5

Валит он меня в душистое сено, задирает мой сарафан выше ляжек моих, наваливается всем своим телом мощным, богатырским, и шепчет мне в ушко голосом низким и хриплым: – Ох, порву я тебя сейчас, девонька. Порву, моя красавица… И зажмуриваю я свои очи, понимаю, что сгинула я за тридцать златников… Только вдруг слышу голос ласковый женский. И чую, как тяжесть с меня уходит, как отваливается от меня мужик, обернувшись на речи льстивые и манящие: – На что тебе эта девка неумелая, мой соколик красный, – зовёт его дева. Открываю я глаза и вижу: стоит на сеновале девица красоты неписаной. Беленькая, аж вся светится словно изнутри. Глаза ледяные, как лазурит, губки красные, гранатовые. Платье на ней, что сетка рыбацкая – всё просвечивает насквозь, и видно, как соски её алые остры, что твои стрелы, и что пылает сквозь кожу её, просвечивает, жаркий огонёк внутри её давалки… – Иди лучше ко мне, мой ненаглядный, – гладит она сама себя, ласкает. – Чем целку-первачку драть, лучше попробуй моей щели сахарной, – заговаривает она мужика. – Ты купец знатный, богатый, и елдак у тебя огромадный. По моей мерке. Так уважь меня, мой красен молодец, – напевает она, что сирена морская, и встаёт купец лихой и идёт к этой деве белой призрачной. Идёт на её голос серебряный. На её манду медовую. Откуда здесь это дева прекрасная? И откуда же я её голос знаю?! А купец тем временем подходи к ней, достаёт свой хрен аршинный, твёрдый и прямой, что палица, и встаёт перед ним эта дева задом, наклоняется, на дубовые брёвна опирается. Тычет он своим елдаком в её устье манящее, а она всё приговаривает, постанывает: – Ох, какой ты дюжий да ладный… Давно так девку Маланью никто не охаживал… А он всё входит и входит в неё, как поршнем двигает, словно масло толчёт в ступке. И выступает сок из щели её, как сливки густые… Мужик мычит от похоти и сладости, и затуманивается взор его от наслаждения великого. Тычет он в девку-Маланью своей дубиной богатырской, а той будто всё мало и мало, и поёт она своим голоском волшебным: – Ох, ещё, да ещё, мой горячий жеребец, не могу насытиться я твоей силой богатырскою… И вдруг вижу я, что начинает худеть и хиреть мой купец лихой: девку ебёт, и с каждым разом всё меньше и меньше становится, словно иссыхает… Вот на руках его жилы проступают, как у старика древнего, вот уд его всё тоньше и уже становится, словно высасывает из него эта пизда ненасытная, щель волшебная, всю силу его мужскую… Стою я, словно заворожённая, не могу глаз отвести: девка белая всё пышнее становится, как тесто на дрожжах поспевает сдобное, словно силой и молоком наливается, вот уже кострище-пожар пылает в её дырке, просвечивает сквозь кожу ей стеклянную, а мужик ебёт её и ебёт неугомонно, остановиться не может… – Еби меня крепче, мой соколик. Еби неутомимо, мой касатик, – трясёт своими титьками налитыми девка непростая, волшебная, а мужик уже что мертвяк весь посинел, и только глаза его по-прежнему горят похотью ненасытной. И тут понимаю я, что манда-то у неё заговорённая: сколько не трахай её, всё больше и больше хочется… И никак купец семя своё не извергнет, потому что похоть его да желание только ещё сильнее разгораются, пока его эта девка огненная до конца не высосет. Вот она кончать начинает, как будто земля под ногами дрожит, тело её всё больше и больше пухнет, силой и светом наливается, а мужик в кость сухую оборачивается, и вижу я, что пизда её – волшебная, и не дырка это вовсе, а пасть волчья с клыками острыми. И рвут они и откусывают уд мужицкий, пережёвывают, пока девка-Маланья стонет сладко и кричит, приговаривая: – Кто не знает, что нельзя со мной ебаться, тот своей жизнью платит… И только вижу я тут, что на шее колокольчик у неё волшебный! Это же никакая не девка, а овечка из волчьей стаи, которую я Лешему привела сегодня… А она тем временем весь елдак сжевала у купца незадачливого, отряхнулась, встала, как ни в чём ни бывала, и молвит мне: – Прислал меня к тебе на помощь, Машенька, мой хозяин, мой полюбовник Леший. Велел передать тебе, чтобы бежала ты скорее из дома отчима. Бежала в дремучий лес, за семь дубов, за десять ольх, за студёный ручей, за Горюн-гору. За корнем мандрагоры. Только так ты сможешь спастись. И спасти своего Ванечку ненаглядного из лап ведьмы похотливой. Говорит она эти слова, а сама словно тает, исчезает, как дымок. Совсем прозрачной становится, и вот, нет её. Я гляжу на купца мёртвого, и в паху его алый цветок расцветает кровавый, на том месте, где елдак его громадный стоял только что. Нет мне спасения: нагрянут сейчас сюда гости лихие с моим отчимом, увидят, что случилось с их другом-приятелем, и тогда несдобровать мне. Одна у меня дорога только, в лес дремучий… На дворе темно, глаз выколи, только слышу я голоса уже пьяные, хмельные, окликают меня, зовут диким ором: – Эй, Машка, пойди сюда! Будет тебя следующий молодец ебать! Уста твои сладкие целовать! Только бегу я уже всё дальше и дальше, в лес, в чащу густую, в чащу страшную… Но нет у меня другой дороги… Вот уже и семь дубов на моём пути встают, листвой своей шелестят, словно перешёптываются… Но бегу я дальше, не оглядываюсь… Вот уже и десять ольх меня обступают, своими ветвями меня за косы дерут, но бегу я и бегу всё дальше, не оглядываясь. Вот и ручей студёный мне дорогу преграждает, бежит-журчит по камушкам гладким, но опускаю я свои ножки белые в водицу студёную и перехожу его вброд. Вот и Горюн-гора уже встаёт передо мной, свет мне белый загораживает… А под горой той дерево-осина стоит. И на осине той мертвец висит… Трухлявый и истлевший весь… И месяц на небе горит…