8

Вылезаю я в оконце, всё, спаслась от странных молодцев, да вот руки крепкие, все в шерсти густой, раз – и хвать меня! Бьюсь я как птичка, в силки пойманная, боясь глаза поднять, и чую крепкий звериный дух. – А вот и наш вор, – смеётся голос молодецкий, всё крепче меня к груди своей могучей прижимая, в кафтане красном… Поднимаю очи я на него и вижу лицо красивое, молодое да улыбчивое, только борода на нём длинная да густая. – Не бойся, красная девица, не обидят тебя добры молодцы, – молвит мне этот парень пригожий. Пригожий, да сильный. Весь в шерсти густой. – Давно у нас гостей не было, – подходит в нам второй молодец, в два раза больше этого. Глаза пылают костром жгучим, и руки из-под кафтана бархатного все волосом густым поросли. Что же это за молодцы такие? Пригожие, да волосатые? – Кто к нам в теремок забрёл? – слышу я рык третьего молодца, и вижу, стоит огромный мужик, собой свет белый закрывает, скалит свои зубы острые да белые на меня. Смеётся. – Да не бойся ты, пташка ранняя, не робей перед нами, – гладит он меня по голове, успокаивает. – Не тронут тебя братья лесные, братья-медведи. Так вот я к кому в лапы попала! К медведям-оборотням! Слышала я рассказы, поговаривали люди добрые, что обитают в чаще дремучей страшные чудовища лесные, молодцы пригожие да ладные, да не совсем: оборачиваются они ночью лунной медведями хищными и рыщут в поисках пропитания. Души невинные собирают… Трясусь я от страха, слёзы сами из моих глаз ручьём текут. Пропала я навсегда, пропала краса моя девичья, сгинула. Только слышу я голос ласковый братца младшего: – Не плачь красная девица. Знаем мы, что разное про нас в народе говорят, да не верь ты только байкам этим глупым да дурным. Были мы молодцами добрыми да остались ими, только заколдовала нас злая ведьма за то, что снасильничали мы втроём девку красную. Девку красную, да целую. Только была она не девушкой, а ведьмой злой и коварной. Обернулась она собой и велела нам: «за то, что возжелали вы испортить деву юную да непорочную, не дождавшись свадебки да родительского благословения, превращу я вас в диких медведей. Будете каждую луну в зверей диких оборачиваться и мою дырку лизать языками своими медвежьими…» Наложила на нас заклятие работу нечистую делать, дырку её ведьмину поганую лизать да ласкать, пока не насытится лоно её блядское. И так будет повторяться до скончания века, пока девица красная, сердцем чистая, да нецелованная, не согласна будет возлежать с тремя медведями, не погнушается их елдаками звериными… Смотрят трое все на меня с мольбой тихой, и сжимается моё сердечко от жалости к ним: где же это видано, чтобы молодых парней принуждали насильно женские чресла лизать да ласкать, а самим не давали. – Только девица красная должна сама возжелать нас. Возжелать да захотеть крепко. Не снасильничать, ни принудить мы её не можем, – молвит средний братец, повесив свою голову буйную да кудрявую в тоске великой. – Где же нам девицу такую найти-сыскать? Кто же согласится по доброй воле с тремя медведями лечь да ублажать их?! – молчит младший братец, и мне его становить жальче пуще всех. Такой он ладный да пригожий, а приговорён до конца веков старуху вылизывать, не познав ласки настоящей девичьей. Дырки сладкой да медовой. – Живи с нами, красна девица, живи с нами, Машенька. Будем мы тебе как братья родные, – молвит третий старший брат. – Будем мы охотиться по ночам, да дичь да меха тебе приносить. А ты будь хозяйкой в нашем тереме, ни в чём не нуждайся. Гляжу я на трёх молодцев красивых да ладных, на трёх медведей-оборотней, и говорю им: – Хорошо, добры молодцы, буду жить я с вами будто ваша сестрица, буду за вами убирать да ухаживать, а вы меня не обидьте, да не опозорьте… И так стали мы вчетвером жить да поживать. Я целыми днями в теремке по хозяйству хлопочу: прибираюсь, да постели пуховые стелю. Похлёбки да каши варю, хлеб в печи пеку. Баньку жаркую топлю. И держат своё слово мои братцы-медведи: не обижают меня, не насильничают. Только вижу я, как грусть тоска их снедает. С каждым днём всё крепче да сильнее. Подхожу я к младшему братцу Мишеньке, спрашиваю его голосом ласковым: – Открой мне своё сердечко, братец мой любимый, братец мой ласковый, отчего ты грустный такой, отчего головушку свою буйную повесил? И отвечает мне мой братец-медведь: – Как же мне не кручиниться, моя сестрица Машенька, коли третьего дня луна будет полная. И идти нам с братьями свой долг исполнять-отдавать. Проклятье ведьмино наложенное возвращать. Всю ночь её давалку языками вылизывать, пока в кровь их не сотрём, пока не отпустит она нас восвояси. До следующего месяца круглого. Молвит он так с грустью-тоской в голосе, и не выдерживает моё сердечко такие речи печальные слушать. И не знаю я, как помочь моим дорогим братцам-молодцам, моим медведям ненаглядным. Только тут я вдруг поминаю, что есть у меня корень заветный… Корень мандрагоры из семени мертвяка выросший. Поминаю сон я свой горячечный, и говорю я тогда своему братцу Мишеньке: – Не кручинься мой братец любимый, знаю я средство, как помочь вам. Как извести ведьму злобную, да ненасытную. И достаю я корень волшебный из места заветного под подолом у меня упрятанного…