Глава 19

 1585г. РУМЫНИЯ

Воспоминания Николаса. В виде дневника.

Я не буду писать о детстве, оно не достойно внимания, да и помню я его очень смутно. Серость, нищета, голод, безграмотность, суеверия. Мама. Ее я помню очень хорошо, словно еще вчера смотрел в ее глаза и слышал, как она поет мне колыбельную. Да, у Зверя есть нежные воспоминания о матери. Она любила меня, она старалась подарить мне все что могла, но у нее это плохо получалось. Ее звали Лия. Она родилась в бедной крестьянской семье. В Валахии крестьяне были свободными, что не мешало им завидовать крепостным Трансильвании. Я не стану много рассказывать о ней, да и что я знаю? Слишком мало, чтобы смыть с нее грязь позора. Она прислуживала в княжеской семье. Наверное, там и встретила моего отца, много ли надо бедной девке, чтобы пасть? Она понесла и ее изгнали с позором. Говорят, она ходила к отцу, когда он еще гостил в доме хозяев, но тот сунул ей пару золотых и посоветовал наведаться к повитухе чтобы избавится от плода. От меня. Мать пыталась, но я живучий ублюдок, я все же родился. Чтобы прокормить нас обоих Лия продавала свое тело. Я не осуждаю ее. Кто я, чтобы осуждать? Я ее боготворю, она вырастила и выкормила меня, а потом чума пришла в нашу деревню. Смерть просочилась повсюду, будь то княжеский терем или лачуга крестьянина. Каждый день сжигали по нескольку семей. Мать все еще приносила хлеб и молоко – деньги обесценились, еда стала намного дороже, а потом и Лия слегла. Я видел признаки болезни и знал, что скоро она умрет. В свои годы я уже почти не питал иллюзий. Почти, потому что в тринадцать все еще есть место в душе, где ребенок верит в сказку. Сын шлюхи, ублюдок, вор. Кем я только не был. Привык. К дерьму быстро привыкаешь, особенно когда ничего хорошего не происходит. Чума сравняла всех: и бедных, и богатых. Люди сжигали дома, имущество, вещи и скот, в жалких попытках спастись от жестокой болезни. А затем было принято решение покинуть деревню. Странно, но богачи умирали гораздо быстрее нас, обездоленных. Наверное, все же существует некая справедливость или смерти аристократы угоднее, чем грязные оборванцы. Что ж я одобряю ее выбор в этом случае.

Мать уже не вставала с постели. Я оставил ее там, все еще живую…но больше похожую на труп. Иногда я вижу ее глаза. Не во сне, я не сплю уже пять веков. Я вижу их наяву. Последнее время все чаще.

Мне исполнилось четырнадцать, и я все еще был человеком, точнее подобием человека. Звереныш, вскормленный сырым мясом, способный убить за крошку хлеба. Тот, кто считал меня ребенком – заблуждался, а мне на руку это заблуждение, потому что я им воспользуюсь.

Когда последний из жителей моей, сожжённой дотла, деревни умер от голода, я закопал его труп у берега реки и пошел в город, через границу. Один, по зимнему лесу и мне не было страшно, я видел достаточно, чтобы перестать бояться, я схоронил столько людей, сколько не отпевал наш святой отец в приходской церкви за всю свою жизнь. Уродство смерти, во всех ее обличиях, но помнил лишь лицо матери, как сжал последний раз ее холодную руку, покрытую желтыми волдырями разложения и поклялся, что найду ЕГО. Найду и он будет мечтать попасть в Ад.

У меня не было ни малейшего шанса выжить, но у меня было дикое желание выполнить клятву, и оно давало мне силы. Я питался древесной корой, я убивал и ел сырое мясо мелких животных и шел. По ночам. Днем я спал, забившись в дупло дерева или вырыв нору в снегу, как учил меня Дамир, пока был жив. Главное не замерзнуть. Спать понемногу, просыпаться и пускаться в пляс, в дьявольский танец смерти, а потом искать еду и снова идти. Наверное, это было жуткое зрелище – парнишка, закутанный в лохмотья, танцует в снегу с безумной улыбкой на губах, под завывание ветра или разговаривает с мертвыми товарищами. Тогда мне казалось, что это нормально. Я не хотел сойти с ума, но возможно уже был наполовину сумасшедшим.

