10

Вот моё ведёрко полным-полно наполнилось, иду я к баньке медвежьей, лью молочко лисье в жбан, а оно льётся-льётся, не кончается. Пока полный чан до самых до краёв не наполняется молоком волшебным. Жарко мне в бане, мочи терпеть нет. Камни докрасна нагрелись, пар от жбана с молочком всё белым туманом застилает, глаза жжёт. Вот входит в предбанник первый брат, старший, Огнеслав. Входит и молвит: – Спасибо тебе, Машенька, за баньку жаркую. Уважила ты нас, добрых молодцев. А теперь и наше время пришло полюбить тебя. Полюбить крепко. По-медвежьи. Как никто тебя не любил доколе. Молвит так братец мой старший ненаглядный, и кафтан свой на пол сбрасывает. Порты свои скидывает и встаёт предо мной в чём мать родила. – А теперь и ты, Машенька разденься, покажи свою красу девичью. Я стою пред Огнеславом, очи в пол потупив, стыдно мне и боязно. Пар молочный голову мою дурманит, похоть во мне великую распаляет. Снимаю я с себя свой сарафан ситцевый, бросаю его на скамейку струганую. Только белая рубаха на мне, крестом вышитая. – Не робей моя сестрица милая, нет в том ничего постыдного, чтобы свою наготу да тело белое мне показать, – ласково мне старший братец молвит, и снимаю я с себя рубаху белую. Простую, из бумазеи. И лапти свои скидываю, и стою пред старшим медведем нагая да непричёсанная, с волосами простыми неубранными. Вот подходит ко мне Огнеслав близко-близёхонько. Чувствую я его дыхание горячее. Наклоняется он ко мне и лижет ушко мне. Языком своим медвежьим и шершавым. Встаёт предо мной на четвереньки и целует мои груди спелые. И чудится мне, что не человечье лицо у него, а медвежья морда. Лижет он, сосёт мои перси и сосцы, и жар меня всю вдруг охватывает. Да не жар от бани раскалённой, а жар то ласк горячих медвежьих. – Любо тебе, Машенька, хорошо ли? – спрашивает меня Огнеслав, и шепчу я ему в ответ: – Любо, мой Огнеслав, мой братец старший. Мочи моей нет стоять боле, слабость и истома все мои чресла охватили, падаю я на полок, ножки раздвигаю, Огнеслава приглашаю. – Вижу я, что ты девка целая, девка целая, непорочная, – молвит старший медведь. Берёт он ковш деревянный, черпает из жбана и льёт на камни молочко лисье. Клубится молочный туман по всей баньке, очи мне застилает. Дурманит… – Не простое молоко это лисье, – молвит Огнеслав, ко мне подступая. Берёт веник еловый в одну руку, а другой свой елдак зажимает. И вижу я, как уд его так велик, что до самого пупа мне достаёт. И вдруг сладко мне так становится, что сама я в руки хер его беру, глажу и ласкаю. Распускается он цветком алым да пунцовым под моими пальцами. Наклоняю я к нему губки алые и целую елдак медвежий прямо в маковку, и шепчу слова сладкие, словно присказку: – Не обидь ты деву красную, деву красную непорочную. Сначала слегка полижу, потом чуть-чуть остужу, а после этого ублажу. Да так таять в руках моих будешь, что имя родичей забудешь… Встаю я пред ним на колени и целую его залупу крепко. И становится хер ещё твёрже да больше. И растёт он предо мной. И вижу я, как покрывается шерстью Огнеслав, как когти выпускает медвежьи. Но лижу я и ласкаю его уд, не выпуская из рук своих, и слышу рык звериный, нечеловечий. Встаю пред ним на четвереньки, и входит в меня по-медвежьи мой братец старший, и чувствую, как бока он мне раздирает своими когтями стальными. Нутро моё нежное в клочья рвёт… Больно мне и сладко… А он меня ебёт, по-дикому, не по-человечьи, ебёт не останавливаясь. Вижу, я как кровь алая с моих боков и из лона стекает, всё моё тело белое покрывает. Страшно мне и лепо. Чувствую я, что жизнь моя как птица в силках бьётся, вот-вот из меня выпорхнет на небушко. Рычит страшным рыком Огнеслав, в меня своё семя медвежье испуская, чуя я, как раздирает оно меня изнутри, насквозь прожигает, и ведомо мне, что больше не увижу я света белого… Вот всё моё тело дрожит и трепещет, сласть и нега по моему телу текут ручьями жгучими, да вот берёт Огнеслав свою лапу медвежью и сердце моё из груди мне рвёт-вырывает… И меркнет свет у меня в очах. Умираю я, от сладости и любви медвежьей. От любви, от которой никто не спасётся… Чую я, что смерть моя пришла, да только берёт Огнеслав ковш с молоком волшебным лисьим, плещет его на каменку, и слышу я, как он речи такие молвит: – Седой дым, встань, проснись, поднимись, иди, разыщи Машеньку, щеми ей глаза, крути ей мозги, вертись, не знай покоя и продыха. Кидай её, бросай ей, ко мне, Огнеславу зазывай… С этими словами льёт она на моё тело истерзанное, да с сердцем из груди вырванным, молоко волшебное, и зарастают раны мои новой кожею да мясом. Хлещет он меня веником еловым, и чувствую я в себе силу большую да великую. Словно родилась я заново. Смотрю на себя, глядь, а стало моё тело ещё белее и краше пущего: груди, как персики заморские, соски, как вишенки алые на них, живот гладкий да молочный, с кожей шёлковой да атласной. Встаю я на ноги и чую силу и прыть во всех чреслах моих. – За то, что не побоялась ты любви медвежьей дикой, да страсти звериной, наградил я тебя щедро, моя Машенька, – молвит так Огнеслав, и в губки мои меня целует пунцовые. Только вижу я, что не медведь-то он больше, а славный и ладный молодец. Каких ещё поискать на белом свете. И трепещет моё сердечко от радости великой. От радости, что спасла я своего братца милого от участи поганой. Тут входит в баньку братец средний и братец младший. Младший, который люб мне больше всех троих…