Глава 46. Маракх. В становище у подножья гор

…Мне снилось кладбище Богов. Кресты, пентакли, пентаграммы, сосцы волчицы, лязг оков, и соль разрушенного Храма, и воздух, пряный и морской. Я шел один. Навстречу мне струились призрачные лица: они просили помолиться, прося о хлебе и вине, тянулись призраки ко мне…

И шел слепой я по песку, потом вода меня держала, змея, свое глотая жало, прильнула ласково к виску, и чешуей касалась скул. Четвертый день живу без сна, и ночь безжалостно подходит. Отец… не надо… не сегодня… звезды блестящая блесна уже у рта… и древний час…

Отец, почто оставил… нас?

(с) М.Х.

Гордасу казалось, что он умер и ничего плохого с ним случиться уже не может. Правда, зачем-то при сознании еще оставалось тело — легкое, иссушенное пустыней, оно внезапно стало надоедать, как изрядно поношенная одежда. Порой ему хотелось избавиться от своей плоти, стянуть ее с себя, как змеи сбрасывают старую кожу негодным чулком.

И вот тогда-то возможно начнется настоящая полноценная жизнь, лишенная всех тягот физического телесного существования, прервется череда бесконечных примитивных процессов вроде круговорота крови, разносящего по клеткам питательные частицы и кислород, остановится обмен веществ — разрушение отживших структур и рост новых.

Лежа на холодном песке лицом к безразличному куполу иссиня-черного неба, Гордас отчетливо слышал, как безропотно работает веками отлаженный механизм его сердца, но дух его в это время свободно парил между льдом и пламенем Короны. Что еще удерживает его на бесплодной, чужой земле?

Долг… память… амбиции… Какая мелочная суета для того, кто постиг хрустальную музыку звезд, кто греется у небесных костров и способен покинуть пределы родной планеты, чтобы раствориться во Вселенной, но не исчезнуть совсем, а стать посланником в другие, еще неизведанные миры.

Может, здесь осталось незавершенным какое-то важное дело? Гордас силился вспомнить свою прежнюю жизнь, и она казалось ему набором детских картинок. С самой юности под руководством отца шла изнурительная подготовка к чему-то торжественно-страшному и манящему. Посвящение на Маракхе. Проверка на пригодность службе в рядах армии Марионы. Смешная нелепость!

Люди на побережье суетятся как муравьи под этой бездонной, опрокинутой чашей и вся-то их жизнь состоит из крохотных однообразных радостей и печалей. Люди стареют и умирают, сменяя поколение за поколением, и над каждой судьбой висит неумолимая случайность — прихоть Марионы.

В таком случае, что есть самого ценного в таком пустом бессмысленном существовании, на что опереться, вокруг чего строить свою маленькую жизнь, будучи запертым внутри своего уникального биоскафандра, именуемого человеческим телом? Верность, дружба, любовь… Вечная загадка и вечный выбор.

Гордас слабо застонал, чтобы наконец согнать крупную ящерицу довольно мерзкого вида, усевшуюся прямо на живот курсанта. Поймать юркую тварь даже не стоило пытаться. Он так долго находился без движения, что на тепло его тела вышли еще несколько обитателей пустыни — таких же проворных и безобразных в своих шипастых кольчугах. Похоже, на сей раз их вызвало на поверхность предчувствие перемены погоды, а не поиск еды.

Гроза… Неужели это правда раскаты грома, а не слуховые галлюцинации? Отец же не мог солгать. Через недолгое время томительного ожидания Гордас жадно пил воду, щедро льющуюся из разорванных в клочья серых небес, стягивал одежду, чтобы напитать влагой все тело, возродиться заново.

Жить… страстно хочется жить даже в одиночестве на краю света, чувствуя, как расправляются легкие от обилия свежего воздуха и осторожно двигаются припухшие суставы рук, смывая с груди песчаную корку.

Пока есть силы двигаться дальше — он будет жить так же, как эта пустыня, еще день назад казавшаяся песчаным кладбищем. Все изменялось буквально на глазах — сморщенные колючие кусты наливались соками и расцветали, растрескавшаяся земля покрывалась сеточкой зеленой травы, среди которой пламенели бутоны маков.

