-2-

**

Когда Лян Хэн шёл шестнадцатый год, она слегла с болезнью, да такой серьёзной, что в горячке она умудрилась начисто потерять свою память.

Если верить лекарям, которые её лечили, тот факт, что она сбежала со своей жизнью — уже удача.

Ещё большей удачей, по мнению тех же лекарей, являлся тот факт, что она в принципе сохранила какие-то воспоминания о мире, жизни и прочем…

Это не ощущалось, как удача. Это ощущалось, как проклятие.

Ей пришлось по-новой знакомиться со своими родственниками, потому что она их не узнавала, её собственная мать смотрела на неё, как на чужачку, и, по мнению Хэн, это было справедливо: она тоже себя ощущала этой самой чужачкой. Все вещи, которые, по утверждению окружающих, когда-то нравились ей, теперь казались ложными и неправильными; манеры, которыми она когда-то владела, теперь были для неё загадкой. Всему, что она вроде бы уже знала, она должна была заново учиться… Притом что какие-то вещи, вроде той же готовки, её память почему-то сохранила, но даже улучшила.

Вот такой вот парадокс.

“Мозг — загадочный орган. К каким только результатам не приводят его болезни”, — сказали лекари.

“Ты должна восстановить свои знания, если не хочешь, чтобы люди думали, будто ты душа, укравшая чужое тело. Если они вдруг так решат, ты считай что мертва”, — сказал отец серьёзно, глядя со значением, и это звучало, как по-настоящему серьёзная угроза.

..Иногда Лян Хэн казалось, что отец почти что верил, что она и есть такая душа.

Что, конечно, неправда. Она бы знала! Она — просто человек, который потерял память. Такие вещи случаются, ясно?

Но правда в том, что паразитические попаданцы в их мире были как минимум обсуждаемым явлением, подвидом одержимости. И её семья была права: если кто-то со стороны её заподозрит, быть беде!

Какие-то вещи вспоминались проще, чем другие — музыка, например. Она быстро поняла, что, если позволить памяти тела вести её за собой, она сможет снова играть. Не так, как раньше, разумеется: её называли талантом, но она ощущала очень остро, как вытягиваются лица слушателей. “Почти так же хорошо, как раньше”, — говорили они, пряча глаза, но она прекрасно знала: нет у неё никакого таланта. Больше нет.

Точно так же, если не хуже, дело обстояло с вышивкой: тело помнило механику движений, если постараться и хорошенько ему напомнить, но результат был на две головы ниже предыдущих её работ. Хуже того, вышивка навевала на неё неимоверную тоску, хотя, по свидетельствам окружающих, когда-то вышивать в компании сестёр было её самым любимым времяпровождением.

Она ненавидела вышивку.

Её тянуло на кухню — слуги смотрели странно. Ей хотелось полазить по отцовской библиотеке — ей вежливо напомнили, что она не умеет читать ничего, кроме простейших символов и цифр, потому что девочек в семье Лян не учили сложному чтению. Считалось, что оно вредно для женщин.

Лян Хэн чувствовала себя… Потерянной было бы самым лучшим словом. И мрачные кошмары, что приходили к ней ночами, тоже не добавляли удовольствия: она не помнила потом, что ей снилось, но порой ей чудилась тень какого-то огромного мрачного дома среди деревьев, чьи окна будто бы смотрели в самую её душу.

Днём она отыгрывала роль выздоравливающей молодой госпожи, как могла; ночами она просыпалась от кошмаров. Как-то так, время шло.

Когда после свадьбы старшей сестры отец предложил ей уйти в добровольное заключение, чтобы восстановить утерянные знания, она согласилась почти что с облегчением: светская жизнь, в которой она, очевидно, находила столько удовольствия до болезни, теперь тяготила её.

Она закрылась в своих покоях, не встречаясь ни с кем, кроме избранных учителей, которые проверяли её прогресс. Внешний мир она созерцала только по сменам сезонов за окном, которые помогали, в свою очередь, высчитать полёт лет.

