Глава 61

– Привет, галчонок, – раздаётся в трубке бархатный голос Марата. – Для меня вырядилась?

Я на секунду прикрываю глаза, потому что этот голос действует на меня по-старому, почти рефлекторно, и это бесит сильнее любых его слов.

Я медленно выдыхаю, заставляя лицо принять привычное, чуть насмешливое выражение, и только после этого отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Научись делать комплименты, – фыркаю я, опускаясь на жёсткий деревянный стульчик. – Если тебе там скучно, я могу подарить сборник комплиментов жене. Очень полезная литература, между прочим.

Марат коротко усмехается, и уголок его губ едва заметно дёргается вверх, но взгляд при этом остаётся тяжёлым, сосредоточенным.

Он медленно устраивается на своём стуле, двигаясь спокойно и уверенно. Откидывается чуть назад, кладёт свободную руку на край стола и лениво проводит большим пальцем по шершавой поверхности.

Кафаров действительно выглядит так, будто приехал не в СИЗО, а на чёртов курорт по системе «всё включено».

И именно это спокойствие почему-то тревожит меня сильнее, чем если бы он сейчас бесился и бросался на стены.

– Алексей сказал, что первое заседание… – начинаю я осторожно, чувствуя, как внутри снова поднимается знакомая тревога.

– Я всё знаю, – перебивает меня Марат ровно. – Ко мне адвокат по два раза в день наведывается.

– О. Отлично. А я вот не знаю ничего, Марат. Мне никто ничего не рассказывает, я буквально в вакууме живу, и вообще…

– Так лучше, галчонок. Всё, что тебе нужно знать, тебе сообщат. Остальное не твоя забота.

– Но я твоя жена.

Слова вылетают резче, чем я планировала, и на секунду мне кажется, что они должны сработать – как раньше, как всегда, когда между нами вспыхивали искры и он хотя бы реагировал.

Но аргумент тонет в молчании мужчины так быстро и глухо, что внутри у меня неприятно холодеет.

Марат не отвечает сразу, только смотрит на меня чуть внимательнее, и от того, как постепенно тяжелеет его взгляд, у меня под кожей начинает ползти тревога.

Я слишком хорошо знаю этот его взгляд. Он не злой, не раздражённый – хуже.

Он собранный, просчитывающий. Словно Кафаров уже что-то решил и теперь аккуратно подбирает слова, чтобы не дать мне лишнего повода влезть туда, куда, по его мнению, мне лезть нельзя.

А я не могу так. Меня буквально разрывает изнутри от этого бессильного желания помочь Марату, что-то исправить.

Потому что, чёрт возьми, что бы ни случилось – мы женаты. Как бы криво, странно и болезненно это ни произошло, я всё равно ощущаю эту ответственность почти физически.

И именно это бесит меня больше всего, потому что логика упрямо шепчет одно, а сердце ведёт себя как последняя предательская идиотка.

Его застукали с другой женщиной. Фотографии до сих пор вспыхивают в памяти болезненными кадрами.

А внутри меня всё равно предательски теплеет каждый раз, когда я смотрю на него через это чёртово стекло.

Господи, ну где у меня кнопка «выключить чувства»?

Я ведь жду. Самое унизительное – я всё ещё жду, что Марат сейчас скажет что-то внятное, адекватное, хоть какое-то объяснение, которое сложит этот кошмар в более-менее понятную картину.

Внутри ноет тупой, тянущей болью. Я не готова думать о его предательстве всерьёз – мозг упрямо скользит мимо этой мысли.

– Марат, – мой голос хрипнет от волнения. – Кое-что я всё же должна знать.

– И что же? – мужчина выгибает бровь.

– Я хочу объяснений. По поводу того, что было. Те твои фото… Та женщина…

– Блядь. Это мы не будем обсуждать.

Я чувствую, как по коже пробегает нервная дрожь, а внутри всё скручивается тугим, болезненным узлом.

Это оскорбляет – до жжения под рёбрами, до металлического привкуса во рту. Марат ведёт себя так, будто мои чувства – это фоновый шум, который можно выключить одним щелчком.

