-3-
**
Покидать свой дальний двор впервые за два года было странно и немного страшно, как морскому раку менять одну раковину на другую.
Лян Хэн на какой-то момент даже застыла перед воротами, чувствуя желание повернуть назад и спрятать голову в песок… Но нет. Она достаточно пряталась в заточении; она должна была знать.
Уже просто шагнув во двор, она поняла, что имение очень сильно изменилась. В последний раз, она видела это всё на свадьбе сестры, и было оно тогда… Ярким. Богатым. Ухоженным. Полным радости и жизни.
Сейчас главный двор наводил на мысли о запустении и потере: ни цветов ни украшений, переросший и заброшенный сад, нет слуг или гостей, старые фонари тихо покачиваются от ветра…
Хэн сглотнула.
Всё это время она думала, что дела стали слегка хуже в её дворе. Но эй, это был закрытый двор, предназначенный для добровольного (или не слишком) заключения. Там по умолчению не водилось особенных богатств, потому что они вроде как были и не слишком-то нужны. За садом и домом, опять же, ухаживали они с Бин… Но для основной части имения, некогда буквально дышащей богатством, такое запустение было шокирующим контрастом.
Медленно, как персонаж из историй о призраках, которые изредка с трудом, но читали они с Бин, Хэн пошла дальше по засыпанной листьями дорожке, слушая тихий шелест.
..Она рождена в осенний сезон. Почему-то, это казалось очень правильным. Как тот старый стих: “Я пришла в твой дом, когда деревья теряли листья, и…”
Почему-то, она никак не могла вспомнить, ни где она его читала, ни всё остальное. Только эти строчки застряли в голове, и хоть ты с ними что делай.
Хэн глубоко вздохнула, пошла в отцовский кабинет и нашла его пустым и разгромленным. Осознав, что это начинает выглядеть даже хуже, чем в самом начале, она стремительно направилась во двор к матери, привычно подавив инстинктивное нежелание видеть эту женщину.
Она понимала, что, как бы там ни было, не сможет прятаться вечно.
..
Матушкин двор выглядел чуть менее запущенным и печальным, но всё ещё представлял собой унылое зрелище, по крайне й мере, по сравнению. Проходя по нему, Хэн заметила двоих служанок, которые бросали на неё странные взгляды и поджимали губы.
Ни одна из них, впрочем, не попыталась сделать что-то помимо, что Хэн полностью устраивало: она и так знала, что они её ненавидят, ничего нового по этому пункту.
Матушка нашлась на своей любимой веранде, с чашкой чая в руке и печальным выражением на лице… Которое, впрочем, стало яростным, когда она увидела Хэн.
— Ты… Как ты посмела сюда явиться?!
..Ну да, вот примерно поэтому Хэн предпочитала обсуждать проблемы с отцом, а не с матерью.
От брата и сестры (пока им ещё не запретили с ней разговаривать) Хэн знала, что до болезни мать очень любила её. Учитывая её опыт, в это, мягко говоря, сложно верилось.
— Матушка, — поклонилась она, чувствуя, как привычный, полный отвращения взгляд омывает её волнами.
— Как ты смеешь, отродье, называть меня матерью? — ага, снова это, но в худшей форме.
Хэн рискнула бросить на мать ещё один взгляд и отметила, что выглядит та плохо. Нездорово. Оно не бросалось в глаза на первый взгляд, но маячило на границе её сознания — что-то не так было с мимикой, жестами, блеском глаз…
“Ей стало хуже,” — подумала она, хотя вроде бы матушка ничем и не болела.
— Сегодня мой восемнадцатый день рождения, — сказала она вместо того, стараясь держаться уверенно. — Я… хотела знать, что по этому поводу запланировано.
В ответ она получила пощёчину.
— Ты смеешь ещё что-то требовать в этом доме?! Ты, из-за которой всё произошло?!
Лян Хэн, которая понятия не имела, что в данном случае “всё” и почему оно “произошло”, только таращила глаза. О чём они тут вообще разговаривают? Что она могла натворить, просидев больше двух лет в добровольном затворничестве?!
На какой-то момент Хэн предположила, что, возможно, кто-то решил, что она всё же была паразитическим духом, и отцу досталось по этому поводу. Однако, данная теория была довольно абсурдной, потому что Хэн узнала бы об этом первой: её повели бы проверяться и точно подтвердили бы, что никакой она не паразитический дух. Но что тогда… Может, она что-то натворила в тот период, о котором ничего не помнит?
— Я ничего не делала, — рискнула сказать она.
Разумеется, это плохая идея, которая закончилась ещё парой пощёчин.
— Ничего не делала? Всё началось с тебя! Ты проклята! Ты принесла разруху в наш дом! Ты — дурное знамение!
Хэн моргнула.
