Глава 33
Несусь по лестнице, залетаю в комнату, где мы с мамой ночевали, и нахожу свой телефон под подушкой — там, где и оставила.
Естественно, разряженный в ноль.
— Тёть Кать! — залетаю в кухню. — У вас есть зарядка микро-USB?
— Старая, что ли? — с удивлением оглядывается она. — Да откуда? Если только дома.
Дома у меня тоже есть.
— Мой руки и садись за стол, сейчас будем завтракать, — кивает она на стул, направляясь к холодильнику.
Мне не до еды. Вообще ни до чего.
Мне важно узнать, пытался Громель со мной хоть как-то связаться, или ему действительно розово-фиолетово.
Кидаю на маму отчаянные взгляды.
— Я сейчас вызову такси, — мама всё тут же понимает и лезет в сумку за своим телефоном.
— Что-то случилось? — тётя Катя поочерёдно смотрит на нас.
— Ничего смертельного, Катюш. Просто Маргоша ждала важный звонок. Мы поедем. Попьём чай в следующий раз.
— Девочки, да что вы придумали? Какое такси, когда машина под боком? Я вас отвезу, — дядя Паша, добрейшей души человек, встаёт из-за стола и подхватывает ключи.
Прощаемся с тётей Катей, садимся в машину.
Пока едем, сердце не на месте. Нервно кусаю губы и ломаю пальцы.
— Не переживай, никуда он от тебя не денется, — успокаивает мама.
— Вдруг он писал и звонил всё это время? — бормочу. — А я его заблокировала к тому же. И телефон в режиме полёта. И сел… Сто тысяч препятствий, чтобы идти навстречу…
— Ничего страшного. Мужчинам тоже полезно немного повариться в собственных мыслях, осознать ошибки, переосмыслить поведение, — мама ободряюще похлопывает меня по руке. — Разблокируешь, позвонишь. Вы поговорите, и всё реши…
Машину резко бросает в сторону.
Мы с мамой вскрикиваем, хватаясь друг за друга.
— Тише, девочки, ничего страшного, — дядя Паша тормозит, останавливаясь на обочине. — Колесо пробили.
Колесо…
Пока дядя Паша меняет колесо, мечусь по обочине, кляня себя на все лады. Связи на трассе нет, вызвать такси невозможно. А время идёт.
И язык свой поганый откусить хочется.
Вот пожелала, так пожелала. Конечно, не дяде Паше. Но от этого не легче.
— Всё, девочки, сейчас поедем. Отвезу вас, а потом на СТО заеду. Хорошо, скорость была небольшая, — бормочет Павел Андреевич, снимая машину с домкрата. — Если б летели как угорелые, собирали бы наши косточки по всем канавам.
Мне от его слов плохо становится.
Сразу вспоминаю пациентов травматологии после аварий.
— Дядь Паш, а если чисто теоретически, — зажмуриваюсь, но всё же выдыхаю, — гонщик на байке вылетает с трассы… ну, колесо лопнуло, например… Какие шансы выжить?
Он убирает домкрат в багажник, снимает перчатки, смотрит на меня с лёгким прищуром.
— Шансы? — переспрашивает. — Хорошие. Но это смотря где гонки проходят. На песке или гравии амортизация хорошая, на асфальте и бетоне хуже.
— За дамбой, — поясняю торопливо. — Нет там никакого асфальта.
— Так ты сегодняшние гонки имеешь в виду?
— Вы в курсе? — удивлённо вскидываю брови.
Не думала, что интересы молодёжи касаются взрослых людей.
— Да о них только ленивый не говорит, — дядя Паша садится за руль, кивает мне. Тоже быстро прыгаю в машину. Мы отъезжаем, и он продолжает: — Спроси у мамы — травматология сегодня в режиме повышенной готовности. Но ничего страшного не ждём. Там дорога песчаная.
— Значит, гонщик жив останется, если колесо лопнет? — уточняю, с тревогой поглядывая на маму.
Она ободряюще улыбается и кивает, а дядя Паша усмехается, подмигивая мне в зеркало заднего вида.
— Конечно, жив. Байки участвуют негоночные — тяжёлые, не особо манёвренные. Даже если у кого-то лопнет колесо на прямой, байк занесёт, опытный байкер сгруппируется. На поворотах посложнее будет, но тоже нестрашно — прокатится юзом, и всё. В любом случае на всех надета экипировка. Она же не для красоты придумана. Отбойников там нет, а ссадины и царапины, да даже если перелом ключицы или рёбер — это не смертельно.
Сердце немного отпускает. Но всё равно страшно.
— А если не сразу увидели? Если он упал, и никто не знает, что он там лежит?