Всё внутри гудит от желания вскочить, развернуться и уйти, хлопнув дверью так, чтобы это чёртово СИЗО содрогнулось.

Меня тянет послать Кафарова к чёрту, утопить его в его же упрямстве, а лучше – лично придушить за эту ледяную невозмутимость.

– Мы уже это проходили, – цедит Марат, и в его голосе появляется знакомая жёсткая усталость. – Какая-то херня всплывает – ты в это веришь. Как бы я ни оправдался – ты не поверишь. Ты вечно находишь повод устроить срач. А я заебался что-то доказывать. Или если скажу, что ничего не было – ты поверишь?

– Там были фото! – я вскрикиваю. – Это не херня. Там буквально доказательства.

– О чём я и говорил. Ноль сомнений в увиденном. Миллион – во мне. Поэтому не считаю нужным тратить силы на объяснения.

– Ты не можешь просто так закончить разговор! Я заслуживаю объяснений! Ты не можешь так поступать со мной.

– Не то время для ссор ты выбрала, Ярина. Потрахаться, чтобы решить конфликт, у нас не получится. Подожди пару месяцев. Срок впаяют – получим длительные свиданки.

Ответ Марата бьёт по мне сильнее, чем я ожидала, и на секунду у меня просто выбивает воздух из лёгких.

В его голосе нет ни капли раскаяния, ни тени попытки сгладить углы – только усталое раздражение и эта его привычная, почти циничная прямота.

Меня ранит не только смысл его слов, но и то, как он их говорит – спокойно, почти лениво, будто мы обсуждаем какой-то пустяк, а не ситуацию, которая разрывает меня изнутри уже который день.

В груди начинает тяжело гудеть, словно туда загнали рой злых, бешеных пчёл, и каждая из них методично жалит изнутри, не давая ни секунды передышки.

Под кожей растекается неприятный, колючий жар, который невозможно ни стряхнуть, ни заглушить.

Мне больно. Словно сердце внутри не бьётся, а крошится, рассыпаясь на острые, рваные осколки.

Я сама не до конца понимаю, почему до сих пор не встаю, не бросаю всё к чёрту и не выхожу из этой серой комнаты.

Я напоминаю себе про долг. Про то, что сейчас – не тот момент, когда можно красиво психануть и гордо уйти в закат, хлопая ресницами.

Каким бы ублюдком ни был сейчас Марат, он не заслужил срока. И если я сейчас демонстративно отойду в сторону, это ударит по нему.

«А про влюблённую идиотку где пункт? Это мы не отрицаем».

Внутренний голос звучит ядовито-спокойно. Но я с ним не спорю. Правда слишком очевидна и слишком болезненна.

Я идиотка – красивая, упрямая, хорошо накрашенная идиотка, которая так глубоко увязла в чувствах к Кафарову, что умудрилась не заметить, как под ногами давно трещит лёд.

Я ведь правда готова была ему прощать почти всё. Закатывать глаза, беситься, спорить, но всё равно возвращаться.

И теперь эта вера, за которую я так упрямо держалась, начинает трескаться и взрываться изнутри, накрывая меня горячей, дезориентирующей волной.

В глазах неприятно щиплет, но я упрямо моргаю, не позволяя себе окончательно развалиться перед Маратом.

– Ладно, тогда расскажи какой план, – выдыхаю я зло. – Потому что…

– Мы ничего не будем обсуждать, галчонок.

Слова падают между нами тяжёлым, глухим грузом, и в ту же секунду я замечаю, как Марат медленно постукивает указательным пальцем по трубке.

Я хмурюсь, не улавливая смысла этого жеста. Почему нельзя просто сказать?

Я уже почти открываю рот, чтобы резко спросить в лоб, когда вдруг до меня медленно доходит, на что именно Марат намекает своим дурацким постукиванием.

Телефоны. Прослушка. Конечно. Ожидаемо, но ведь незаконно! Неправильно!

Хотя… Если уж совсем честно, после всего, что творил Кафаров и не только он – о правильности говорить не приходится.

