Глава 45. Змеиные объятия

Сначала я почувствовала прикосновение прохладной ладони к плечу, а потом на постели передо мной показалась обычная с виду женщина. Она бесшумно выскользнула из-за моей спины и теперь как кошка потягивалась, щурясь и зевая во весь рот. Вот-вот довольно замурлычет или зашипит, вытягивая острые когти.

— Ну, что же ты прекратила смеяться, Соня? Продолжа-ай…

— Не каждый день окажешься в постели с богиней. Может, нужны какие-то церемонии?

— Оставь! Давай просто поболтаем, как добрые подруги. К тому же, ты предлагала помощь — это интересно.

— Если помощь тебе нужна… ммм… знаешь, я бы не хотела навязываться.

— Брось кокетничать, я вижу, как ты напряжена. Чего испугалась? Я же не имею нимба над головой, но и рогов пока не отрастила.

Сегодня Мариона была очень красива и приветлива. Я пыталась определиться с типом ее внешности — точно не славянский, скорее что-то от юга Европы… Италия… Испания… Греция…

Похоже, ее забавляло мое искренее восхищение и трепет:

— Я тебе нравлюсь? Можешь говорить запросто.

— Ты прекраснейшая из богинь.

И ведь я не лукавила. Женщина, лежащая передо мной в полупрозрачной тунике, не скрывавшей ни одной черты, ни одного изгиба ее стройного тела представляла собой превосходное сочетание гармонии форм и пропорций человеческой фигуры.

Черты бледного лица, пожалуй, были слегка грубоваты. То была красота зрелая, уже полностью состоявшаяся и знающая себе цену. Так разве богиня может выглядеть иначе… Мне хотелось склониться перед ней в благоговейном восторге. Мариона отлично это понимала, лениво откидывая с мраморного лба волну темных кудрей.

— А теперь ты покажись мне, Соня.

— Я? Но что ты имеешь в виду?

— Сними одежду, — шаловливо промурлыкала гостья.

— Можно подумать, ты никогда не видела меня голой! — попробовала я возразить.

— Не спорь понапрасну. Ты же обещала помочь. Передумала или забыла?

— Сомневаюсь, что моя нагота тебе хоть как- нибудь пригодится.

— Позволь мне решать… И побыстрее, не люблю ждать, хотя время мое ничем не ограничено.

В душе я понимала, что есть множество важных вопросов, которые я должна задать непостижимому существу, кто бы ни была Мариона — страдающая от несправедливости богиня или злобный демон. Я должна разузнать о судьбе Гордаса, возможно, попросить за него, но сначала нужно подружиться с Марионой, расположить ее к себе. Наша последняя встреча, кажется, прошла на повышенных тонах.

Стараясь не показывать нервозности, как будто рядом со мной находилась самая обыкновенная женщина вроде Джеммы или ее товарки, я сняла платье и аккуратно свернула его на краю постели. Повелительный возглас заставил меня поспешить:

— Дальше! И встань у зеркала, чтобы я могла всласть тобой полюбоваться.

— Мариона, да ты мне льстишь…

— А ты покраснела. Разве стыдишься меня?

— Согласись, ситуация нестандартная. Не каждый день до меня снисходит Создательница миров. А день сегодня и впрямь был сложным. Прошу, ответь мне на один вопрос…

Стоя перед ней голышом, я умоляюще сложила руки перед грудью, а потом медленно опустилась на колени. Немножко театрально и даже нелепо, но я не думала, как выгляжу со стороны, меня занимало кое-что поважнее внешнего вида:

— Гордас вернется? Скажи правду, ведь ты все знаешь.

— Нет.

— Что-о? Мариона… За что же?

— Я лишь сказала, что, не все знаю.

Я уткнулась головой в пушистый белый ковер, обхватила себя руками и застонала. «Стерва! Капризная, наглая сука! Извращенка… Подлая… Мерзкая…»

— Ох, прекрати! Ты даже не представляешь, как скучно знать все и сразу. И потом…

Она эффектно перевернулась на живот, демонстрируя крепкие округлые ягодицы и тонкие лодыжки.

— Многое все же зависит от вас самих.

— По-крайней мере, ты будешь к нему добра?

Мариона согнула колено и стукнула себя пяткой по упругому заду.

— Милость богов дорогого стоит.

— Я готова платить. Чего же хочет Та, что уже все имеет?

Она не позволила мне закончить фразу, я даже моргнуть не успела, как богиня в своем человеческом воплощении оказалась сидящей передо мной на полу:

— Хватит валяться, как дохлая кошка! Мне нужен сочный, яркий, живой нектар чувств, а не протухшее пиво.