Её знания о мире, надо признать, были очень… ограниченными. Те учителя, что её навещали, концентрировались на своих предметах, то есть, музыке, рукоделии и манерах (последние, впрочем, приходили только несколько раз). Большинству вещей, которые знала, она научилась из разговоров с Бин и отцом, подслушанных сплетен служанок и прочих подобных источников. Она всё ещё плохо читала, и, учитывая малое количество книг и неграмотность Бин, на этом поприще у неё не было особенных продвижений.
Тем не менее, в сплетнях, которые приносила Бин, было довольно много о людях-дурных знамениях. Кажется (она не помнила, где это слышала, но была в этом уверена) официальные ордена и психически здоровые культиваторы считали подобное суеверием. Что не мешало людям, особенно в закрытых деревнях, объявлять проклятым того или другого. Признаки "проклятия" могли быть разные, начиная от иноземной внешности заканчивая болезнями. Или рождением близнецов. Или несколькими совпадениями. Общее одно: судьба тех, кто "проклятым" объявлялся, была незавидной. Только вот… что она сделала, чтобы заслужить такое отношение? Она просто забыла!
..Увы, объяснять что-либо матери, особенно в этом состоянии, было бессмысленно: та всё выкрикивала и выкрикивала оскорбления, осыпая её ударами. Не то чтобы совсем уж сильными, но в любом случае приятного мало.
— Спасибо, матушка, я тебя покину, — пробормотала Хэн скороговоркой и рванула прочь, оскальзываясь на листьях.
К счастью, она успела покинуть двор, прежде чем всё же упала на колени, чувствуя слёзы, текущие по щекам. Проклятия матери летели ей вслед.
..Неужели потерять память — это действительно так плохо?..
— Хватит рыдать.
Лян Хэн вздрогнула и подняла взгляд на старшую жену отца. Технически её она тоже была обязана называть матушкой, но им обоим это казалось несколько странным, потому она звалась…
— Мадам Лян.
— Девчонка. Следуй за мной, нам есть о чём поговорить.
Вот уж где преуменьшение столетия… Но, по крайней мере, Мадам Лян ненавидела её чуть менее открыто. Что значит, возможно, Хэн получит ответы на некоторые из своих вопросов.
— ..Тебе следует знать, что господин Лян арестован, — сказала мадам Лян в итоге. — Он обвиняется в расхищении казны, взятках и многих других преступлениях. Расследование всё ещё идёт, мы все ждём вердикта из столицы. Но у нас у всех мало надежды. Я извиняюсь перед тобой за поведение моей названной сестры. Она расстроена. Мы все расстроены.
Хэн медленно кивнула, даже если лично она и считала, что “расстроена” — не совсем уместное тут слово. Но она не собиралась закусывать удила и перечить единственному родственнику, который соизволил с ней поговорить.
— Мадам Лян, сегодня мой праздник Шпильки…
— Ах да, — женщина величественно кивнула. — Действительно, сегодня ты, по законам, введённым Императором и Небом, будешь названа взрослой и вступаешь в брачный возраст… Но ты должна понимать, что, учитывая всё, произошедшее с твоим отцом, брак тебе больше не светит. Ни удачный, ни, скорее всего, совсем никакой.
Хэн тяжело сглотнула собравшуюся во рту слюну.
— ..Что будет со мной?
Мадам Лян вздохнула и отвела взгляд.
— Буду с тобой честна: случись такое дело сотню-другую лет назад, тебя уже уволокли бы в бордель, отрабатывать долги, — ответила она сухо. — К счастью для всех нас, Император запретил подобные вещи. Однако теперь, когда ты уже считаешься взрослой, ты должна понимать: после того, как вердикт будет озвучен, тебе придётся делать выбор. И, даже с новыми законами, приятным он не будет. Пока что… держи.
Шпилька, деревянная, но украшенная небольшим янтарём, упала к её ногам.
— Твоя мать не одобрила тот выбор по поводу твоего лечения, который сделал твой отец. Я не уверена, что чувствую по этому поводу. Но, как твоя мать, пусть не фактически, но по закону, я даю тебе то, что должна. Теперь уходи.
Лян Хэн потянулась, чтобы подобрать шпильку (..в её фантазиях она обычно была золотой, эта шпилька, и мать вдевала её в роскошную причёску, пока она, Хэн, сидела в красивых одеждах перед гостями, но..), однако, последняя фраза мадам Лян заставила её поднять глаза.
— ..Какой выбор по поводу моего лечения? — спросила Хэн быстро. — Мой отец никогда ничего не говорил об этом…
Мадам Лян рассматривала её пару мгновений, словно бы оценивая.
— Ты правда ничего не помнишь о своей прошлой жизни?
Хэн моргнула.
— Нет?.. В смысле, конечно же я не помню! К чему мне о подобном лгать?
Пару мгновений госпожа Лян молча смотрела на неё, потом тяжело вздохнула.
— Вот так даже… Что же, знай: твоему отцу предложили выбор: исцелять ли тебя, если после лечения ты всё забудешь и проснёшься другим человеком. Он согласился. Твоя мать этого не одобрила. Вот и вся история. А теперь… уходи. Я устала.
И Хэн не осталось ничего, кроме как уйти.