Чем дальше к северу брел Гордас, тем все причудливее изменялся пейзаж, напоминая естественную природную оранжерею. Он даже не знал названий встреченных растений, — одни цветы были похожи на лилии, другие кустарнички напоминали приморскую вербену. Еще вокруг куртинками росли низкорослые ирисы и тюльпаны. А впереди на холме притаились малютки примулы, словно высаженные заботливой рукой садовника. Неоэиданно вокруг заметались птицы и насекомые — окрестные луга зашуршали, затрещали и засвистели нестройным оркестром.

Все больше угнетал голод, и даже молодая сочная трава приносила мало насыщения, напротив, лишь дразня аппетит. Гордас хищно оглядывался вокруг, неутомимо рыскал в зарослях остролистных толстянок и кактусов. Однажды ему повезло спугнуть парочку серых кроликов. Самого мелкого он даже сумел поймать, у земли накрыв своим телом в прыжке. Вечерняя трапеза показалась курсанту едва ли не лучшей за всю предыдущую жизнь.

Теплая кровь бальзам текла в горло, сырое мясо даже не хотелось долго жевать… И что с того, что спустя полчаса от мучительных спазмов желудка все съеденное оказалось вновь на бурой глинистой почве. Можно продержаться еще несколько дней, тем более, что песчаные барханы остались позади, и теперь перед Гордасом расстилались цветущие степи предгорий. Хорошо идти вперед, имея четкие ориентиры.

В середине пятого дня оголодавший юноша заметил в зарослях высокой травы несколько грибов, подобные уже встречались прежде и, вроде бы, не таили яда. Опустившись на колени, Гордас тщательно обыскал дерновину и собрал весь нехитрый урожай шампиньонов. Настоящее лакомство… почти так же вкусно и питательно, как вчерашние личинки, белесыми бугорками облепившие ствол рыхлого увядающего кактуса.

И вдруг Гордас заметил корзину. Настоящую корзину из потемневшей от времени гибкой лозы. В ней были птичьи яйца — всего-то пять мелких крапчатых яиц. Гордас затаился в траве с пушистыми кисточками, какое-то время выжидал и осматривался, потом протянул руку и, вынув из пуховой подстилки первое яйцо, тут же разбил его себе в запрокинутый рот.

Его остановил холод клинка, прижатого к шейной артерии и грудной женский голос, с забавным акцентом говоривший на знакомом языке:

— Это не твое. Положи обратно.

Гордас скосил глаза в сторону возможной опасности и раздосадовано подумал, что сейчас может причинить боль незнакомке, стоящей за его спиной. Пара уверенных, быстрых движений, отточенных годами тренировок, и, нависая над распростертой на земле девушкой, он уже сжимал тонкое запястье, тщетно пытавшееся удержать оружие.

— Не бойся, я тебе зла не причиню.

В ответ кареглазая хозяйка корзины лишь улыбнулось.

— Я знаю. Тебе не успеть.

Гордас тут же почувствовал как, распарывая ткань куртки, в бок ему упирается второй кинжал.

— Да ты умеешь за себя постоять! Думаю, пора заключать перемирие.

— Пора.

Она была очень милая. Длинные каштановые волосы заплетены в косы и украшены алыми лентами. Губы тоже показались Гордасу ярко-красными, словно ягоды остролиста среди сочной зелени листвы. Глаза удлиненные и немного раскосые, густо подведенные черным по нижнему веку. Маленький вздернутый нос. Милая…

Все получилось естественно и легко — он наклонился и поцеловал девушку, лежащую под ним, и она ответила так, словно ждала этого мгновения долгие годы и нарочно выбежала навстречу, заслышав его шаги. Уже потом, долгое время спустя, Гордас вспоминал свой поцелуй на лугу не более как горячий порыв человека, долго пробывшего в одиночестве.

Это было естественное стремление к существу противоположного пола, раскрывшему объятия навстречу, всего лишь веление слепой плоти, изголодавшейся по ласке. Гордас потом не раз убеждал себя в том, что разум и чувства его в тот момент находились в некой отрешенности от происходящего. Девушка сама с готовностью целовала его в ответ, но все же не позволила избавить себя от шароваров, скрытых под просторным платьем-рубахой.

— Меня зовут Ахиль. А как твое имя?

Гордас назвался и, помогая ему подняться, она внимательно рассматривала путника, осуждающе прищелкивая языком.

— Да ты совсем слаб, едва на ногах стоишь! Не пойму, как тебе удалось меня уронить.

— Разве ты такая сильная?

— Когда окрепнешь, мы будем бороться, и я тебе докажу.

Улыбаясь, Гордас покачал головой, заметив нетерпеливые нотки в голосе Ахили.

— Я не стану соревноваться с женщиной.

