Глава 32
С чистой совестью и закрытым на амбарный замок сердцем приезжаю на дачу к маминым друзьям, а по совместительству коллегам.
— Маргоша, даже не чаяла тебя так скоро увидеть! — тётя Катя обнимает меня, целуя в обе щёки. — Что, по маме соскучилась или сверстники надоели?
— Да скучно стало, — пожимаю плечами, отстраняясь. — Милка к бабушке уехала, а одной на Пятаке тухнуть как-то неохота. Поэтому завтра с вами поеду в больницу. Давненько я не брала в руки шашки.
Идём с мамой и тётей Катей на задний двор. Головокружительный запах шашлыка привлекает не только наше внимание, но и всех соседей, голоса которых то и дело доносятся из-за высокого профильного забора, которым обнесены законные шесть соток семьи Ракитиных.
— Ты хотела сказать, что соскучилась по уткам и контейнерам с анализами? — поправляет со смешком тётя Катя.
— Скорее, по непередаваемому запаху антисептика, — отмахиваюсь, тут же переключаясь на колдующего над мангалом мужчину. — Здрасьте, дядь Паш. Какой у вас тут запах — закачаешься. Берите с собой в операционную мангал, и все пациенты на время операции без всякой анестезии будут впадать в гастрономическую кому. Дёшево, эффектно и эффективно.
— И вкусно, — выставляет палец вверх Павел Андреевич. — Привет, Маргоша. Значит, завтра поработаем почти плечом к плечу? А как же каникулы и заслуженный отдых перед новым учебным годом?
— У волонтёров нет каникул, — повторяю ранее сказанную фразу и присоединяюсь к всеобщему веселью.
Весь вечер слушаю шутки в форме чёрного медицинского юмора и с удовольствием наяриваю сочный шашлык, закусывая его овощами со своего огорода.
Что угодно, лишь бы не разрешать себе ни на минуту задуматься об одном представителе местной фауны.
А потому что конь педальный! И лосятина тупоголовая! И… И вообще…
Поздно вечером, уже занырнув в кровать и укрывшись тонким покрывалом, слышу тихий мамин голос:
— Маргош, что случилось?
— Ты о чём, мам? — усмехаюсь.
— Почему ты приехала? — мама лежит на соседней кровати, нас разделяет узкая тумбочка, поэтому каждое её слово я слышу отчётливо. — С пятнадцати лет не выказывала желание скучать среди грядок. И это неожиданное рвение к работе… Ты и так почти всё лето в больнице отпахала.
Что ни говори, а мама — моя лучшая подружка. Ни разу не было, чтобы она меня не поддержала. Даже когда я ошибалась.
А ещё — она вдвое старше, а потому мудрее и опытнее. Кто ж ещё даст мне дельный совет?
Поэтому рассказываю ей всё. Без отдельных интимных подробностей, но в остальном всё. И конечно же, добавляю собственные выводы.
Она слушает, не перебивая. Лишь иногда тихо вздыхает.
— Думаешь, я не права? — задаю сакраментальный вопрос. — Не нужно было с ним так жестоко?
— Знаешь, Маргош, — мама перебирается ко мне, укладывается на узкую кровать, обнимает, поглаживая по голове, — мы все живые люди, и можем ошибаться. И я, и ты, и Марк твой…
— Он не мой, — фыркаю, перебивая. — Я понятия не имею, чего он ко мне привязался.
— Хорошо, не твой, — покладисто соглашается мама. — А привязался он, потому что ему с тобой тоже было весело. Я его не видела, но судя по твоему рассказу, вы одного поля ягоды. Дерзкие, весёлые, отчаянные и… не умеющие уступать и отступать.
— Да я только и делала, что уступала! — пыхчу возмущённо. — Задолбалась прогибаться под него. Я ему слово — он мне десять. Я ему одно, а он мне — другое. Какой-то медведь неотёсанный.
— И упрямые, — добавляет мама, ласково целуя меня в лоб.
— А значит, мы совершенно друг другу не подходим. И я всё сделала правильно.
