3

Солнце жжёт-выжигает мне очи сквозь веки, так невыносимо, так жарко становится мне. Всё моё тело пылает и горит, раздвигаю я свои голые ляжки, впускаю громадный уд между ними. Жду в томлении, когда же заедет он на своей телеге в мои ворота, порвёт он мою фату девичью, невинную, да только вдруг вижу я, как наливаются кровью глаза козлиные, и кричит страшным голосом Леший, отпрыгивая от меня: – Так ты дева, оказывается?! Целка?! Отчего не сказал?! И вижу я, как прыгает он на своих копытцах по полянке, держась за свою дубинку. И дымится она, словно головёшку в костёр сунули. Так она обожглась, опалилась о моё девство девичье. Что замком крепким кованым меня заперло от лихого черта. И снова вижу и я и чувствую всё как прежде. Чары спали с меня. И понимаю, что сейчас чуть не лишилась самого дорогого, что есть у каждой девушки. А ещё и чуть свою душу не потеряла, вступив в связь срамную и постыдную с нечистой силой. Потому что все знают, что Леший – это всего лишь челядь дьявольская, одного семени племя. Поднимаюсь я на ноги, встаю во весь рост свой, пока Леший стоит на коленях, опустив свой елдак обожжённый в ручей, журчащий на полянке. В студёную водицу. Охлаждается. – Не знал я, Машенька, что ты чистая, непорочная, – наконец-то поднимается Леший и подходит ко мне близко-близко. Облизывает меня своим языком чёрным, мягким, как спелая слива в моём саду. И вижу я, что язык-то у него раздвоенный, прямо как у полоза! – Защитило тебя твоё девство от моего морока, моих чар. Многое могу я сделать, совершить. Но единственное, не могу я испортить яблочко чистое, наливное. Не могу надкусить плод из райского сада, не познавший ещё вкус греха, – блеет он мне прямо в ушко, и бегут по всему моему телу мелкие мураши от его голоса вкрадчивого и властного… – Что же мне делать, дедушка Леший? – спрашиваю я его ласково. – Отпусти меня домой! – Отпущу я тебя и помогу, девочка, – кивает старый лесной чёрт, – только поймай и приведи мне для начала козочку с моего луга, самую беленькую. Самую мягонькую. И я иду за его стадом, и только я приближаюсь к козочкам и овечкам на лугу, щиплющим травку сочную, они словно отступают от меня всё дальше и дальше. Вот я иду, час иду, второй иду, ноги уже в кровь стёрла, солнце уже за полдень закатилось, а всё никак не могу дойти до стада. Что же мне делать, как поймать самую беленькую козочку? Только вижу я вдруг в траве под ногами золотой колокольчик на ленточке шёлковой, поднимаю его, только тянет он меня к земле, как колода тяжёлая, весом своим пудовым. Понимаю я, что непростой это колокольчик, а заговорённый, и беру его и себе на шею повязываю, и вдруг вижу, что нет у меня больше ни рук, ни ног, а сама я превратилась в белоснежную овечку! Колокольчик-то не простой, а волшебный! Как и вся эта поляна, и лес дремучий вокруг. Бегу я к остальному стаду, и звенит у меня на шее колоколец, приманивает остальных. Вот и совсем близко я от козочек. Подхожу я к ним, обступают они меня плотным кольцом, недобро смотрят на меня, и вижу я, что никакие это не овечки, а самые настоящие злые волки! В овечьей шкуре! Так вот оно какое, стадо Лешего! Но словно голос ангельский шепчет мне на ушко: – Не бойся, Маша, сними с шеи колокольчик и надень на самого большого и злобного волка вожака, и спасёшься тогда… И я, тряхнув головой, сбрасываю с себя бубенчик, и снова оборачиваюсь девицей красною, и, схватив его, набрасываю его на вожака волчьей стаи, который уже совсем близко ко мне, клыками кровавыми клацает, очами огненными полыхает. И снова как ни бывало дикой стаи: все волки вдруг оборачиваются агнцами белоснежными, и беру я тогда самую пушистую, как пух зимний, козочку за ленту шёлковую, и веду её за собой. И идёт она послушно за мной, словно и не волк это вовсе в обличье агнца. Вот уже и солнышко к закату катится, и скоро мой отчим похотливый домой вернётся, и подхожу я к Лешему, который всё ещё ждёт меня на своём пеньке. – Справилась, Машенька, с моим заданием? Не такое уж оно и простое было, – блеет он сладострастно, и берёт козочку за рога, обходит её, пристраивается к заднице, и вижу я, как снова его елдак делается большим и твёрдым, словно и не опалил он его о мои ляжки невинные… – Давно я эту козочку не мог поймать. Давно её не мог отъебать, – приговаривает Леший и начинает ебсти свою любимицу прямо в зад, и лицо его пылает горячей похотью. – Проси у меня, что хочешь, Машенька, – блеет он, не прекращая своего удалого занятия, ухватив козочку за рожки мраморные. Козочка стоит, перебирая копытцами, тихо бекая под ударами мощными, а я, опустив глаза, чтобы не смотреть на срам этот, тихо отвечаю: – Помоги мне, дедушка Леший, снять чары с моего соколика ясного, с моего Ванюши. Помоги мне избавить его от чертовки Марфушки! – Знаю я эту Марфушку. Только не Марфушка она больше, а ведьма Парашка, – молвит Леший, прижимаясь своим лобком черным курчавым к белоснежной шёрстке мягонькой, пуховой. Сладострастничает… – Дырка у неё сладкая, как мёд, заговорённая, кто её хоть раз выебет, тот навек уже сам не свой, – рассказывает он мне. – Но спастись от этих чар можно только мандрагорой-травой. Корнем её живительным. И я научу тебя, как его добыть… Растёт та трава волшебная на месте, где в землю впиталось семя висельника, не своей смертью умершего… В дремучем лесу, за семью дубами, за десятью ольхами, за студёным ручьём, за Горюн-горой. Надо пойти в полнолуние на то место, где висит повешенный на ветке, и увидишь ты в свете месяца цветок лазоревый, то цветёт мандрагора-трава… И ты ни за что не должна того цветка касаться, а землю рыть под мертвецом, пока не докопаешься до заветного корня… – А как же я узнаю, что это он самый, корень мандрагоры, дедушка Леший? – спрашиваю я его ласково, пока охаживает он свою козочку любимую в её дырку мягкую. И он блеет в ответ, ухмыляется, трясёт козлиной бородой: – А корень этот будет как хер мой: длинный и большой, твёрдый как уд, вот его ты и должна найти, чтобы спасти своего суженого ненаглядного Ванюшу…