4

– Спасибо, дедушка Леший, – ласково благодарю я духа лесного, и бегу вприпрыжку домой. Солнышко уже за гору закатилось, сейчас воротится домой мой отчим, и если не застанет меня за работой, то мне несдобровать. Сердечко моё бьётся, словно птичка в клетке, пока ноги бегут, путаясь в траве-мураве, а губы шепчут, как заклинание, наказ Лешего: «в дремучем лесу, за семью дубами, за десятью ольхами, за студёным ручьём, за Горюн-горой. Надо пойти в полнолуние на то место, где висит повешенный на ветке, и увидишь ты в свете месяца цветок лазоревый, то цветёт мандрагора-трава…» Надо скорее идти мне за заветной травой, за её корнем волшебным, на елдак Лешего похожий, чтобы снять злые чары с моего Ванечки, чтобы сделать так, чтобы хотел он только мои сахарные уста целовать, мои ворота отворять. И накатывает на меня снова истома, как вспоминаю я, как Леший на меня морок навёл похотливый, как всё моё тело распалилось и растеклось от его ласк… Подхожу я к нашему двору, только вижу, как полон он чужих коней, да лошадей, да повозок. Значит, гости у нас! Тороплюсь скорее в светлицу и вижу, как сидят по скамейкам мужики незнакомые. Бородатые да угрюмые. В богатых дорогих одеждах. В бархатных кафтанах. В широких шароварах. Сидят, шапки свои высокие, золотом расшитые, рядом положили. И сидит во главе стола с ними мой отчим и зыркает на меня зло, когда я в избу вбегаю. – Где ты шлялась, прошмантовка?! – рычит он на меня. – Прости, батюшка, – заливаюсь я краской, как вижу, что все молодцы смотрят на меня недобро, похотливо. Свои мудя почёсывают. – Ходила на дальний луг нашу Бурёнку пасти, молочко сладкое нагулять. – Накрывай на стол, девка, – рыкает Данила, и я бегу со всех ног в сени за хлебом, сырами и разносолами. Приношу им наливки сладкие. Меда пахучие. Вина заморские. Ставлю всё на стол перед гостями, пока они между собой рассуждают, разговаривают. – А что, Данила, почём ты свою девку даёшь попользовать? – вдруг спрашивает один из лихих гостей, и я вся вспыхиваю, как пламя в костре, услышав это. Попалась я в силки. Несдобровать мне. Поднимаю на него глаза, смотрю с испугом, а он, встав из-за стола и обойдя его не торопясь, подходит ко мне близко-близко, так, что прелым духом от него несёт, хватает крепко меня за титьку. Сжимает её, причмокивает. – Хороша девка, титя крепкая, как репка! Задирает вверх сарафан, при всех, пока я стою, остолбенев. Не шелохнувшись. – Срака крепкая, как орешек лесной, – тычет он своими лапищами меня в зад мой белый. – Дам, сколько попросишь за ночку с такой красной девицей, – стучит он своим кулаком по столу, пока я стою, затаившись, как мышь, ожидая решения своего отчима похотливого и жадного до денег. Всё, пропала я. Пропала целочка моя. Пропала фата моя ненадёванная. Как пить дать продаст меня ни за грош Данила. А лихой купец между тем стоит, мою щёчку своей рукой оглаживает, в глазки мои заглядывает. И чую я, как дрожит он весь от желания и похоти, как осиновый лист на ветру. – Десять златников, – отвечает мой отчим, и я вижу, как лезет мой купец за мошной на своём расшитом поясе. – Не спеши мошной тут своей трясти, – вскакивает вдруг с места другой гость, подбегает к нам. – Ни один ты готов Машеньку купить, в душисто сено завалить. Даю двадцать златников, и по рукам, – тянет он меня уже в свою сторону, а второй мужик зло отвечает: – Так и я могу хоть двадцать отсыпать. Каков товар, таков купец! – зычно кричит он всю избу. – Не деритесь, не бранитесь, мои гости дорогие, гости драгоценные, – успокаивает их Данила. – Мне для вас ничего не жалко, особливо дырки этой. Пусть цена будет тридцать златников конечная, и имейте вы её все по очереди, чтобы никому обидно не было, – рассуждает он гостей своих, и темнеет у меня в глазах об одной только мысли, что сейчас растянут одну меня все на четверых по очереди, растерзают моё тело белое… Разорвут мою полянку не паханную, душистую, да первозданную… – Тадысь я первый Машеньку и выебу, – хватает меня первый купец, а второй очами сверкает, тянет меня к себе: – Какого ляда?! Я – первый! И встаёт тут третий гость с лавки и кричит: – Так и я купец знатный, и тридцать златников не жалко на красу такую, так отчего же мне первым красну деву не отъебати?! – Не бранитесь, други, – встаёт тут мой отчем во весь свой рост могучий. – Товар мой хорош. Маша – знатная девка. Губки – как малинки, между ног – медком намазано, попка – как орешек круглый. Всем по нраву. Так пусть и по справедливости достанется она всем по очереди. По размеру и длине елдака. У кого длиннее – тот и сведёт первым Машеньку на сеновал, отведает её плоти мягкой и вкусной. – А как же мы меряться будем? – кричит один купец, а мой отчим встаёт и разъясняет: – А мы будет по порядку Маше в рот свои балуны совать, да заметки на них делать, и чей елдак в уста к ней не встанет, тот и будет первым. Не успеваю я опомниться-оглянуться, как придавливают меня к земле чужие руки чугунные, и оказываюсь я перед лихими купцами на коленях, а они встают друг за дружкою, чтобы мне в уста совать по очереди свои елдаки поганые. Вот первый из них достаёт свой уд из портков, натянутый, как тетива тугая, и тычет мне им в губы мои сомкнутые. Открываю я свою уста не по своему деланию-хотению, и встаёт мне его член поперёк горла, весь в меня прячется, как змейка в норку. Отходит он в сторонку, и второй уже в мои уста свой уд суёт, и входит он наполовину в рот мой, а у третьего – только на шишечку елдак в мой рот заходит. А у четвёртого – на полшишечки… Поднимаю я свой взор вверх, вижу купца лихого первого, с очами чёрными, огненными. Берёт он меня под ручки белые и ведёт за собой на сеновал, чтобы навсегда испортить меня. Не видать мне больше моего ясна соколика Ванюшеньку.