– Прекрасно, – цежу я сквозь зубы. – Тогда через своего адвоката…

– Ты ничего не будешь делать, – обрывает Марат резко и жёстко. – Вообще.

– Но это странно. Самое странное – когда семья молчит. И Алексей не раз повторял, что для твоей карьеры очень важно моё участие. Потому что я…

– Жена. Насчёт этого, галчонок…

Я чувствую, как по коже пробегают мелкие мурашки, хотя в комнате душно.

Сердце вдруг начинает биться неровно – то слишком быстро, то глухо проваливаясь куда-то вниз.

Тон Марата меняется. Он становится ниже. Жёстче.

– Нихера не получается, – Марат скалится. – Стоило признать это раньше.

– Что именно? – я сглатываю нервно. – Про мои интервью? Я отлично справлялась раньше. Я теперь умею говорить на камеру.

Кафаров смотрит на меня внимательно, почти изучающе, и от этого взгляда по спине медленно ползёт холод.

В его глазах нет привычной искры раздражённого веселья, нет той тёплой, опасной насмешки, к которой я так привыкла за всё это время.

Только какая-то чужая, непривычная отстранённость, которая начинает пугать сильнее любых криков.

– Не сомневаюсь, – спокойно произносит Марат. – Уверен, в роли светской львицы у тебя будет охуенная карьера. Но не в роли жены.

Если бы я уже не сидела на этом жёстком деревянном стуле, я бы точно рухнула.

Внутри всё резко леденеет, будто кто-то одним движением перекрыл мне кислород и одновременно вогнал под рёбра кусок арктического льда.

Я вдруг слишком ясно чувствую: сейчас происходит что-то по-настоящему плохое.

Что-то, после чего уже не получится просто хлопнуть дверью и сделать вид, что мы снова переживём этот шторм.

– Т-ты о чём? – я заикаюсь. – Ты хочешь сказать…

– Давай без драмы. За последнее время я от неё знатно заебался. Ты была права, Ярина.

– П-права?

– В том, что нихуя у нас не получается. Наш брак не работает. И пора это всё закончить.

В этот момент внутри у меня что-то обрывается. Просто тихо, окончательно – как нить, которую слишком долго тянули в разные стороны.

Мир за стеклом слегка плывёт, и я цепляюсь взглядом за лицо Марата так отчаянно, будто если отпущу – окончательно потеряю равновесие.

Чувства мечутся под кожей, как загнанные звери, боль разливается по телу горячими, рваными волнами.

– Ты бросаешь меня? – слова вырываются из меня хриплым, сорванным выдохом. – Ты не можешь… Это я…

– Ты хочешь бросить? – уточняет он холодно, чуть наклонив голову. – Не возражаю. Вперёд.

– Кафаров! Ты ублюдок!

– Меня называли похуже. Но давай честно, Ярин. Нужно было понять раньше, что мы не можем адекватно общаться. Секс хорош, а всё, что между – вечная драма. Мне это не подходит.

– Ты сам обещал стараться! И что…

– Мне сейчас не до стараний. Я должен сфокусироваться на пиздеце вокруг. Это имеет значение.

Я – нет?

Больно. Господи, как же больно.

В груди будто разливают жидкий огонь – густой, тягучий, и он медленно прожигает всё на своём пути.

Я смотрю на Марата жадно, почти отчаянно, будто вот-вот увижу знакомую насмешку, привычный злой блеск в глазах, знак, что это очередная его жёсткая игра.

Что он сейчас выдохнет, закатит глаза и скажет своё привычное: «Галчонок, не неси херню. Ясно, что ты моя, и я тебя не отпущу».

Но он не говорит. Молчит. Смотрит холодно.

Это не похоже на обычную ссору, не на нашу привычную войну характеров – это ощущается как что-то окончательное, тяжёлое, без права на откат.

– Отступные при разводе ты получишь приличные, – продолжает Марат ровно. – Можешь не переживать. Нужна будет помощь – Алексей на связи.

