Потому что я и есть его тетушка. Не родная, а так, седьмая вода на киселе. Мой отец и его бабка были кузинами. Бабка вышла замуж за немца и уехала жить в Германию.

– За немца?

– В те времена, Стэфа, это было не зазорно. Особенно в аристократической среде. – В голосе бабы Марфа послышалась нескрываемая ирония.

– То есть он сказал правду, когда назвал вас графиней? Вы графиня?

– И ты тоже. Стефания, ты потомок древнего и некогда весьма влиятельного дворянского рода Каминских. – В голосе бабы Марфы слышалась все та же ирония, словно она и сама не верила в то, о чем говорила.

– Этого не может быть, – прошептала Стеша.

– Почему? Потому что ты не желаешь быть графиней?

– Не желаю! – сказала она твердо. – Не хочу иметь ничего общего с этими буржуазными пережитками прошлого!

– Вот и твоя мама не хотела. А я и не настаивала. В нынешние времена таким происхождением лучше не бахвалиться. Но факт остается фактом: в ваших с Катериной жилах течет голубая кровь.

Стеша усмехнулась.

– А я думала, болотная вода.

– Одно другому не мешает. Неплохо они уживаются: голубая кровь и болотная вода.

– Но как же?

– Как так вышло, что я, урожденная графиня, живу на болоте, лечу деревенских мужиков и баб, а сама выгляжу как старая ведьма?

Стеша молча кивнула. Баба Марфа не могла видеть ее реакцию, но все равно почувствовала.

– Графиня Мари Каминская жила с родителями и младшей сестрой в прекрасном и светлом доме. – Она говорила словно не о себе, а о каком-то другом человеке, словно рассказывала чужую удивительную историю. – Ты его видела, Стэфа. Это усадьба на берегу реки неподалеку от Марьино.

Стеша видела. Однажды они проходили мимо с Серафимом. Дом казался печальным и заброшенным. Окна его были заколочены досками, каменные стены почернели от копоти и кое-где обвалились, а разбитый поблизости парк одичал. Стеша тогда спросила, что это за дом и что с ним случилось. Серафим ответил, но как-то уклончиво. Из его путаного рассказа Стеша поняла лишь, что прежние хозяева давно мертвы, а новым дом не приглянулся.

– Славные были времена. – В голосе бабы Марфы слышалась улыбка. – Балы, литературные салоны, летом конные выезды, зимой катания на санях, игры в снежки… Иногда мне кажется, что все отмеренное мне счастье выпало на те годы.

– Вы сказали, что жили с сестрой. Это она, Ханна? – спросила Стеша, пытаясь свыкнуться с мыслью, что ее бабушка посещала балы и литературные салоны.

– Да, только Ханной она стала уже после эмиграции. Здесь она была Анной. А для меня – Анютой.

А теперь боль, боль и мука слышались в голосе бабы Марфы, делали туман вокруг плотнее и холоднее. Стеша поежилась.

– Она была красивая?

– Очень. Мне кажется, она была сказочно красивая. Но он, как ни странно, выбрал меня.

– Кто? – спросила Стеша с замиранием сердца.

Туман пошел алыми, как кровь, сполохами. Только это была не кровь, это была боль пополам с черной меланхолией. Кажется, теперь Стеша умела различать оттенки не только тумана, но и людских чувств.

– Ты спрашиваешь, кто? – Из тумана, из этих красно-черных сполохов выплыло лицо бабы Марфы. Красивое, молодое, еще не обезображенное ожогом. – Это проще показать, чем рассказать, Стефания.

– Но… как?

– Дай свое согласие, – сказала эта незнакомая баба Марфа. – Скажи вслух, что хочешь увидеть все собственными глазами.

– Я хочу, – сказала Стеша, не раздумывая ни секунды.

– Хорошо. Пойдем со мной.

На ее запястье сомкнулись крепкие пальцы, потянули. Стеша не сопротивлялась. Она дала свое согласие.

Они остановились на краю черного «оконца», мох под их ногами качнулся и застыл в неподвижности. Из складок одежды баба Марфа достала нож с костяной рукоятью, полоснула им сначала по своей раскрытой ладони, потом по Стешиной. Стеша ойкнула, попыталась отдернуть руку, но баба Марфа держала крепко.

– Смотри, – сказала она, и в голосе ее Стеше почудилось сожаление и жалость. О чем она сожалела? Кого жалела? – И ничего не бойся, девочка моя. Помни, что это не твоя жизнь. Просто смотри.

Кровь с их раскрытых ладоней падала в черную воду, и в том месте, куда попадали капли, вода шипела и испарялась, поднималась в воздух то ли паром, то ли туманом. В тумане этом слышался звонкий смех.