— Что же мне сделать? Приказывай…

— Для начала помоги мне снять тунику, а потом умасти мое тело вот этим бальзамом.

Я немного растерялась, но тут же прониклась надеждой на ее лояльность в итоге. Мариона хочет, чтобы я намазала ее кремом. Это просто. Слишком просто, чтобы не таить в себе подвоха. Так и есть, уже начала командовать:

— Медленнее и нежнее…

— Но скоро может прийти Лоут. Он сказал…

Красные губы Марионы изогнулись в хищной улыбке, приоткрыв ряд влажно поблескивающих ровных зубов.

— Мы и его подключим к нашей игре. Не бойся. Ты слишком мнительна и тревожна. Сосредоточься на главном.

— То есть на тебе?

— Нет! На своих ощущениях. Скажи, ты возбуждаешься, когда трогаешь мою грудь? Лепестки между твоих ног начинают источать влагу?

Вопрос застал меня в врасплох. Я и в самом деле чувствовала возбуждение, но скорее от целого комплекса причин. Ну, да, возможно, одна из них заключалась в том, что я прикасаюсь к священной плоти богини в некой экзальтации от торжественности момента. Отношусь к столь необычному массажу, как к таинственному ритуалу. Но, похоже, Мариона имела в виду совсем другое.

— Скажи правду, тебе когда-нибудь хотелось приласкать женщину?

Я задумалась, желая дать максимально честный ответ.

— Нет, такого опыта не было в моей жизни. Если, конечно, я правильно тебя поняла.

— А самой испытать пристальное женское внимание — тебе не хотелось?

Наконец-то стало ясно к чему она клонит! Ей уже мало здешних мужчин, хочется чего-то особенного, хотя, за свои тысячи лет она могла бы давно предаться всякого рода утехам. Что ей до Сони с далекой маленькой планеты… А вот поди ж ты, прохода не дает со своими божественными притязаниями.

— Поцелуй меня, Соня. И ласково обними.

— Это будут сестринские объятия и не больше. Мариона, к чему притворство? Ты можешь заставить меня голой пройтись по улицам, можешь обязать отдаваться куче мужчин ежедневно, пока я не тронусь умом. Ты — богиня, я в твоей власти. Прояви же милосердие сильного! Первый воспрос, который ты мне сегодня задала — «чего тебе не хватает, неблагодарная?» Так я и тебя могу о том же самом спросить?

Мариона, что тебя мучает? Счастливый человек не может принуждать других делать то, что им претит, идет вразрез с их убеждениями и желаниями. Признаться, я не особо хочу расточать тебе любовные объятия, при всем уважении и все такое прочее. Прости.

— Цццц… сколько красивых слов… ты сама себя уговариваешь? Напрастный труд. А хорошо ли ты себя знаешь, Соня?

Она наклонилась и лизнула мой сосок. От неожиданности я вцепилась в ее волосы и уже не знала — оттолкнуть от себя красивую беспутную голову или смириться. Мариона уложила меня навзничь и потерлась щекой о мой живот. Я пыталась расслабить одеревеневшее тело и успокоить дыхание. Ничего страшного не происходит. Богиня просто хочет поиграть моими эмоциями. Впрочем, как всегда.

— Милая Соня, ты мелко дрожишь и пахнешь желанием. Не борись с собой, ведь только женщина знает, как на самом деле нужно ласкать женщину. Мужчины слишком грубы… им никогда не понять. К нам нужно прикасаться бережно… вот здесь… и здесь… лучше языком, а пальцы должны быть смочены твоим же соком. Так тебе нравится? А так?

Она просто дразнила меня, играла на естественных «струнках» тела, нажимала заветные кнопочки, заставляя меня вздыхать и закрывать глаза, вздрагивая всем телом. А потом вдруг я почувствовала что-то холодное и тяжелое придавившее мои ноги. Я приподняла голову, и крик замер у меня в горле. Змея! Огромная, толстая змея обвилась вокруг моих бедер, а потом протиснулась между ними и теперь ползла по животу, приближаясь к лицу.

Леденящий кровь ужас сковал меня. Я не могла пошевелиться, глядя в мерцающие желтоватым светом глаза с колючими зрачками. Тварь перевернула меня на бок и оплела полностью, а потом начала поочередно сдавливать и отпускать — щиколотки, бедра, ягодицы, область паха, живот и грудь… Шея моя находилась в тугом кольце змеиных объятий, и задравшийся подбородок упирался в гладкую чешую. Пока раздвоенный язычок твари исследовал мое лицо, в ушах раздавался знакомый чарующий голос с медовыми интонациями:

— К чему притворяться — тебе нравится! Отбрось сомнения и позволь инстинктам взять верх над моралью. Во все времена удовольствие идет тенью боли. А смертельный экстаз самый яркий и ослепительный. Тебе страшшно? Но угадай, где именно в твоем теле гнездится страх… не там ли, где и половое влечение?