Ночью меня мучили кошмары, я видел тела всех тех, кто умер рядом со мной в течении этого года скитаний. Женщин, детей, сумасшедших и больных. Они все ушли, оставив меня одного, впору смириться с участью и последовать за ними, но я же живучий сукин сын и цеплялся за жизнь, не собираясь сдаваться без боя.

В город добрался через несколько суток. Изможденный, голодный, продрогший. Наверное, все же потерял сознание, потому что помню, как присел на мерзлую ступень того самого дома, который искал, прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Дамир перед смертью дал адрес, сказал, чтоб шел туда, если выживу – там пригреют. Я и пошел, потому что больше некуда, а подыхать не хотелось.

Очнулся в тепле под звонкий женский смех, мужские голоса… открыл глаза и решил, что попал в рай. Тогда я еще умел заблуждаться и ничего не видел в этой проклятой жизни, кроме смерти, не знал ее подноготной, не понимал, что скрывается под блестящей оберткой. Мне дали надкусить спелое яблоко, которое внутри кишело червями.

Я лежал на матрасе, укрытый стеганым одеялом и грелся, отмороженные пальцы болели, в горле пересохло, кожа потрескалась и шелушилась. Но я выжил, и я пришел в город. Если меня приютили значит и накормят. Я не ошибся, ко мне подошел мужик и пнул носком сапога.

– Вставай, коли очнулся, мне приказано тебя покормить. Рвань такую, небось вшивый весь. На кой ты нужен хозяйке не пойму? Дамира имя назвал и потекла она, как всегда, когда слышит об этом кобеле.

– Умер он, – пробурчал я и мужик тут же схватил меня за вихры

– Врешь, сучонок.

– Умер, схоронил его неделю назад. Пешком шли через лес, с голоду опух.

Глаза мужика нехорошо блеснули.

– Вот сам ей об этом и скажешь, гаденыш, и вытолкает она тебя в три шеи. Нахрен ей сдался такой оборванец?

Аглая меня не вышвырнула, она усмотрела во мне то, что и было положено ее зоркому взгляду сутенерши. Ведь попал я в бордель, в яму грязи и порока, где никого не волновал мой возраст, а волновало только золото, которые можно получить за синеглазого мальчишку. Дикого, необузданного звереныша, жаждущего мести, ради которой я готов был пойти на все. Даже стать малолетней шлюхой.

Аглая холила меня и лелеяла, на свой бл***ий лад, конечно. Она откармливала и баловала новую игрушку. Мадам, так ее называли шлюхи обоих полов, молились и боялись, как огня. Все, кроме меня и ее это заводило, старую похотливую сучку, которая взяла мою девственность спустя ровно два месяца. Я стал ее любимчиком, выполняющим извращенные фантазии, она еще не предлагала меня клиентам и клиенткам, она воспитывала, учила премудростям секса и манерам. Меня, дикого пацана из простонародья. Но я делал успехи, я понимал – это нужно, что рано или поздно, когда выросту и свалю из этого вонючего борделя я найду Самуила Мокану, чтобы выдрать сердце у него из груди и сожрать, как делал это в лесу с дикими животными. Дамир говорил, что сердце врага таит в себе силу.

Лучше бы он рассказал, как обслуживал этих сук в масках с набитыми кошельками или извращенцев старикашек, любителей молоденьких мальчиков, которые пускали слюни при взгляде на меня, вызывая в моем желудке рвотные позывы.

Аглая продала меня, когда сама наигралась сполна. Научила тому, что в моем возрасте было знать не положено. Но я жадно пробовал все и тихо ее ненавидел. Ласкал перезрелое тело уже уверенными руками, лизал ее плоть, вводил в нее пальцы и член, наблюдал за ее оргазмом, а сам думал о том, что когда-нибудь я перережу ей глотку за то, что она окончательно отобрала у меня детство и превратила в машину, приносящую удовольствие и наживу.

