12

– Не плачь не горюй, наша сестрица любимая, – больно нам смотреть на твои муки и страдания, – вдруг молвит старший брат. – Не погубим мы тебя, наша любушка ненаглядная. За то, что не пожалела для нас ты своего девства и чистоты девичьей, одарим мы тебя знатно и богато. Черпает он с этими речами молочка из жбана, и всю меня снова им окатывает. – Знай, что опять дева ты целая и непорочная. Не узнает твой Ванюша, что не ему ты отдала свой цветочек аленькой. – Спасибо мои братцы любимые, – отвечаю я своим ненаглядным. Только понимаю я, что и без них мне жизнь отныне не мила. Спасла я их от чар поганых, стали они снова молодцами пригожими да ладными, но где ж это видано на белом счете, чтоб одна баба с тремя мужьями жила… Да неймётся моё сердце девичье беспокойное за Ванюшу моего касатика. Не могу я никак допустить ему смерти-погибели лютой. Подхожу я к чану волшебному, только вижу в нём не своё лицо белое, а вижу, как мой наречённый-суженый с девкой Марфушкой венчается. Вижу, как она подол свой перед ним задирает, за заманивает его своей дыркой хищной… И идёт к ней Ванечка мой, как заговорённый, не сдобровать ему в пасти её клыкастой… Елдаку его молодецкому. – Надо мне спешить-поторапливаться, а не то конец ему придёт, – смотрю я на своих братцев наречённых. – Отправляйся Машенька в путь дорогу, друга своего миленького выручать скорее, – молвит тут старший брат Огнеслав. Подаёт мне одежду мою, только глядь я, а вместо простой моей рубахи из бумазеи – сорочка шёлковая да с кружевом французским. Сарафан мне парчовый Мирослав подаёт, золотом расшитый, а на ножки – сапожки сафьяновые да с серебряными пряжками. Подходит ко мне мой Мишенька, самый младший да любый, и надевает мне на шею бусы жемчужные. Вставляет мне в ушки серьги изумрудные да рубиновые. – Знай моя дорогая сестрица, как станет тебе невмоготу, как захочешь ты вновь с нами свидеться, ты надень на пальчик колечко алмазное, – и даёт он с этим словами мне перстень золотой работы искусной красоты невиданной. Выходим мы все на крылечко, и свистит диким посвистом молодецким Огнеслав, и прибегает на его зов стая волчья. – Не бойся, наша Машенька, не тронут они тебя, – молвит он ласково, и оборачиваются волки серые конями ретивыми. Стоят, копытами землю роют, из пасти пар идёт, а глаза адовым пламенем горят. Берёт тут Мирослав ведёрко серебряное, кидает его оземь, и превращается оно в сани драгоценные, мехами соболиными устланные. – Бери свой корень, – молвит тут Мишенька, и отдаёт мне корень мандрагоры волшебный. И поцелуем сладким мои уста запечатывает. – Поторапливайся, Машенька, своего Ванечку спасать, – говорят так мои братья-медведи, и свистит опять Огнеслав диким посвистом. Срываются кони ретивые с места в галоп, и несут меня над полями, над лесами, до самых звёзд допрыгивая. Вот вижу я под собой деревню свою родимую. Натягиваю вожжи золотые. Опускаются мои санки волшебные прямо во двор моего Ванюшеньки. Захожу я внутрь в избу, а там свадьба идёт-гуляет. Свадьба дикая да неистовая. Прихожу я в светёлку, и все вдруг замолкают, на меня уставившись, будто покойника увидали. Да не вижу я только своего Ванечку! Поздно я пришла, опоздала! – Покойница, никак, явилась за своим суженым из могилы, – вдруг слышу я шёпот испуганный, и понимаю, что меня уже никто и не ждёт в деревне родной. – Люди добрые, я живая-здоровая. Это я, Машенька. Скажите Христа ради, где же мой Ванечка? – молю я гостей, и молвит мне бабка Василиса: – Опоздала ты девка, молодые уже на сено укладываются. Да только чует моё сердце девичье, что ещё есть время у меня! Бегу я со всех сил на задний двор, где сеновал, вбегаю в сени тёмные и вижу, как уже готов мой Ванечка Марфушку на свой елдак насадить! Толкаю я его прочь, что есть мочи, валится он в сено душистое, а я достаю из-под подола свой корень волшебный, и в её давалку поганую сую со всех сил! Вот она шипит, как гадюка раздавленная, раздувается огромным шаром и вдруг лопается, на куски разлетается. Подхожу я тогда к своему Ванечке, смотрит он на меня, не узнаёт. И вдруг, словно злые чары с него спадают, шепчет он мне голосом тихим непослушным: – Ты ли это, моя Машенька? Ты ли это, моя любушка? И встаю я перед ним на колени, целую его уста сахарные и шепчу: – В добрый час я успела к тебе мой Ванечка, спасла я тебя от ведьмы лютой и ненасытной. Берёт меня Ванечка под белы ручки, и ведёт в избу светлую, к гостям. Подводит к батюшке с матушкой и молвит речи такие: – Батюшка и матушка, вот моя невеста истинная, благословите нас на крепкий и долгий брак. Благословляют нас батюшка с матушкой, целует меня Ванечка в мои губы алые и сажает за стол рядом с собой, как жену свою единственную наречённую. Стали мы жить поживать да добра наживать. Только стонет-тоскует на месяц полный моя душенька, беру я тогда колечко заговорённое. Надеваю его на пальчик безымянный, оборачиваюсь лисичкой юркою и несусь в лес дремучий тёмный. Знаю я, что ждут меня в теремке три брата. Три молодца, три медведя. Ждут меня не дождутся, чтобы полюбить меня со всей страстью своей медвежьей… И я там был, и в щёлочку смотрел. Всё разглядел-подглядел и всё вам рассказал, как дело было…