— Отчего же? Боишься проиграть? Но в этом нет большого стыда.

— Может быть. Просто считаю, что нам ни к чему играть в подобные игры. Хочешь, считай себя более умелой и ловкой, но в силе ты мне уступишь, даже сейчас. Правда, у тебя есть нож и ты, похоже, искусна в обращении с ним.

Ахиль зарделась от неожиданной похвалы и вдруг напомнила Гордасу юную, едва распустившуюся розу в родном саду. А вместе с ней и другую женщину, с глазами голубыми и прозрачными, как небо в полуденную жару. Сердце рванулось из клетки ребер и отозвалось ноющей болью где-то в самом центре его существа.

Он обхватил себя руками за плечи и согнулся, чтобы хоть немного унять жгучие ощущения, переместившиеся уже куда-то выше его телесного восприятия. Но утешение было рядом.

— Тебе плохо? Ты хочешь пить и, верно, голоден. Пойдем… пойдем, я тебя провожу. Ты отдохнешь в нашем доме — я помогу дойти. Вот так. Держись крепче, я же сказала, что очень сильная. Придется поверить.

Опираясь на плечо спутницы, Гордас медленно переставлял ноги по еле приметной тропке среди колышущихся белых султанов высокой травы. И как раньше он не приметил это корявое деревцо и каменистую насыпь, слишком увлекся грибами, польстился на чужое добро… И попал в плен. Самый прекрасный плен на свете. Тенета человеческой дружбы.

— Ахиль, скажи, а другие люди, похожие на меня, проходили в ваших краях?

— В эту весну я слышала о троих, может, твои братья отдыхают в соседнем кочевье.

Гордас смеялся вслух, как будто подошел конец всем его передрягам. Он снова среди людей, ему дадут пищу и кров, о большем сейчас он и думать не смел. Половина пути пройдена… пройдена. Гордас чувствовал, как с каждым шагом ликует душа.

Он смог выжить, справился с отчаянием, одолел лес, болота и песок, осталось теперь пройти ледники и само посвящение, всего-то немного боли от рук отца. Но это будет желанная боль, ведь за ней последует избавление от прежних страданий — все испытания кончатся, и Гордаса наконец-то признают достойным солдатом своей родины. Отец сможет им гордиться. Вот ради чего стоило дойти до финала.

* * *

Последующие дни и недели Гордас существовал словно в ином измерении, настолько уклад жизни в становище песочников отличался от его прежнего быта на побережье. Уже не нужно было себя готовить к ответственной миссии, никаких тренировок и замеров параметров, никаких грандиозных целей и задач. Гордасу казалось, что все свои юные годы он шел именно сюда, к этим спокойным приветливым людям с детской непосредственностью принявшим чужака в свой размеренный быт.

Он поселился в шатре родичей Ахиль. Никто из членов ее семьи не удивился оборванному бородатому мужчине, которого нашла в степи юная охотница. Его появления будто бы ждали, а потому встретили как гостя, правда, без особых церемоний и привилегий.

Быстро восстановившись после тяжелого маршрута, Гордас стремился принести пользу своим новым друзьям — вместе с отцом и братьями Ахиль он мастерил ловушки на птиц, чинил немудрящее оружие, участвовал в соколиной охоте, добывал воду из колодца, помогал стричь баранов и валять шерсть для изготовления обуви.

Да, песочный народ невероятно отставал в развитии от марионцев, но был заметно ближе к природе, не обременяя свои общины социальными и религиозными распрями. У подножия гор все семьи имели примерно равный достаток, зависимый лишь от степени трудолюбия людей и количества их в ячейке. Вожака выбирали большим Сходом и затем беспрекословно подчинялись его решениям.

Кроме Гордаса в этом поселении обосновались еще двое курсантов из группы испытуемых, и постепенно молодые мужчины сблизились между собой, тихими светлыми вечерами у костра обсуждая планы на будущее. Все знали — пройдет еще десяток дней, и в пологую долину среди скал — в центр природного амфитеатра спустится военный корабль.

Представитель командования военных сил Марионы соберет курсантов и выслушает решение каждого. И вот этого-то дня пылкая Ахиль боялась гораздо больше, чем стаи свирепых красных волков, нападавших порой на верблюжьи и овечьи стада общины.

Ахиль не хотела, чтобы красивый, молодой гость покидал ее шатер. Ахиль полюбила его всем сердцем, и он иногда был готов принять ее нежность, но вдруг задумывался и виновато опускал глаза. Гор-дас хороший работник и будет ей славным мужем.