– Марат…

– Это была последняя встреча в этих стенах, Ярина. Я решил, что будет правильно сказать лично, чтобы потом не было истерик через третьих лиц. Мы разводимся. Я больше не заинтересован в отношениях с тобой. Мне не нужен этот брак, не нужна эта вечная война на ровном месте и не нужна жена, с которой каждый разговор заканчивается скандалом.

Он делает короткую паузу, и его взгляд становится тяжёлым, давящим:

– Я устал, галчонок. И на этом – всё.

Сердце бьётся в каком-то рваном, болезненном ритме, пальцы немеют, и я сжимаю трубку так сильно, что суставы ноют.

– Марат, ты не можешь… – слова срываются с губ и обрываются на полуслове, потому что мужчина уже поднимается.

Он кладёт трубку на рычаг с тихим пластиковым щелчком, и этот звук бьёт по нервам.

А потом Марат разворачивается ко мне спиной, и этим движением ставит точку там, где я до последнего надеялась хотя бы на многоточие.

Я подскакиваю на ноги так резко, что стул с противным скрипом отъезжает назад, и на секунду меня ведёт в сторону.

Внутри всё вибрирует, дрожит мелкой, неконтролируемой дрожью.

– Марат! – рявкаю я. Ладонь с глухим хлопком врезается в стекло. – Вернись, сукин сын! Марат!

Он не оборачивается. Даже не замедляется.

Просто идёт – спокойно, ровно. Конвоир уже ждёт у двери, что-то коротко говорит ему, и Марат, не глядя в мою сторону, уходит вместе с ним, будто я…

Будто меня здесь вообще нет.

Вот это и добивает. Не слова. Не развод. А то, как легко он уходит.

Как будто всё между нами – просто вычеркнутый пункт в списке дел.

Горло сжимает спазмом, а сердце начинает биться так болезненно, так рвано, что кажется – ещё чуть-чуть, и оно просто не выдержит.

Я удивлена, что оно вообще бьётся. Разве могут растоптанные осколки биться?

Ладонь медленно сползает по стеклу, оставляя на нём влажный, смазанный след.

Мир перед глазами плывёт – мутно, неровно, как через воду. Вот и всё.

Вот и всё, Ярина. Это апогей. Точка. Финиш.

Боль расползается по телу медленно, как густой яд, прожигая внутренности. В рёбра вбивают тупые, рваные осколки.

Каждое дыхание даётся с усилием, с надрывом, и от этого хочется согнуться пополам, сжаться, исчезнуть, лишь бы перестало так невыносимо тянуть внутри.

Всё, за что я упрямо цеплялась последние дни – злость, гордость, упрямство – трескается и осыпается, как плохо склеенная маска.

Остаётся только оголённая, пульсирующая боль и это дикое, унизительное ощущение, будто из груди выдрали что-то важное…

И даже не оглянулись.

Глаза жжёт так, что приходится зажмуриться, но это не спасает – под веками всё равно горячо и мокро.

Я сама не помню, как выхожу из этой проклятой комнаты. Перед глазами всё плывёт, расплывается мутными пятнами.

Когда я, наконец, вываливаюсь на улицу, холодный воздух бьёт в лицо, но даже он не способен привести меня в чувство.

Слёзы текут сами. И я даже не пытаюсь их остановить, потому что внутри прорвало слишком сильно.

Онемение разливается по телу густыми волнами, поднимается к горлу, сжимает его так, что каждый вдох превращается в мучительное усилие.

Я жадно хватаю воздух влажными губами, но кислорода всё равно не хватает.

Я не сразу понимаю, что рядом кто-то есть. Мир сужается до узкого туннеля из боли, шума крови в ушах и солёной влаги на губах.

И только когда чьи-то пальцы крепко сжимают моё предплечье, я с трудом фокусирую взгляд.

Алексей не даёт мне просто осесть на холодный асфальт и свернуться там в комок из слёз и обломков гордости.

А я… Я хочу упасть. Господи, как же я хочу просто рухнуть вниз, позволить себе наконец не держаться, не контролировать, не собирать себя по кускам.