Еще в первый день, когда Мадам лично решила отмыть в лохани грязного заморыша, ее руки отнюдь не невинно касались моего сморщенного члена, не знавшего женской ласки, пока он не вырос в ее ладонях. Расширенные, от удивления, глазки Аглаи загорелись, и она приняла решение. Потом, спустя время, когда научила меня всем извращенным штучкам, и я яростно вколачивался в ее рот, удерживая Мадам за волосы, она кричала, что я своим орудием ее когда-нибудь разорву, размазывая слезы боли и наслаждения по щекам. Мне нравилось и в тот же момент я себя ненавидел, особенно когда кончал в ее лоно, в котором до меня побывали тысячи или в ее рот. Мадам не скрывала, что рано или поздно меня начнут покупать не только женщины, и она продаст, не задумываясь, но я старался об этом не думать, хоть к горлу и подступала тошнота, когда представлял себе, как один из постоянных клиентов будет остервенело меня трахать, а потом заплатит этой рыжеволосой шлюхе за мой девственный зад. Аглая говорила, что меня ждет великое будущее с моими синими глазами, крепким красивым телом и большим членом, которым я научился правильно пользоваться благодаря ей, естественно. На ее взгляд сие счастье заключалось в количестве клиентов, которых, благодаря рекламе, у меня становилось все больше. Особенно когда чума и война уносила жизни сотен молодых мужчин. Я, пятнадцатилетний, искушенный в любви, как сам дьявол, становился для них чуть ли не полубогом. Они готовы были платить столько, сколько скажет Мадам.

Впрочем, мне пригодились ее уроки, спустя много лет, веков, я творил в постели такое, о чем приличные женщины даже не подозревали, а их мужья не знали и четверти способов удовлетворить своих жен из тех что знал и умел я. В женском теле не осталось ни одной загадки, ни одного отверстия, где бы я не побывал в полном смысле этого слова. Мне нравился жесткий секс, я доминировал и меня за это любили. Юнец, способный заставить орать от боли и удовольствия, я придумывал изощренные пытки и выполнял их самые темные желания. Я любил брать их боль, любил по-настоящему, а они это чувствовали и платили за свой страх. Вот такое детство получилось, благодаря моему папочке.

К шестнадцати годам я привык к этому образу жизни к беспрерывному сексу. Я приносил Мадам немыслимую прибыль, я оправдал все ее надежды и никогда не отлынивал от «работы», в обмен на это Аглая все еще не приводила мне клиентов мужчин. Вне гласного договора. Пока золото сыпалось ей в руки, как из рога изобилия, она не искала претендентов на мой упругий зад.

До того момента, пока я не заговорил о том, что хочу получить часть моей прибыли и уйти. Аглая уговаривала остаться, она обещала несметные богатства, предлагала войти с ней в долю со временем, но я чувствовал, что задыхаюсь мне нужно было идти дальше, я созрел для мести, мне уже исполнилось восемнадцать, а я видел в жизни столько, сколько не влезет в десять томов энциклопедии разврата. Я перетрахал сотни тысяч женщин, я выпил немыслимое количество алкоголя, я пресытился и чувствовал себя грязным. Мне хотелось на волю. В нормальный мир, я устал быть шлюхой. Тем более насильно меня до сих пор никто не держал, и я отказал ей.

В жизни все совершают ошибки, а я…я, твою мать, сам по себе ходячая ошибка природы, с вывернутыми понятиями о благодетели и пороке. Мы ошиблись оба. Я, когда отказал ей, а она, когда продала меня сразу пяти клиентам, рассчитывая проучить или, что я сдохну после группового насилия. Я не сдох. Я выжил, потому что, когда последний из них кончил мне на исцарапанную, искусанную, исполосованную кнутом спину, я убил его.

Не сразу, спустя пару часов, когда очнулся в собственной крови, с заплывшими глазами, разодранным задом и охрипший от криков. Они тоже совершили ошибку, оставив меня в живых при этом даже не покинув заведения Мадам Аглаи, с которой продолжили приятный вечер, распивая вино и играя в кости.

