Глава 28

Мара проснулась, словно вынырнув из темной глубины. Яркие солнечные лучи обжигали лицо, пробиваясь сквозь тонкую ткань белого балдахина, усыпанного золотыми звездами, что мерцали, будто настоящие. Она щурилась, пытаясь понять, где находится. Вокруг все сверкало: стены, покрытые мозаикой из переливающихся камней, отражали свет, создавая иллюзию движения, словно комната дышала. Золотые и алые ткани струились по резным деревянным колоннам, украшенным узорами, напоминающими змей и песчаные вихри. Каждый предмет в этом пространстве кричал о роскоши, о богатстве, которого Мара никогда не видела в своей крепости, где все было сурово и просто, как каменные стены ее земель. Она лежала на широкой кровати, утопая в груде подушек, мягких, как облака, но тяжелых от вышивки золотыми нитями. Ее тело укрывала лишь гладкая атласная ткань красного цвета, скользкая, как вода, и такая тонкая, что едва скрывала наготу. Мара ощутила холодок на коже, несмотря на теплый воздух. Распущенные рыжие волосы рассыпались по плечам, касаясь обнаженной спины, а губы, припухшие и горячие, словно хранили следы чужого прикосновения. Она провела пальцами по ним, и сердце екнуло – они были зацелованы, но кем? Где-то за стенами журчала вода, пели незнакомые птицы, их голоса смешивались с далеким смехом, звонким и беззаботным. Мара резко села, прикрыв грудь тканью, ее взгляд метался по комнате. Она пыталась вспомнить, как оказалась здесь, но мысли путались. Они шли через пустыню, караван двигался к закату. Город возник перед ними, как мираж, полный жизни, шума, красок. Люди кланялись Асаду и Кариму, называя их принцами Востока. Они привели ее к Храму Песков, к этим змеиным статуям с человеческими лицами, и… И что? В тот момент, когда она шагнула за порог храма, время словно разорвалось. Память обрывалась, как нить, но эмоции, что она испытывала, остались – жар, желание, удовольствие, дикое и необузданное, как буря. Они кружились в ее груди, заставляя сердце биться быстрее. Мара опустила взгляд, осматривая себя. На коже, там, где атласная ткань не прикрывала тело, виднелись следы – синяки, мелкие, но отчетливые, на запястьях, бедрах, вдоль ключицы. На груди – красноватый след укуса, горящий, как ожог. Между ног саднило, а внизу живота тянуло странной, истомной болью, словно кто-то выжег там угли. Девушка замерла, дыхание сбилось. Осторожно, почти боясь, она заглянула под ткань. На внутренней стороне бедра темнела алая полоса – кровь, ее кровь. Девственная кровь. Осознание ударило, как клинок в грудь. Она была с мужчиной. Впервые. И, возможно, не с одним. Мара сжала кулаки, щеки запылали от гнева и стыда. В голове вспыхнули обрывки воспоминаний – шатер, руки Асада и Карима, их дыхание, взгляды, полные огня. Тот момент в пустыне, под звездами, когда Карим поцеловал ее, и ее тело ответило, несмотря на все протесты разума. Было ли это сном? Или явью? А теперь – это. Она не помнила, как оказалась здесь, не помнила, как ее тело стало полотном для этих следов, но чувства, что пылали в ней, были слишком реальны. Они с Асадом и Каримом… Снова? Или это был кто-то другой? Мысли кружились, как песок в вихре, и она не могла ухватить ни одной. Паника накрыла, когда Мара потянулась к волосам, чтобы коснуться заколки – ее якоря, связи с домом, с отцами, матерью и братьями. Пальцы скользнули по рыжим прядям, но заколки не было. Холод пробрал до костей. Она вскочила, отбросив красную ткань, не обращая внимания на наготу, и начала лихорадочно обыскивать кровать. Подушки полетели на пол, атласные простыни смялись, но заколки нигде не было. Сердце колотилось, как боевой барабан, в ушах звенело. Без заколки она была отрезана от дома, от матери, от Беса. Она была одна в этом чужом мире, где каждый смотрел на нее как на добычу или жертву. – Где она?! – выкрикнула Мара, ее голос дрожал от ярости. – Ищешь это? – низкий, глубокий голос, как раскат грома, заставил ее замереть. Мара обернулась, глаза вспыхнули, как молнии. В дверном проеме стоял Асад, его силуэт четко вырисовывался на фоне солнечного света. Он был одет в легкую белую рубаху, расшитую золотыми нитями, что подчеркивали его широкие плечи и мощную грудь. Черные волосы, обычно стянутые в узел, теперь свободно падали на плечи, а в его темных глазах горел тот же огонь, что она видела в пустыне – смесь раздражения, власти и чего-то еще, что заставляло ее кожу покрываться мурашками. В руке он небрежно держал заколку с изумрудной лилией, ее фамильную реликвию, и свет играл на ее гранях, как на драгоценном камне. – Отдай! – Мара шагнула к нему, прикрывая грудь руками, но ее голос был тверд, как сталь. – Это мое! Асад не двинулся, лишь слегка наклонил голову, разглядывая ее с ног до головы. Его взгляд был тяжелым, осязаемым, как прикосновение, и Мара почувствовала, как жар снова поднимается в груди, несмотря на гнев. Она ненавидела это – то, как ее тело реагировало на него, на его присутствие, на его властность. – Ты так прекрасна, когда злишься, – губы дрогнули в полуулыбке. – Как дикая кошка, готовая выпустить когти. Но тебе не стоит бояться, Мара. Никто здесь не причинит тебе вреда. – Не причинит