Павел Андреевич вздыхает.
— Маргош, я не знаю, кто там у тебя гоняет. Но если ты переживаешь — скажи ему, пусть колёса проверит перед заездом. И не глупит. А шанс… Шанс всегда есть, если головой думать. А иначе зачем она вообще?
Ничего не отвечаю, с тревогой смотрю на дорогу.
Приехал на мою голову, всё перевернул вверх дном. И в жизни, и в мыслях.
Ни минуты покоя.
Думай теперь о нём, переживай.
А ему всё по барабану. Даже ни разу не поинтересовался:
“Мармеладка, а ты не боишься, что я шею себе сверну?“
А я бы фыркнула, пренебрежительно передёрнула плечами и ответила:
“Да сворачивай, мне пофиг“.
А потом поцеловала бы. И врезала. И снова поцеловала — на удачу.
Только пофиг сейчас не мне, а ему.
Едва подъезжаем к дому, прощаюсь с Павлом Андреевичем и несусь на седьмой этаж, торкаю телефон в розетку.
Зарядочка, родная, давай быстрей.
Смотрю на экран, на долбаный ноль процентов.
— Ну давай же… — шепчу в нетерпении.
Наконец-то.
Экран моргает, загружаясь приветствием.
Как же только медленно. И как мы раньше этими телефонами пользовались? Это же мамонты! Древние тугодумы. Прямо как один невыносимый идиот.
Пока прогружается интернет, готова головой биться о стену. Или телефоном о пол.
А потом раздаётся звук уведомлений, и на меня сыплются новости из всех чатов.
Да кому я тут понадобилась в таком количестве? Меньше двух суток не на связи.
Отбрасываю всплывающие сообщения, чтобы не мешали, снимаю блокировку с номера моей ненавистной медвежатины.
Ну?!
— Маргош, ну что? — в комнату заглядывает мама.
Расширенными глазами читаю упавшие в приложение непрочитанные сообщения от абонента “Медведь неотёсанный“:
“Ты маленькая лгунья. Развела меня как ребёнка. Зачем?“
“Мармеладка, ты где? Дома нет — я проверил. Лучше объявись сама. Найду я, будет хуже — накажу“.
“Хотелось бы понимать, что произошло, но ты, видимо, и сама не знаешь, раз прячешься. Очередной пмс?“
“Я всё понял. Твой телефон у Бота. Гонки перенесли. Прости, что не оправдал надежд, но колесо не отвалилось — отваливаю я. Спасибо за ЭКСКУРСИЮ по городу“.
Медленно оседаю на кровать. Поднимаю полные слёз глаза.
— Мам… Он уехал…
Марк Громель
— Чокнутая, — рычу про себя, выжимая газ до упора и подрезая едущий по главной старый “фольц“.
Водитель оглашает округу гневным сигналом. Да пофиг на тебя. На всех пофиг, кроме…
— Упрямая, ревнивая, невыносимая, чокнутая…
Это всё о ней. О сумасшедшей девчонке, которую мне довелось совершенно случайно встретить два раза в течение дня в городе-многомиллионнике.
Что это, как не судьба?
Или рок?
Дерзкая, драчливая, совершенно не контролирующая язык, впилась мне под кожу и не захотела оттуда вылезать.
Так бывает?
Днём раньше я бы сказал, что это бред.
Но после…
Я искал её ещё в прошлом году. Вот только знаний о ней — почти ноль.
Маргарита. Кто бы знал, что это имя в начале двухтысячных входило в топ-30 популярных имён среди новорождённых?
Пришлось взять одну программку, немного подшаманить её под себя и запустить поиск в соцсетях.
На всё это ушло несколько недель. А такой роскоши, как время, у меня как раз не было.
Алгоритм выдавал тысячи Маргарит. Но ни одной нужной мне.
Пришлось ещё немного пошаманить с программой, запустив варианты от уменьшительно-ласкательного Марго.
И я нашёл её.
Маргарэтта Княжина. У её мамы нет проблем с фантазией.
Но, как обычно бывает, по закону подлости это случилось в последний день. А утром мы с Ботом с вещичками явились в военкомат.
Год службы в армии и тайной слежки за страничкой в соцсети моей мармеладки, а потом удивительное открытие, от которого захотелось смеяться в голос.
Случайный взгляд на экран телефона Захара, когда тот в очередной раз зависал над каким-то старым фото с гонок, надпись под которым гласила “Малинка, 2020“.
Очень уж знакомым оказалось лицо малинки, не раз за этот год видел его на страничке другой девчонки.
— Кто это?