Было гадко и унизительно осознавать, что ритмичные движения змеиного тела, тесно прижатого к лобку и пропущенного между моих ног, будили во мне невероятно чувственные ощущения. А бархатистый голос продолжал терзать слух:

— Разве какой-то мужчина сможет ласкать тебя сразу во всех тайных местечках сразу? Но ведь можно взять на ложе сразу двоих и троих мужчин, ты никогда об этом не думала? Глупышка… Кто мешал тебе наслаждаться сразу отцом и сыном? Один из них даже представлял себе эту сцену в эротических грезах, а второй был не прочь поделиться… Но твой ум настолько неповоротлив, Соня! Только представь, сколько блаженных ночей потеряли вы трое. И все из-за твоих смешных предрассудков. Признай же мою правоту!

Я не могла говорить, я только кивнула, по лицу моему текли слезы. Мариона была права. Я могла смело дарить себя двоим любимым мужчинам, а вместо этого металась как птица в клетке, рассовывая свои желания по самым темным уголкам души. Но разве моя благосклонность была бы залогом семейной идиллии?

Мне вдруг вспомнились холодные глаза Лоута, когда он застал нас с Гордасом почти целующимися на кухне. Может, удовольствие в самом деле идет об руку с болью, но по следам вечно тащится зеленоглазое чудовище, имя которому ревность.

А Мариона зашипела в самое ухо:

— Шшшсссс… сюда идет наш мужжсс… он тоже возбужден и будет очень настойчив. Тебе придется уступить, но это же так приятно — уступить силе властного мужчины. Тебе ли не знать.

Тиски, в которых томилось мое тело, разомкнулись, я оказалась свободна и ускользающим сознанием расслышала последние слова Марионы:

— Помнится, когда-то я жаловалась на жестокого бога, изгнавшего меня за пределы своих владений. Не верь! Это была лишь сказка для наивной девочки с голубой планеты. Он любил меня яростно и отчаянно, как может любить только бог. Он позволял мне все и ни в чем не мог отказать. Он бросал к моим ногам целые государства и страны. Называл моим именем небесные тела и новые галактики. Мы вместе управляли Вселенной…

Однажды мне стало скучно, и я ушла. Туда, где смогу все добыть сама и сама себе буду хозяйкой. Вот моя настоящая история. А твоей еще только предстоит начаться. Только один совет: позволь иногда решать своей теплой плоти, а не закостеневшему разуму.

Я не расслышала звук открывающейся двери, не слышала шагов. Но потянулась на голос мужа, обхватила Лоута за шею и, всхлипывая, пожаловалась на странное видение женщины, велевшей мне раздеться и лечь на ковер.

— А еще здесь была змея… Огромная… Удав или питон… Представляешь?

Он все представлял, со всем соглашался, целуя мои холодные плечи и губы, соленые от слез.

— Лоут, почему я порой тебя ненавижу, а порой отчетливо знаю, что дороже тебя у меня нет никого. Я глупая, да? Скажи прямо, что я самая глупая женщина на свете.

— Мне все равно. Я буду любить тебя и самую глупую и самую капризную, и самую переменчивую…

— Почему же?

— А почему встает по утру Антарес и море послушно плещется о берег, приветствуя новый день. Почему поют птицы и гремит гром… Я не знаю, почему и зачем… Это просто есть и не может быть иначе. Значит, так мне нужно, того просит моя душа.

— Я тебя недостойна. Нет… ничего не говори, я знаю. Я маленькая, слабая, неуверенная… Я свожу тебя с ума своими вопросами. Ты жалеешь, что забрал меня с того корабля, да?

Он отвел с моей мокрой щеки прилипшую прядку волос, провел большим пальцем по распухшим губам.

— Ты делаешь меня молодым. Я думал, уже никогда не смогу чувствовать и желать как прежде. Ты будишь во мне силы, которые уже не должны были брать верх. Но как это хорошо… Вернуть себе кусочек той жизни, когда кровь загоралась от единого взгляда на женщину, когда понимаешь, что готов сразиться со всем миром ради ее благополучия. Даже если ей нужен кто-то другой…

— Лоут, я давно хотела тебя спросить. А у тебя… у тебя была мия?