Хочу провалиться на самое дно этой истерики. Разбиться окончательно.

Потому что держаться сейчас – это почти физическая пытка.

– Вижу, вы поговорили, – тяжело вздыхает Алексей. – В машине тебя ждут документы на развод.

– Ты знал… – я с трудом поднимаю на Алексея глаза, в которых всё ещё плывёт мутная, горячая влага. – Знал, что Марат хочет со мной развестись…

– Кто, как ты думаешь, готовил эти документы? Марат ещё вчера огласил мне свои планы.

Алексей смотрит на меня тяжёлым, усталым взглядом – без привычной иронии, без раздражения, почт сочувственно.

И от этого становится только хуже, потому что я слишком хорошо понимаю: такие взгляды не бросают людям, у которых ещё есть шанс всё исправить.

– Но почему? – шепчу я рвано. – Почему он вообще… Если Марат решил, что так будет лучше… Если из-за того, что могли слушать, или хотел меня защитить…

– Ярина, – Алексей перебивает резко, холодно. – Не знаю, что ты себе успела надумать. Но это зря. Кафаров сделал выбор.

– Я поняла, но это…

– Нет. Ты не поняла. Для Кафарова всегда карьера была в приоритете. Важнее всего. Важнее тебя.

Я резко втягиваю воздух, но он застревает в горле болезненным комом, и на секунду мне кажется, что я просто разучилась дышать.

Всё. Вот и ответ. Никаких скрытых смыслов. Никаких тайных планов. Никакой игры.

Просто… Выбор. Не в мою пользу.

Пальцы немеют, колени предательски подкашиваются, и я машинально сильнее вцепляюсь в рукав Алексея.

Я ведь… Правда верила. Как последняя идиотка. Верила, что под всей его жёсткостью, под этой бронёй, под вечным контролем есть что-то… Наше.

Что Марат бесится, орёт, давит – но всё равно держит рядом.

А оказалось – держал, пока это не мешало. Пока это вписывалось в его чёртову картину мира.

– Именно, – Алексей коротко кивает. – Можешь считать меня подонком, но я скажу тебе то, что ты и так должна знать. Ты не была для него приоритетом, Ярина. Никогда. Не была первым выбором. И уж точно не была той, ради кого он всё бросит.

Каждое слово падает тяжело, методично, как удары молотка по уже треснувшему стеклу.

– Ваш брак с самого начала держался на упрямстве, на химии, на этом вашем бешеном притяжении, – голос Алексея остаётся спокойным. – Но не на том, на чём строят нормальные союзы. Ты боролась. Он терпел. Потом вы менялись местами. И так по кругу. Это было красиво со стороны, громко, эмоционально… Но нежизнеспособно.

Алексей смотрит на меня внимательнее, чуть мягче – но правды в его глазах от этого меньше не становится.

– Пора это закончить, Ярина. Пока вы окончательно друг друга не доломали.

Я умираю с каждым его словом. Чувствую, как внутри что-то медленно гаснет, тухнет, осыпается горячим пеплом.

– Чем быстрее ты это примешь… – начинает Алексей.

– Тем быстрее перестану создавать Марату проблемы? – огрызаюсь я хрипло, глотая слёзы.

– Можешь мне не верить, но я не конченый ублюдок, Ярин. И я не желаю тебе зла. Сейчас я говорю это не для Марата. А для тебя. Прими, что Кафаров не твоя судьба. Начни жизнь заново. Уверен, у тебя всё получится. Ты девочка умная. Сможешь выстроить новую жизнь.

Начать жизнь заново?

Как можно жить заново, если сердце буквально растоптали? Если его не просто разбили – а методично, спокойно, без жалости раздавили?

Я чувствую себя так, будто меня вскрыли и вычистили изнутри всё живое – чувства, надежды, глупую веру в «нас».

Осталась только болезненная, звенящая пустота и тупая, ноющая агония под рёбрами, которая не стихает ни на секунду.

Жить дальше? Как?

Как вообще можно начать новую жизнь после этого?

Как пережить то, когда в эту новую жизнь вновь ворвётся Кафаров?