Обнимаю маму, утыкаюсь носом в родное плечо.
— Это значит лишь то, что вы с ним на одной волне. А такие люди редко встречаются. Но уж если встречаются, то, пока притрутся, сто раз друг друга к чёрту пошлют. Зато и любовь между ними яркая, фееричная, такая, что искры во все стороны.
— Мамуль, ты, кажется, пересмотрела своих женских сериалов, — вытираю непонятно отчего скатившуюся слезинку. — Ни о какой любви с его стороны речи не идёт. Он же бессердечный медведь. Сегодня одна самка, завтра другая, послезавтра третья. Нажрался сладкого от пуза — и на всю зиму на боковую в берлогу. А после него хоть трава не расти.
— Ну, раз ты так считаешь, — мама неопределённо пожимает плечами, — пусть будет так.
— Вот именно, что так и будет, — горько выдыхаю.
Иди ты к чёрту, Громель! Вот никаким местом я на тебя не похожа. Потому что ничего ты не знаешь о любви. И ещё потому что ты — самодовольная эгоистичная свинья. И орангутан. И ещё неандерталец. И, безусловно, медведь. Неотёсанный…
Жмусь к маме, проклинаю тот день, когда за каким-то чёртом попёрлась на эти дурацкие “Алые паруса“ и с тяжёлым сердцем наконец-то засыпаю.
— А-а-а! — врывается в уши женский истеричный крик. — Девочки, вставайте! Мы проспали! Будильник не сработал!
Подскакиваю, спросонок даже не понимая, где нахожусь и что происходит.
— Сколько времени? — подрывается мама.
— Шесть пятьдесят пять! — ещё громче орёт тётя Катя. — Давайте быстрей. Паша, где ключи от машины?
— Кать, не ори, — басит Павел Андреевич. — Всё успеем.
Быстро одеваемся и вылетаем на улицу. Расчёсываемся уже на ходу.
Смена начинается в восемь. Но пока доедем, пока переоденемся, потом у медиков планёрка…
В больницу влетаем, судя по большим настенным часам, почти в половине восьмого. Можно сказать, успели.
Мне на планёрку не надо, поэтому жду, пока медики освободятся, и от нечего делать лезу в рюкзак.
Надо хотя бы Милке написать, узнать, как она у бабушки устроилась. “Хорошая“ я подруга, за целые сутки ни разу о ней не вспомнила.
Перерываю рюкзак и с ужасом вспоминаю, как после вызова такси поставила телефон в режим полёта, а перед сном засунула его под подушку.
А там и зарядки мало оставалось…
Целый день, пока занимаюсь разнообразной деятельностью, которую мне поручают врачи и медсёстры, старательно гоню от себя ненужные мысли о Громеле.
Убеждаю себя, что мне всё равно. Даже если он мне что-то написал. Даже если не написал. Плевать я на него хотела с высокой колокольни.
— Мам, можно я сегодня останусь ночевать в платной палате? — спрашиваю вечером. — Там всё равно сегодня никого нет.
— Маргош, ты целый день на ногах. Иди домой, солнышко. Поспишь нормально, отдохнёшь, — убеждает мама, с тревогой вглядываясь в мои глаза.
Отрицательно мотаю головой.
Не хочу идти домой. Вдруг один чурбан бессердечный целый день звонил и писал, но, не дождавшись ответа, сидит теперь под подъездом? Не хочу его видеть.
Хотя страшнее другое: приехать и убедиться, что никто меня там не ждёт, а завтра узнать, что никаких пропущенных нет.
В неведении жить легче. Так остаётся хоть какая-то надежда. Позиция страуса иногда бывает очень полезна — хотя бы для нервов.
— Ладно, оставайся, — мама всё понимает без слов. — Переспишь ещё ночь, завтра легче будет.
Я тоже очень на это надеюсь.
Почти до рассвета не сплю, ворочаясь на казённой кровати и прислушиваясь к редким шумам в коридоре.
Почему-то в голову постоянно лезет одна и та же мысль, одна и та же фраза, сказанная злым, категоричным тоном. Долбит в уши, не давая расслабиться:
— Надеюсь, на гонках у тебя не отвалится колесо.