— Не знаю. Думаю, да. Моя мать. Ее давно нет на свете.

Он вздохнул и поцеловал меня в губы, а я ответила, потому что хотела не только говорить. Почему после злости на него я чувствую такое неистовое желание заняться с ним любовью?

Как бы он не был силен, оказавшись в моих руках, мужчина снова становится младенцем, трогательно ищущим сосок, и тогда я возвышаюсь над ним, убаюкиваю его в себе, словно в колыбели. «Ты в безопасности, я с тобой, я не позволю никому обидеть тебя…».

Но сегодня мне хотелось попробовать то, на что я не решалась раньше. Не иначе, опять магия Марионы. Легко все сваливать на проделки сластолюбивой богини, но кое-что в чем она тоже бывает права.

Сегодня я сама целовала своего мужа. Я опустилась головой на его твердый живот и касалась губами его отвердевшего члена. Захватывала в рот головку и щекотала поджатые к паху яички, пока его пальцы потягивали мои длинные волосы, заставляя импульсы удовольствия стайками разбегаться по всему телу. Потом Лоут хрипловато попросил сесть ему на грудь и продолжать забавляться.

— Хочу видеть тебя раскрытой и сочной для меня.

Я подчинилась. И вскоре оказалась лежащей на спине, и уже Лоут возвышался надо мной, вылизывая мои интимные складочки. Пришлось недовольно фыркнуть:

— Остановись, я так не смогу сосредоточиться, мое внимание ускользает.

— Тогда пусть сначала тебе будет приятно.

— Ммм… вместе…

Это было волшебное ощущение, я только могла подивиться железной выдержке мужа. Я никогда так не пробовала… в таком необычном положении, когда мужчина стоит надо мной на коленях, сосет мой клитор, а его член упирается мне в лицо. Я хотела, чтобы он кончил первым… нет, хотела, чтобы он развернулся и просто вошел в меня, как обычно. Я уже была готова просить, ну, когда же он догадается.

— Лоут… Лоут… Ты просто бог.

— Сейчас — да.

Я стонала, распаляя себя и его, сжимала изнутри его отвердевшую плоть, изнемогая от сладких пульсаций, а он продолжал двигаться глубокими размеренными толчками, доводя меня до бешеного, невероятного оргазма. Я исцарапал его спину, укусила за плечо, мне было плевать, что ему больно. Я мстила ему за недавнее самоуправство в комнате Гордаса и упивалась своей местью, а он только тихо смеялся, целуя мои веки, нос, щеки, подбородок, шею.

Потом мы лежали рядом, уже не касаясь друг друга — удивленные и немного смущенные, ну, по-крайней мере я точно чувствовала легкое смятение. Невозможный мужчина… Я хочу плакать от того, что люблю и ненавижу его одновременно. Так у меня не будет ни с кем. Никогда. Нет, это даже не любовь, это что-то свыше, запредельное, совершенно космическое чувство.

— Лоут… — шепотом начала я.

— Да, Соня.

— Так не бывает.

— И пусть, — легко согласился он.

— Мне страшно, что утром все будет иначе.

Слезы мешали мне говорить, но я должна была сказать сейчас все, что крутится у меня в голове, иначе потом забуду. А вот он — нет.

— Я тебе напомню, если попросишь, — ласково убеждал меня Лоут.

— Договорились. Ты хочешь спать?

— Нет, а вот тебе это нужно.

— Мне не уснуть… Не могу… — я ворочалась, стараясь прижаться еще ближе к его телу, и Лоут помог мне устроиться удобнее.

— Ложись вот так, на мою руку. Давай, я тебе что-нибудь расскажу.

— Только хорошее, — я закрыла глаза и приготовилась слушать.

— Хм… Я постараюсь. Слушай: когда-то давно на далекой равнине жил песочный народ.

— А почему «песочный»?

— Их первый город стоял у реки, окруженный зелеными садами, но пустыня наступала, и год за годом все больше засыпала город песком. Какое-то время люди жили в подземных убежищах, и даже когда река обмелела и перешла под землю ее пресных вод хватало для выживания народа. Но… пустыня одержала верх, оазис зачах, песочникам пришлось покинуть свой мертвый город и переселиться к северу, ближе к горам.

— Печальная история. Они ваши предки?

— Думаю, нет — наши ветви развивались параллельно. Песочники сильно отстают от нас в развитии, живут общинами, в основном охотятся и разводят скот.

— Но контакт между вами сохранился? Это народ многочислен?

— Их осталось мало. Но марионцы не позволяют им исчезнуть с планеты.

