2

Детский плач слышен с улицы.

Останавливаюсь у подъезда. Решаю, заходить внутрь или дождаться, когда кто-нибудь успокоит бунтующего ребёнка. Полночи работала над переводом романа, поэтому проснулась с такой головной болью, что хоть вой в голос, точно как этот недовольный малыш.

Минута, другая. Ребёнок не сдаётся, и к нему добавляются голоса взрослых. Нет чтобы успокоить беднягу, так они пытаются его перекричать.

Вздохнув, поднимаюсь по лестнице. Лифт опять не работает, и приходится тащиться на шестой этаж с сумками в руках под звуки малолетней сирены.

– Лёгкие, говорю, у него здоровые, раз так громко плачет! – Узнаю голос соседки, Милы Витальевны. Вернее, не голос, а крик. – Как же вам повезло, Данечка, у вас такой хороший сынок! – Соседка старается перекричать голосистого малыша.

Почему бы этому Данечке не успокоить своего мини-Паваротти? Я, кстати, прошлой ночью слышала его плач, а я живу этажом выше.

Стоп… Данечка?

Это она так нежно называет Данилу-соблазнилу с пятого этажа? Того самого, к которому, как в мавзолей, ходит неиссякаемый поток девиц?

Это у него-то ребёнок? Видимо, одна из соблазнённых девиц прижала его к ногтю, раз он теперь гордый папаша.

Гордый, но неумелый. Ребёнок кричит, а он не может ничего сделать, да ещё и стоит на лестничной площадке, и перекрикивается с соседкой.

Поднимаюсь на пятый этаж… и остолбеваю.

Что случилось с Данилой-соблазнилой? Обычно он одет с иголочки, весь из себя ух-какой-распрекрасный. И машина у него супер-пупер, и квартира у него огромная, две в одной, и вообще он местная знаменитость. Создал успешную компанию веб-дизайна, когда ему было всего восемнадцать, и теперь, лет десять спустя, у него этих компаний, как и девиц. Много.

Так вот, обычно он выглядит, будто только что сошёл со страницы журнала мод, а сейчас похож на лешего из детских сказок. Встрёпанный, заросший, с синяками под глазами. И взгляд дикий. А уж одежда… Мятые треники, футболка, однажды бывшая белой, а теперь в разводах и пятнах. Стоит босиком на ледяном камне лестницы, а на руках у него орущий младенец.

А Мила Витальевна вместо того, чтобы помочь мужику в беде, рассказывает ему что-то устрашающее про свои вторые роды. Она вообще любит поговорить, поэтому я обычно её сторонюсь.

Головная боль пульсирует в висках, становится почти невыносимой. Заткнуть бы уши, но не могу, в руках сумки с продуктами. Обхожу кричащую троицу, но потом не выдерживаю, улыбаюсь малышу и говорю: «Ш-ш-ш, маленький, у меня болит голова!»

Малыш замолкает.

То ли мой голос похож на голос его мамы, то ли я предоставила достаточную аргументацию для моей просьбы, но малыш её уважил, затих и теперь смотрит на меня светло-голубыми глазами со слипшимися от слёз ресницами. Тихо грызёт свой кулачок.

Однако я не успеваю насладиться тишиной, потому что Мила Витальевна по инерции продолжает кричать.

– И тогда врач сказала, что придётся делать кесарево сечение… – Соседка в недоумении замолкает и переводит взгляд на малыша.

Данила-больше-не-соблазнила смотрит на меня покрасневшими от усталости глазами, морщит лоб…

– Я где-то тебя видел.

– Я живу в этом доме.

– Недавно?

– С рождения, так что да, недавно.

Посмеиваясь, отворачиваюсь. Собираюсь подняться на мой этаж, однако Данила бросается наперерез.

– Как ты это сделала?

– Что именно?

– Выключила его. – Кивает на ребёнка в своих руках.

Пожимаю плечами.

– Выдернула штепсель.