Зачем я это сказала? Не пожелала плохого, но выплюнула так, словно хотела совсем другого.
Язык мой — враг мой. Длинный, несдержанный. Совершенно без фильтров.
Сколько раз Громель наказывал меня за него, за все гадости, что я ему говорила? Сколько раз считал долги? А как страстно и безудержно их собирал…
Сжимаю ноги, подтягиваю колени к груди. Давлю в себе поднимающийся изнутри жар, выкидывая из головы воспоминания, от которых всё скручивается и пульсирует.
Боже, пожалуйста, сделай так, чтобы завтра с ним ничего не случилось. Я тебя очень прошу.
Засыпаю, когда в палату уже начинают пробиваться первые солнечные лучи, а просыпаюсь от осторожных и ласковых поглаживаний по голове.
— Марк, прости меня, пожалуйста, — шепчу в полусне. — Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. И нет никакого Валерки. Я всё придумала. Потому что мне было обидно от твоих слов. Я ведь тоже хочу, чтобы ты влюбился в меня.
— Солнышко, я рада, что ты это осознала. Но тебе лучше это сказать ему лично, — шепчет мама, ласково касаясь моей щеки. — Встретиться и просто поговорить.
Открываю глаза, смотрю на неё — самую хорошую, самую понимающую, самую родную, — и изо рта неожиданно даже для самой себя вырывается:
— Мам, ты же у меня такая красивая. Почему ты так и не вышла замуж? Неужели ни в кого ни разу не влюбилась?
Она удивлённо вздёргивает брови, садится на соседнюю кровать.
— Почему ты спрашиваешь?
Хмурюсь, приподнимаясь на локте. А ведь действительно, почему?
— Просто подумалось. Вы с папой провели в заточении двое суток, ничего друг о друге не знали, а сблизились так быстро, что в результате появилась я. Мы с Марком тоже почти ничего друг о друге не знаем, а у нас получилось почти так же. Только без детей, — добавляю торопливо, увидев удивлённый мамин взгляд. — Может, ты тогда влюбилась и не смогла его забыть?
Она внезапно опускает глаза, разглаживает пальцами стрелку на форменных брючках.
— Алекс… твой папа меня покорил сразу. Ещё до того, как мы познакомились. Когда я провалилась под плиту, он сразу бросился за мной, даже не думая. Балки обрушились, и мы полетели вниз. Нам повезло, мы отделались синяками и ссадинами, но выбраться не могли. Пришлось сидеть и ждать.
Сглотнув, она отводит глаза, смотрит невидящим взглядом в стену, словно она сейчас не в больничной палате, а там — под обвалом.
— Мы знали, что нас спасут, слышали голоса людей и работающей техники. Но плита лежала так, что её невозможно было поднять, чтобы не обрушился весь дом. Поэтому спасателям пришлось двое суток разбирать дом чуть ли не по кускам. Я тогда сильно себя винила — другим людям нужна помощь, а я только прибавила работы. Но твой папа постоянно меня поддерживал и утешал, ни разу не обвинил в глупости.
— А почему ты всё-таки не стала его искать потом? — сажусь на кровати, сжимаю её дрожащие пальцы.
Она пожимает плечами.
— Сначала искала, а потом мне вдруг показалось, что я для него ничего не значу. Иначе бы он тоже искал меня. Если люди идут навстречу друг другу, дорога вдвое короче. Поэтому решила, раз я ему не нужна, значит так тому и быть. А замуж не вышла, потому что не встретила никого достойного. Того, кто бросится за мной хоть в развал, хоть с обрыва. Не раздумывая.
Мама улыбается и подмигивает.
— А теперь вставай, моя хорошая. Смена окончена. Поехали спасать твой телефон.
Выходим из больницы, садимся в машину дяди Паши и едем на дачу.
Смотрю в окно на пробегающие мимо дома и лесопосадки, а из головы не идут мамины слова:
— Если люди идут друг другу навстречу, дорога вдвое короче…