Ахиль научит его петь песни степного народа и радоваться ее смуглому гибкому телу опрокинутому на белых шкурах в полумраке степного жилища. Жаль, что она не допустила его до себя при первой же встрече, тогда он был пьян от ее глаз и губ, и душа его пойманной птичкой билась бы в ее маленьких жестких ладонях.

А теперь желанный мужчина вспомнил, что где-то за лесами и горами его ждет другая подруга, но она уже принадлежит его отцу. Какой же он глупый, этот Гор-дас. Красивый, смелый и глупый… Зачем бежать к чужому очагу и хлебать из чужой миски, если под твоим носом дымится горячая похлебка, сваренная для тебя одного.

— Останься со мной, мой барс, ни одна женщина не будет любить тебя крепче. Я слышала про ваши законы, они мне не нравятся, они делают из мужчин орлов с перебитыми крыльями. Я буду называть тебя господином, буду служить тебе как раба, хочешь — топчи ногами, хочешь посади на цепь, как последнюю собачонку…

Гордас ласково целовал макушку разволновавшейся Ахиль, обнимал ее, желая успокоить, и даже усаживал на колени, словно несмышленое дитя для долгого разговора.

— Что ты говоришь, опомнись, тигрица моя! Да стоит мне поднять на тебя руку, я лишусь пальцев на ней, а если какой-то мужчина вздумает воспользоваться плетью, то и минуты не пройдет, как твой верблюд уволочет его привязанным за собой — подыхать в степи.

Польщенная Ахиль звонко смеялась, жарко обвивая руками плечи Гордаса.

— Тебе я готова повиноваться, мой барс, — только тебе!

— Я не могу остаться… ты знаешь.

— Но почему? Это не запрещают ваши обычаи, в каждом кочевье есть люди с далекого побережья. Некоторые доживают здесь последние дни в мире и благоденствии, окруженные любящими родными. Некоторые имеют сразу двух жен, я соглашусь и на это, меня же ты сделаешь старшей. Подумай, Гор… 1439f7c

— Невозможно.

Ахиль метнулась на середину шатра и скинула верхнюю рубашку, оставшись в нагрудной повязке и красных штанишках. Вокруг пояса стройной красавицы звенели серебряные бляшки вперемешку с подвесками в виде ромбов. Изгибаясь словно змея, она прошла вокруг очага и бросила на прогоревшие угли щепотку истолченной в порошок травы. Терпкий сизоватый дымок защекотал ноздри, заставляя кровавым рекам ускорить свой бег в недрах живой плоти.

— Смотри лучше, мужчина! — надменно и в то же время чуточку игриво провозгласила Ахиль. — Разве я не достаточно хороша для тебя? Какой ты нашел изъян в моем теле? Или бедра мои не достаточно округлы для того, чтобы укачать тебя, как в лодье? Разве груди мои не ложатся сами в твои руки, как созревшие ароматные дыни? Чего тебе еще искать среди высоких гор и седых ледников, где ждет лишь горе и одиночество. Вспомни, как ты шел ко мне по растрескавшейся от жары сухой глине, а моя корзина всегда будет полна едой и питьем для тебя. Дай мне одну эту ночь и рожу тебе сына, который повторит тебя во всем.

— Я обещал вернуться. Соня меня ждет.

Ахиль прильнула к коленям Гордаса, а потом скользнула ниже и осыпала поцелуями его босые ноги.

— Останься со мной, желанный мой, единственный для меня мужчина. Я каждый день буду мыть твои ступни козьим молоком и вытирать шелком своих волос. Ласки мои вернут радость этим синим очам, губы твои станут красны от любви. А любить я буду тебя так, что ты забудешь, где земля и где небо… Та, другая, никогда не оценит тебя так, как я, другая начнет торговаться, я уже вижу ее — она слабая и трусливая женщина, очень чужая тебе, ты еще не познал ее суть. Поверь мне, я умею видеть глазами сокола — видеть выше скал и глубже моря, о котором ты столько мне говорил.

Она сбросила одежду и предстала перед Гордасом во всей обольстительной красоте и свежести своего молодого нетронутого тела. Он напрасно тер глаза, пытался встать и освободиться от наваждения. Но как убежать от себя и своих желаний — а сам он сейчас желал обнять это нежное, покорное и одновременно страстное существо, ставшее ему другом в самый тяжелый час.

Гордас протянул руки…