11

Только чую я в себе силу и мощь, которых не было во мне доколе. Словно выросло у меня в груди сердечко новое, сердечко не из мяса, а булатное. Разливается жар по чреслам моим, и не кровь, а вино хмельное по жилам течёт, жжёт нутро мне. Не стою я больше робко, очи в пол потупив, а подхожу вольготно и смело к своим братьям дорогим. Подхожу и речи такие веду: – Дорогие мои молодцы, братцы вы мои ненаглядные. Я познала хоть медведя дикого. Дикого, да ненасытного. Чую я её в своих венах, чую в своём животе, да в своём лоне. И хочу и вам подарить эту сладость нечеловечью. С этими словами подхожу я к брату среднему Мирославу, как есть, нагая. Целую его в губы сладкие пунцовые. Целую, да татарским поцелуем, язык свой в его уста вонзаю. С его языком сплетаюсь. Вижу я, как мощь в нём звериная медвежья просыпается. Скидываю я сама с него кафтан да рубаху, вижу, как шерстью его тело обрастает густой. Вижу, как жезл из портков его выпрыгивает, налитой и твёрдый, как меч кованый. И такой он большой, что мне до самых до сосцов достаёт. Только больше мне не страшно и не боязно. Встаю я к нему задком обернувшись, зад свой оттопырив, и шепчу я Мирославу: – А теперь еби меня крепко, братец мой любимый, еби по самые мудя, не жалеючи. Вижу я, как он медведем обернулся бурым диким, встаёт позади меня, живот ко мне прижимает и уд свой в меня вонзает. Да токмо сладкая истома всё моё тело трясёт-сотрясает. Лоно моё туго обнимает хер огромный ненасытный, истекает влажным сочивом густым. Ебёт меня-трясёт медведь дикий, да только жарче во мне хоть моя пылает, не обуздать мне её самой больше. – Крепче, крепче, мой миленький, – молю-умоляю я Мирослава, чую, как клыками своими он меня за загривок дерёт, да только из стали атласной моя кожа будто стала, не боится ласк диких звериных. Словно я, молоком лисьим опоённая, и сама дикой лисицей стала. Поддаёт тут ещё парку братец старший, в добра молодца обернувшийся. Вижу я, как хер его стоит, большой и сильный. И хочу я его приласкать и поцеловать. – Подь ко мне Огнеслав, – шепчу я ему голоском осипшим, сама себя не узнаю. Встаёт он предо мной, пока его братец меня крепко тычет, не выпускает из лап своих медвежьих. Только я беру ручкой белою елдак брата старшего, к своим губкам направляю алым. Целую его долго и нежно. Облизываю да смакую. Никак не могу насытиться с ним, да наиграться. Вот рычит уже диким рыком Мирослав, семя своё в меня извергая. Вот стонет голосом низким молодецким Огнеслав, рот мой наполняя. Вот и я кричу, как лисица дикая, вся от похоти сладкой и неги истекая. И снова ковш берёт старший брат Огнеслав, да окатывает моё тело всё с ног до головы молочком лисьим. И снова чую я, будто родилась заново. Только вижу я стоит в сторонке мой братец младший. Мой братец любимый, головушку свою буйную повесил. – Отчего ты грустный, мой Мишенька? – подхожу я к нему и речи ласковые веду. – Всех ты уважила, моя ягодка. Ублажила, всем свою любовь и похоть подарила, – молвит мой соколик ненаглядный. – Только я один остался без любви и ебли сладкой со своей сестрицею. – Не кручинься, мой ненаглядный Мишенька, – обнимаю я его крепко, к своим персям прижимаю. – Одарю и тебя я щедро, поболее других. Потому что люб ты мне и дорог. С этим словами раздеваю я своего братца младшего. Вижу, как дрожит он всем своим телом молодецким от страсти и желания. Вот стоит он весь нагой предо мной, да только у младшего брата елдак самый великий из всех. Стоит он возвышается, что твоя башня краснокаменная. Мне до подбородка достаёт. Целую я его в залупу сладкую, языком своим дразню и ласкаю. Вижу, как теряет Мишенька свой облик человечий, бурой шерстью обрастает. Только вижу я, что хвост у меня лисий сзади вдруг вырастает. Помахиваю я им, и запрыгиваю на своего любимого прямо сверху, сажусь на его хер громадный. Вся, как рукавица на него натягиваюсь, аж до горла елдак мощный меня пронзает. Только сила во мне теперь нечеловечья, сила медвежья и лисья. Рвёт меня на кусочки похоть сладкая, не даёт сердечку моему успокоиться. Прыгаю я, как на лошадке сверху, на дрыне Мишенькином, вижу сквозь туман и пар молочный, как рычит он и клыки свои скалит, пока дух свой в меня испускает. Вот оно колдовство злое выходит как: вместе с семенем диким медвежьим да в моё лоно похотливое. Только мне отныне часть заклятья передалась, ибо не может человек простой выдержать любовь медвежью ненасытную и настоящую. Вот я прыгаю, как покатушка-поскакушка, на хрене медвежьем, вот сочится из меня семя жгучее, вот и Мишенька уже оборачивается юношей прекрасным белолицым. Стонет и хрипит, как жеребец загнанный. Вот сжимает он своей ручкой белой грудь мою упругую молочную. Тянется устами своими сахарными к моему соску-горошинке. Целует долго и сладко, и чувствую я, как всё моё нутро горит жарким пламенем. Никогда доколе такой дикой муки я не испытывала. Никогда так хорошо мне не было. И текут слёзы горячие из моих очей, каплют дождём прямо на грудь молодецкую, и вижу я, как алые шрамы как от прутьев на ней остаются. Как ожоги жгучие. Отметины на века. – Отчего ты плачешь, моя любушка? – молвит мой Мишенька, целуя меня в уста мои сладкие, да не могу я ему открыться: ждёт меня мой Ванечка, околдованный-заговорённый, и никто окромя меня помочь-выручить его не сможет. Так и сгинет он-пропадёт в дырке клыкастой да зубастой, пока я всю любовь на братьев растратила… Растратила, о нём не подумала. Не сберегла себя для моего соколика, отдала медведям свою девичью честь и целку. Как же мне теперь дальше жить-быть на белом свете…