Обезумевший, с какой-то отчаянной пустотой внутри я вспарывал им глотки тесаком и наслаждался их агонией. Наверное, так впервые проснулся зверь, жаждущий крови, задолго до моего обращения. Я сжег проклятый бордель и бросился бежать, слабый, истекающий кровью, без копейки за душой, но с таким опытом, которому мог позавидовать старец. Я повидал все пороки, всю грязь и дно этого проклятого мира, возможно уже тогда во мне осталось мало человеческого. Я избавился от иллюзий, жалости и сострадания как от ненужного балласта.

Снова скитания и холод, я бежал обратно в лес. Меня искали. Загоняли, как животное, собаками, преследовали сутками, но не поймали, потому что мне повезло… Я счастливчик, мать их так, уже в который раз выжил в полном дерьме и наткнулся на отряд мятежников. Они приняли меня за своего, и я снова стал бродягой без имени и возраста. Война с турками разорила земли. Междоусобицы разразились с такой силой, что впору всем дружно повесится. Народ разделился на тех, кто готов присягнуть Османскому султану Сулейману и перейти в мусульманство, и на тех, кто до последнего бился с врагом. Мне было все равно на чьей я стороне, тем более мы бежали с родных земель, отряд пересек границу с Польскими княжествами, и я вместе с ними. Попутно мы обчищали деревни, разоренные и растерзанные бесконечными войнами уже на территории Речи Посполитой. Все верили, что в другой стране нас ждет и другая жизнь. Точнее, они верили, а я уже не верил ни во что, только в ненависть.

Мне называли Зверем. Я не щадил никого, во мне просыпалась нечеловеческая жестокость и жажда крови. Я мог драть противника голыми руками. Впрочем, никому не было до этого дела. Меня боялись и это льстило. Пусть боятся. Я люблю чувство превосходства, ведь мой отец князь, а кровь не вода, впрочем, когда я доберусь до него ему это не поможет. Он вернет мне все, что задолжал с процентами.

***

   Николас открыл глаза, сел на постели. Почему вместо снов, с тех пор как он стал вампиром, он видит картины из прошлого? Видит так ярко, словно все произошло еще вчера. Мужчина поднялся с кровати, сквозь плотные черные шторы кое-где пробивались тонкие ниточки света. Ник обернулся, Магда отдыхала на постели, ее роскошные черные волосы разметались по атласной наволочке.

Ее присутствие в его спальне раздражало. Хотелось немедленно вышвырнуть сучку вон. Если бы не их общее дело, он бы давно именно так и сделал. Но она нужна ему, и будет нужна еще очень долго, пока не поможет взойти на престол. Когда это произойдет, он лично воткнет кол в ее гнилое сердце, а пока что придется терпеть присутствие этой дряни, впрочем, при взгляде на ее роскошное тело, он думал о том, что это время пройдет не так уж плохо. Магда прекрасная любовница, самая красивая женщина из всех, что ему доводилось встречать. Многие добивались ее расположения. Очень долгое время Магда считалась любовницей Влада. А теперь она с Ником и скоро все об этом узнают. Чувство удовлетворения заглушило все остальные. Венценосного принца Владислава променяли на поганого, грязного предводителя Гиен. И по хер по какой причине. Главное, что теперь он ее трахает, он вгоняет ей по самые яйца и у него она с упоением отсасывает, стоя на коленях.

Николас пошел в подвал и открыл дверцу огромного холодильника. Достал несколько пакетиков с донорской кровью, перелил в рядом стоящий чистый фужер, с наслаждением осушил до дна. Хорошее настроение возвращалось к нему, вытесняя воспоминания о ночных кошмарах.

Он прошел в кабинет, и разлегся в кресле, постучал пальцами по столешнице, словно раздумывая над чем-то, потом протянул руку к мобильнику.

– Гунари, узнал? Да, дорогой, много лет прошло с тех пор, как беспокоил тебя в последний раз. Ничего особенного, мне нужно, чтобы ты разорил одну паршивую, бульварную газетенку. Нет, просто сделай их банкротами. Пусть никто не посмеет их выкупить, никто, кроме меня. Как называется газета? Ты не поверишь – «Судный день».

   Николас громко, раскатисто захохотал и, увидев Магду в дверном проеме, указал ей пальцем на свой пах и поманил к себе.