— Ммм… а соотношение мужчин и женщин у них так же как у вас?

— Примерно поровну. Если наша численность под угрозой, мы покупаем у них женщин. За этим следят особые структуры.

— Покупаете… Ничего себе! Сколько я еще не знаю о вашей земле.

Внезапно я догадалась и спросила шепотом, отчего-то не смея повысить голос:

— Они живут на территории Маракха? И Гордас их встретит? Ты поэтому мне рассказал?

— Просто хочу, чтобы ты была готова ко всему.

— Готова к чему? Что твой сын переживет пустыню и ему вонзится в спину стрела дикаря?

— У тебя буйное воображение, оттого Ласкон и заставляет тебя выдумывать все новые безделушки и картины. Хитрый мошенник! Я не разрешаю тебе больше видеться с ним!

Он хотел еще что-то сказать, но я закрыла ему рот поцелуем. Как все просто получается порой…

— Так что может быть хуже, чем смерть от обезвоживания и гибель от рук дикого народа?

Лоут переместил меня поверх своего тела и тщательно расправил мои длинные волосы по своей широкой груди.

— Песочники — дружелюбны и всегда рады гостям. Кое-кто из курсантов не вернулся с Маракха лишь потому, что захотел стать членом их общины.

— Абсурд! Гордас на это не пойдет. И разве так позволительно?

— Конечно. Знаешь, Соня, ведь Маракх — это проверка не только на крепость мышц и быстроту разума, но еще и на верность. Ровно на середине пути, по истечению двухсот дней мальчиков спросят — хотят ли они остаться с миролюбивым народом степи, под защитой гор или попытаются продолжить маршрут и на себе испытать тяготы второго и третьего пика Короны — холод, боль, одиночество. Кто-то остается с песочным народом и получает жену, собаку и сокола для охоты. Заманчивая перспектива по сравнению с неизвестностью следующих двухсот дней в горах?

— Ты сказал «получает жену»?

— Песочники вырождаются, для здорового потомства им нужны новые люди. Если Гордас решит стать одним из них — у него будет жилище и молодая женщина у очага.

Я растеряно провела рукой по вспотевшему лбу. Вот это поворот. Лоут смотрел на меня с еле заметной улыбкой.

— А что бы ты предпочла для него? Жизнь среди трудолюбивого маленького народа или двести дней сквозь лед и метели. В свое время я выбрал второе. Я хотел вернуться домой и обнять мать. И я вернулся. Отец не пустил меня на порог. Мать помахала мне из окна, и с тех пор мы лишь пару раз виделись тайком. Таковы правила. Мужчина, прошедший Маракх оборвал корни и принадлежит только Марионе. Он воин, он посвященный, он — одиночка, хотя ему и позволено свить свое гнездо.

— Ведь ты иначе поступишь с Гордасом? Ты позволишь ему меня обнять, когда он приедет?

Я даже не предполагала отрицательного ответа. Это был шутливый вопрос — утверждение. Но Лоут снова занялся поцелуями, сквозь которые я едва смогла разобрать ответ:

— Конечно, ты его увидишь и сможешь приветствовать. Но мужчине, прошедшему Маракх, не нужна мия. Я это уже говорил и могу повторить — привыкай к мысли, что Гордас тебе не принадлежит. Ты моя, Соня. Только моя.

Да… возможно, придется позволить вам видеться иногда. Рик рассчитает сроки, когда ты будешь наиболее склонна к зачатию. Ты же хочешь иметь ребенка? Других вариантов, к сожалению, нет. Я выращу ваше дитя, как свое собственное — в нем будет течь и моя кровь.

Я рванулась из его рук и, усевшись на пятки, выкрикнула:

— А если родится сын? Ему тоже уготована проклятая проверка на мужественность?

— Может, у нас появится девочка, — примирительно заявил Шалок. — Зачем понапрасну думать о будущем, которое нельзя изменить?

— Ах, нельзя, да? — возмущению моему не было предела. — Какой же ты после этого бог, если не можешь помочь даже собственным детям?

— Соня, успокойся. Я простой человек. А людьми правят законы.

— Кто же их создает — эти ваши законы? Может, хватит сваливать все на небожителей, а пора начать самим что-то менять.

— Бунтарка! — с нескрываемым восхищением выдохнул Лоут. — Так ты до рассвета не заснешь.

— Лоут, ты чудовище! — прошептала я, ладонями обнимая его лицо. — Ужасное и несчастное существо одновременно. Клубок противоречий и бездна отчаяния.

— Я всего лишь человек, Соня… Такой же как ты, человек. И за душу мою порой так же неистово борются боги.