Спросил вроде бы с насмешкой, но в ответ получил тяжёлый взгляд и предложение пойти нахрен.
Нахрен я не пошёл.
Вместо этого сразу после дембеля рванул домой, проведал родных и под предлогом байкерских гонок рванул в маленький приволжский городок, где жила моя мармеладка — лучшая подруга малинки и… землячка отца моего друга и боевого товарища, Захара Чеботарёва.
Если судьба-шутница существует, то я снимаю перед ней шляпу — так виртуозно обыграть меня по всем фронтам могла только она.
…Выезжаю на федералку, бросая взгляд на остающийся в зеркалах городок.
В голове карусель мыслей, перед глазами её лицо, в ушах её голос.
Её руки. Жаркие, жадные касания, когда она царапала мне спину.
Её губы, которыми она в порыве страсти вонзалась мне в шею, шепча: “Я тебя люблю…“ А потом ими же врала про Валерку.
Шесть дней.
Шесть дней, как я здесь. Шесть дней, как снова её увидел.
И каждый день она доказывала, что я не ошибся, когда решил, что она будет моей.
Упрямая. С первого момента вместо приветов — кулаком в плечо. Вместо “пока“ — “отвали, придурок“.
Драчливая и несдержанная. Лупила меня при всех. Никого не боялась. Ни меня, ни зрителей.
Язвительная. Я ей: “телефон верну“, она мне: “подавись“. Я ей предлагаю обмен, она: “иди нахрен“.
Ревнивая. Напридумывала что-то про меня с сумасшедшей малолеткой, губы надула, а потом устроила целый спектакль.
Чокнутая. Прыгнула с тарзанки в одних трусах, чуть не утонула, а когда я вытащил — вместо благодарности вцепилась мне в лицо когтями.
И ведь каждый раз улыбалась. Даже когда злилась. Даже когда у неё в глазах стояли слёзы. Особенно тогда.
А как она отреагировала на меня, когда я поцеловал её первый раз (ну ладно, не первый, а когда перестал играть и просто захотел, чтобы она ответила по-настоящему). Как она выгибалась, стонала и кричала подо мной, передо мной, на мне…
“Я тебя люблю…“
Чуть не охренел, когда услышал. Позвоночник током пробило.
И что я сделал?
Расплылся в дурацкой ухмылке и сморозил в своём стиле “Я знаю“?
Растерялся как пацан.
Вот за это теперь себя ненавижу.
За то, что не сказал тогда:
— Я тебя тоже. Давно. Ещё в Питере, когда ты влепила мне пощёчину. Когда нашёл тебя в соцсетях. Когда каждый день в армии проверял, выложила ли ты новое фото.
Но ничего из этого я не сказал.
И не скажу. Кроме первого. Потому что не хочу, чтобы она считала меня шизиком, который следит за каждым её шагом.
Потому что она такая же, как я. Гордая, упрямая, не умеющая уступать и не терпящая подчинения и контроля.
Мы одного поля ягоды. Нам не может быть вместе просто и легко. Каждая встреча — бой. Каждое прикосновение — взрыв.
Но именно поэтому нам нельзя друг без друга. Я это знаю. И она знает тоже.
Поэтому обиделась. Поэтому наврала про Валерку.
Я проверил — нет у неё никого.
Это был спектакль. Для меня. Чтобы сделать больно.
Но я повёлся вначале. У неё всё получилось. Разорвала мне сердце в тот момент. Чтобы мучился.
Вот и мучайся, Громель. Заслужил.
Она ушла, а я включил гордыню. Не остановил, не побежал следом, не развернул, не сказал:
— Стой, дура, я тебя тоже люблю!
И теперь она не поверит словам.
А значит, будут дела.
Старая программка мне в помощь. Только нужно её ещё немного подшаманить, подключив туда программу распознавания лиц.
Это непросто, но возможно — найти человека по имени Александр, если знаешь, в каком году и при каких обстоятельствах он был в определённом месте. А уж когда у тебя есть фото его дочери и её мамы…
Я — айтишник. И год в РЭБ — это вам тоже не шутка.
Поэтому я наизнанку вывернусь, но найду её отца.
А потом приеду и скажу:
— Смотри, мармеладка — это всё для тебя. А теперь повтори свои последние слова. Ты веришь в них? Я тоже нет. Потому что знаю правду. И ты её тоже знаешь.
По бокам дороги мелькают, исчезая, леса и мелкие населённые пункты, всё дальше унося меня от моей мармеладки.
Но я вернусь. Обязательно. И никуда она от меня не денется.
Жми на газ, Громель.
Она ещё не знает, что уже ждёт меня обратно, а потому…
До скорой встречи, мармеладка.