6

И вижу я, что дошла я до него. До нужного места потайного. До поляны заветной, до цветка лазоревого. До мандрагоры-травы. А мертвяк всё качается и качается на ветке от ветра, поскрипывает, страшный. Кости его стучат друг о друга глухо. Ветер в деревьях шелестит, что-то шепчет, и озноб пробирает меня до самых костей. Но делать нечего. Как мне спасти ещё своего Ваню и свою душу бессмертную? Подхожу я всё ближе и ближе к висельнику. Смотрю на него, и месяц озаряет его лицо: глазницы ввалившиеся смотрят в ночь дикую чёрную, вглядываются. Рот оскаленный с зубьями почерневшими, и язык изо рта вывалился. И тут я узнаю этого мертвеца. Это же Яшка-цыган, что коней крал прошлым летом! Вот его и казнили за воровство, чтобы другим не повадно было. Вот и склевали птицы глаза его зелёные, истрепали ветры да дожди тело его белое, ловкое да могучее. Слышала я, люди сказывали, что когда повешенный корчится в муках предсмертных, то дух живой выходит из него его тёплым семенем, каплет с конца, да в сыру землю уходит, сочится, в глубину пробиваясь. Задираю голову я вверх, да только вижу, что хоть весь вор-Яшка и истлел, но уд его стоит как сук большой и толстый, и каплет с него семя белое, и растёт из его семени цветок красы неписаной! Значит, не ушёл ещё весь дух из него, всё выходит и выходит по капельке. Вот месяц снова из-за туч выходит, и встаю я прямо на колени под мертвяком, и начинаю копать землю вокруг цветка лазоревого, но до него не дотрагиваюсь. Помню я, что наказал мне Леший. Копаю, копаю, через плечо не оглядываюсь, земля сырая и хладная, как на кладбище, до костей мороз пробирает. Долго ли коротко ли, да только огромную яму я вырыла, как могилу себе, а всё не видать корня волшебного, на хрен Лешего похожего. Вот и пальцы себе я в кровь стёрла, только чувствую я, как что-то словно живое под ними начало шевелиться. Тёплое. Рою я и рою ещё сильнее, пока мне в кулачок не тычется залупа мягкая, большая. Вот он, конец корня волшебного. Я вокруг него подкапываю, ладонью своей обхватила, и вкруг уда-корня этого землицу разгребаю. Тёплый корень этот, как живой, человечий. И чудится мне, будто от моих прикосновений да ласк он растёт и крепнет в земле. Глубже и глубже я копаю, вот уже и основание его показалось, обхватываю я его двумя руками, и тяну вверх тихонько, как моркву из грядки. Только слышу я, как стонет это корень человечьим голосом! И стоны эти такие сладкие да похотливые, что у меня самой всё становится меж ляжек мокро да сладко. Тяну я потяну корень волшебный, да не так легко он поддаётся, не хочет выходить из земли сырой. Только стонет и рычит мужским голосом: – Ох как долго я был в землице хладной! Ох дрочи меня сильнее, красна девица! – и тяну я его всё дальше и дальше, пока вдруг не брызжет он мне прямо в лицо своим волшебным семенем. Капли сладкие мне прямо в уста мои брызжут, да такие вкусные, что не утерпела я, все их проглотила. И ещё залупу у мандрагоры облизала, как петушок ярмарочный. И течёт мне в рот молозиво кисельное, лучше любых лакомств да медов вареных. Сижу я на краю ямы глубокой, забылась совсем, забавляюсь с корнем волшебным, слизываю с него росу сладкую. Да только не удержалась я, да задела сам цветок нечаянно. Что же будет теперь?! Вскакиваю на ноги, прислушиваюсь. Тишина везде, только кроны деревьев шепчут что-то тихонько. Пронесло меня на этот раз. Беру я косынку чистую, да заворачиваю корень как елдак Лешего в него, и под юбки себе прячу. Только вдруг я чувствую, как сжимает кто-то крепко моё плечо. Всё крепче и крепче. Как тисками железными. Страшно мне аж жуть, обернуться не смею, а язык трухлявый шепчет мне уже не ушко: – Зачем ты пришла сюда Машенька, зачем мой покой нарушила? Моего семени волшебного съела? Оборачиваюсь я вся в страхе да в ужасе, и вижу, что ожил Яшка-висельник! Встал костьми своими истлевшими на сыру землю, и бормочет мне, не отпускает: – Раз дотронулась ты до цветочка лазоревого, разбудила во мне похоть мою дремлющую, будешь ты моей невестой. Невестой мертвеца! Рвусь я из его цепкий рук, да не слушаются ноги меня, стали словно лыковые, мягкие… – Отъебу я тебя красна девица, отъебу тебя моя красавица, – тычет он мне свой язык поганый, червивый, в ухо, а сам на меня наваливается, к яме меня тащит глубокой… – Будешь ты со мной в могиле жить, мой уд сосать, – шелестят его уста безгубые, и меркнет у меня свет в очах. Что же я наделала?! И стоит у него его хер, как у молодца – крепкий да налитой, вся сила в него ушла. Только в нём жизнь и теплится. Не до конца видать вся с семенем его мёртвым вышла… Вот уже руки костлявые сарафан мой задирают, вот его глазницы пустые мне в душу заглядывают… Тянет он меня за собой в могилу, которую я сама себе и вырыла… Уд его ледяной да крепкий мне меж ног тычет, холодом кладбищенским обдаёт… Сводит мне чресла все стужею нечеловеческой. Стужею любви нежити могильной… Прощаюсь я уже со светом белым, да только вижу, что месяц-то за гору ушёл, и вдалеке уже зорька самая ранняя загорается. Петухи первые голос свой тешить начинают! И чую я, что слабеет и каменеет мертвяк в меня вцепившийся. Силы его уходят. Что есть мочи толкаю я его от себя прямо в могилу глубокую, для него вырытую, и летит он туда, костьми гремит, а я уже на ноги вскакиваю и несусь прочь и прочь от поляны проклятой. Всё глубже и глубже в лес убегаю, ног не чуя. Всё дальше и дальше от висельника похотливого…