вреда?! – Мара почти сорвалась на крик, ее рыжие волосы колыхнулись, как пламя, когда она шагнула ближе, не обращая внимания на свою наготу. – Ты украл мою заколку! Вы с Каримом… вы… – она запнулась, слова застряли в горле, но гнев вырвался наружу. – Вы использовали магию! Колдовство! Вы заставили меня… Я не помню, что было в храме, но я знаю, что вы сделали! Эти следы на моем теле, эта боль, эта кровь – вы забрали меня, как трофей, как вещь! Ты и твой брат-принц! Вы думаете, я не пойму? Его бровь приподнялась, но он не отвел взгляд. Вместо этого шагнул ближе, сокращая расстояние между ними. Мара отступила, наткнувшись на кровать, и почувствовала, как подушка мягко сползла под ее ногами. Она была в ловушке, но не собиралась сдаваться. – Колдовство? – Асад рассмеялся, его голос был низким, почти рычащим, но в нем не было злобы, только странная смесь насмешки и восхищения. – Мара, ты сама этого хотела. Ты думаешь, я или Карим способны заставить тебя? Тебя, дочь Великих Гуров, с огнем в глазах и магией в крови? Никто в этом мире не может заставить тебя сделать то, чего ты не желаешь. Храм Песков лишь показал тебе правду – твою собственную страсть, твое желание. Ты была там с нами, и ты отвечала нам. Каждое твое прикосновение, каждый твой вздох – это было твое. Ты дала нам своей крови. Мара задохнулась от его слов, щеки запылали. Она хотела закричать, что он лжет, что это невозможно, но воспоминания – или их тени – вспыхнули в ее сознании. Жар их рук, их губ, их дыхания, сливающегося с ее собственным. Она чувствовала это, даже если не помнила деталей. Ее тело знало правду, и это пугало ее больше, чем любая магия. – Лжец, – прошипела она, но голос дрогнул. – Ты думаешь, я поверю, что сама легла к вам в постель? Что сама позволила вам оставить эти… следы? – она указала на синяки, на укус на шее, ее пальцы дрожали. – Я не такая! Я не одна из ваших покорных рабынь, что лежат у ваших ног и едят ягоды! Я воительница! И скорее я убью вас обоих, чем позволю снова прикоснуться ко мне! Асад шагнул еще ближе, теперь их разделяло лишь дыхание. Его глаза, темные, как ночь, смотрели прямо в ее душу, и Мара почувствовала, как ее решимость начинает таять под этим взглядом. Он не угрожал, не нападал. – Ты не рабыня, Мара, – сказал он тихо, но каждое слово било, как молот. – И ты не можешь отрицать, что чувствовала это. Храм Песков не лжет. Он показал тебе тебя саму – твою силу, твою страсть, магию. Ты была с нами, потому что хотела этого. Не я, не Карим, не Зейна – ты сама выбрала этот путь. И заколка, – он поднял ее, свет заиграл на изумруде, – осталась при тебе. Я взял ее, чтобы ты не сбежала. Мара сжала кулаки, ее ногти впились в ладони. Она хотела вырвать заколку из его рук, ударить его, бежать, но что-то в его словах цепляло, как крючок. Она вспомнила жар в своих ладонях, тени в пустыне, что отступили, когда она заговорила. Вспомнила, как заколка нагревалась, как ее собственная магия откликалась на Асада и Карима. Неужели он прав? Неужели она сама этого хотела? – Отдай. И не смей говорить, что я хотела этого. Я не ваша. И никогда не буду. – Ты упряма, как старая ослица. Асад смотрел на нее, его губы дрогнули в улыбке. Он протянул заколку, но не отпустил, когда ее пальцы коснулись металла. Их руки встретились, и Мара почувствовала, как жар снова вспыхнул в ее груди, как будто его прикосновение разбудило что-то, что она пыталась подавить. – Ты наша, Мара, – сказал он, его голос стал мягче, но в нем чувствовалась сталь. – Ты связана с нами. С пустыней. С храмом. Ты почувствовала это, я знаю. И пока ты не примешь свою силу, свою судьбу, ты будешь бежать – от нас, от себя, от всего. Но бежать некуда. Пустыня не отпустит. Мара вырвала заколку, отступив назад. Ее грудь вздымалась, глаза горели, но она молчала. Она не знала, что ответить. Его слова были как песок – мягкие, но проникающие повсюду, забивающиеся в каждую щель ее сомнений. Она хотела ненавидеть его, но часть ее – та, что чувствовала жар, что помнила его губы, – хотела верить. – Где Карим? – спросила она внезапно, ее голос был резким. – Если ты говоришь правду, где он? Почему я одна здесь, а ты стоишь и читаешь мне проповеди? Асад прищурился, его лицо стало жестче. Он не ответил сразу, и это молчание сказало больше, чем любые слова. – Он немного занят. Мара сжала заколку, чувствуя, как металл нагревается в ее ладони. Она не знала, что произошло в храме, но чувствовала – там была правда. И она найдет ее, даже если придется сражаться с Асадом, Каримом, Зейной и всей этой проклятой пустыней. – Я найду его, – сказала она, в ее голосе звенела сталь. – И я узнаю, что вы со мной сделали. А потом, Асад, клянусь, если ты лжешь, я вырежу твое сердце и скормлю его твоим богам. Она отвернулась, схватив красную ткань и обернув ее вокруг тела, и, оттолкнув принца, выбежала из комнаты. Асад смотрел, как она уходит, и в его глазах мелькнула тень улыбки – не насмешливая, а полная восхищения. Эта дикарка была сильнее, чем он мог представить. Он хотел ее снова, того, что было в храме, оказалось мало, его голод стал только острее, и Асад знал: ни одна наложница его не утолит.