9

– Как начнёте ведьму вы лизать да ласкать, как раскроется её давалка от языков ваших, всуньте вы в неё корень мандрагоры волшебный. Только он поможет вам ведьму извести, – и протягиваю я Мишеньке свой корень заветный. Корень дорогой, таким трудом добытый. Но не жаль мне ничего для моих братцев ласковых, потому как так добры они ко мне, как никогда я такого отношения ни от кого не видывала. Вот солнышко за гору прячется, вот месяц багряный на небо выкатывается, сбрасывают мои братцы с себя свои кафтаны да портки бархатные, и остаются предо мной в чём мать родила. Вижу я их елдаки мощные молодецкие, да ни в какую дырку девичью им их не присунуть из-за проклятья ведьминого. Сердечко моё кровью обливается от жалости к ним. От того, что не могут они ни на ком жениться, не могут никого отыметь, да род свой человечий продолжить… Но вот вижу я, как мои братцы вдруг густой шерстью все покрываться начинают, когти длинные звериные у них на лапах прорастают, да клыки острые из пастей медвежьих торчат. Рычат они нечеловечьими голосами звериными, аж кровь у меня в жилах стынет. Вот они в дверь выпрыгивают медведями и в чаще лесной скрываются, а я одна остаюсь в теремке их ожидать. Ждать и богу молиться, что сумеют они ведьму вконец извести… Долго ли коротко ли, да вот уже петушки свой голос пробуют, месяц за лес уплывет, небо пурпуром прорастает. Слышу я шум у околицы, сердце моё оживает и трепещет от радости: вернулись мои братцы ненаглядные, вернулись мои соколики любимые. Только входят в светёлку мои медведи прежние, с густой шерстью и клыками торчащими. – Неужто не удалось вам ведьму извести?! – всплескиваю я ручками своими белыми. Стоят они передо мной понурые, и молвит тогда мой братец младшенький: – Любимая ты наша Машенька, пригодился нам твой корень волшебный. Как только стали мы ведьмину дырку ласкать да нализывать, стала она громко стонать и кричать от похоти и услады, достал я мандрагору заветную и всадил что есть мочи в нутро её гнилое да поганое. Зашипела тут ведьма, закричала нечеловеческим криком звериным, стала дымиться, как головёшка в костре, да вдруг вся на куски и распалася. Обернулись те куски в мышей летучих ночных, да разлетелись в разны стороны. Да вот только проклятие с нас не снялось. Так и остались мы в медвежьем обличье. Видать, суждено нам до скончания веков медведями ходить… Молвит так мой братец младшенький, мой Мишенька ненаглядный, вижу я, как снова все они в добрых молодцев обращаются, токмо для того, чтобы в следующий месяц снова медведями стать… Жжёт моё сердечко горе горькое. Не смогла я помочь моим соколикам ненаглядным. Только делаю я шаг вперёд, глазки в пол потупив, и веду речь такую: – Братья мои дорогие. Были вы ко мне добры и молодцами, и медведями лесными. Много ласки и любви от вас я увидала. И хочу вам отплатить тем же. Стали вы мне любы-дороги, моему сердечку девичьему. Не как братцев я вас хочу полюбить, а как молодцев ладных да ясных. Молвила я эти речи и смотрю на них, на своих медведей-оборотней. И щёчки мои от стыда пылают, да от мыслей грешных тепло между ног становится. Тепло да горячо… Вот они уже все в людей обернулися, только волосы густо на чреслах да на головах растут. Смотрю я на их елдаки мощные, а у самой всё внутри от страха сжимается: как же такие громадные да молодецкие во мне все поместятся? Не разорвут пополам моё нутро девичье? – Спасибо тебе, наша дорогая сестрица, – тут молвит старший брат-медведь Огнеслав. – Спасибо тебе за доброе сердечко твое да любовь горячую. – Полюбили мы тебя всем сердцем своим, – молвит тут средний братец, Мирослав. – Полюбили как девицу красную, да белую. Но сказать мы тебе не смели, чтобы тебя не испугать страстью нашей нечеловеческой, звериною. – Пуще жизни ты нам дорога, наша Машенька, – молвит тут младший братец, мой самый любимый. – Полюби ты нас троих, возлежи с нами, дева красная. Мы в долгу пред тобой не останемся. – Только как же я, мои молодцы прекрасные, сразу с вами троими возлягу? – робко спрашиваю я своих соколиков, а старший брат Огнеслав отвечает: – Мы тебя научим, наша ягодка сладкая, как тебе с нами возлечь, и девство нам своё подарить. Иди ты во двор и истопи ты баньку да пожарче. Только в печь бросай не простые дрова, а косточки звериные, что у нас повсюду во дворе под ногами хрустят. Как накалится печка докрасна, наполни жбан большой, да не водицей студёной, а молочком лисьим. – Молоком лисьим? – вскидываю я глаза на брата старшего. – Да где же я его раздобуду?! Видано ли дело лисиц доить? – Слушай меня Машенька, научу я тебя, как его добыть, – учит меня Огнеслав. – Молоко это целебное. Целебное да волшебное. Без него никак тебе с нами троими не справиться… Вот иду я во двор, собираю в подол косточки белые, что вкруг меня валяются, отношу их в баньку медвежью, да в печь бросаю. Развожу огонь жаркий и кормлю его костьми дикими, пока камни докрасна не накаляются. Беру ведёрко серебряное, да зайку убитого, да иду на полянку волшебную за ворота, встаю посреди поля и кличу: – Лисичка-сестричка, приходит братьев медведей выручать, молочком поить! И глядь – бежит ко мне лисичка рыжая, да пушистая, с выменем тяжёлым молочным. Встаёт она у мои ног, и дою я её молочко в ведёрко серебряное, и кидаю ей мясца заячьего в благодарность. Снова кличу, как меня братец Огнеслав научил: – Лисичка-сестричка, приходит братьев медведей выручать, молочком поить! Глядь – вторая лисица выбегает, молочком меня своим угощает. Так я их дою, пока полное ведёрко у меня волшебным молоком лисьи не наполняется…