Она вышла (её вышли) из (условно) добровольного заключения, когда в жизни всей семьи наметились огромные перемены.

…

Люди очень быстро привыкают к благополучию. Или это не все люди, но только её семейство? Хэн не знала точно. Она поняла одно: очень тяжело от благополучия отвыкнуть, но намного проще, если ты с самого начала ничего не помнишь — и, соответственно, ни с чем не сравниваешь.

Пока её домочадцы посыпали головы пеплом, она долго не замечала перемен. Перестали приходить учителя? Они не так часто навещали её и раньше, у них есть другие дела, да и она уже основам научилась, отработать надо. Уменьшилось количество слуг во внутреннем дворе? Логично, ей не нужно настолько много, не в свет же им её наряжать. И платья новые ей ни к чему по той же причине. Ей сказали вышивать как можно больше вещей? Логично, они хотят, чтобы она набила руку…

В общем, Хэн немного насторожилась только тогда, когда её перестали кормить. В ответ на вопрос служанка Бин, единственный человек, с которым у неё в этом имении сложились дружеские отношения, спрятала глаза и сообщила: на кухне, мол, не хватает еды и рук, потому матушка решила, что Хэн не помешало бы похудеть.

Хэн, которая имела все причины гордиться своей гармоничной фигурой, на это только плечами пожала: ясно же, что матушка так и не переступила через то холодное отторжение, которое установилось между ними из-за болезни Хэн и потери памяти. Время от времени мать делала смутные попытки сделать жизнь Хэн не то чтобы хуже, но, скажем так, не намного проще. Хэн посчитала, что это, наверное, одна из таких ситуаций.

Довольно мерзко со стороны матушки — но, с другой стороны, Хэн уже взрослая деваха, три полнолуния осталось до восемнадцатого дня рождения. Возможно, это намёк на то, что родители более не обязаны её кормить?

Ну, справедливо.

Она подумала, что скоро отец выберет сваху. Странно, что он всё ещё этого не сделал, ведь обычно переговоры между семьями и обмен дарами занимают не меньше года, а зачастую и намного больше, и логично было бы начинать заранее, хотя бы за полгода, чтобы к церемонии Шпильки покончить хоть с бумажной частью. Для старшей сестры и её жениха все бумаги и дары были готовы заранее, это нечестно! С другой стороны, сестра выходила за ровесника, которого знала лично, и выходила по любви. Хэн помнила, как светилась сестра, глядя на своего жениха, и как кумушки шептали: "Редкость, редкость". И она знала, что в их краях, где брак являлся многоступенчатой сделкой между двумя семьями, любовь между мужем и женой действительно редкость. Очень часто, молодые на свадьбе впервые видели друг друга; у неё, вероятно, будет именно так. Хэн это понимала и старалась сестре не завидовать: боги благословляют не всех. Опять же, помимо любви, есть другие хорошие плюшки в этой жизни. И всё же, отец явно чувствовал себя виноватым, что не может предложить ей того же. Он мельком говорил Хэн, что хочет дать ей как можно больше времени “на свободе”, учитывая, что брак её будет со старшим мужчиной и, скорей всего, без любви.

Так что, возможно, отец давал ей таким образом возможность ещё немного пожить для себя. Что великодушно с его стороны. Однако, он не сможет тянуть вечно, чтобы не повредить репутации семьи. Значит скоро, не более чем через сезон-другой после дня рождения, начнутся переговоры, и через год-два, если всё хорошо, Хэн сможет выйти замуж и строить свою жизнь с семьёй мужа. При таком раскладе, она станет замужней женщиной годам к двадцати.

Не сказать, чтобы перспектива замужества как-то уж очень радовала, но и не огорчала. То был шанс на лучшую жизнь, благо отец не поленился объяснить ей расклад. Опять же, Хэн, с памятью или без, была человеком практичным, и практичность эта говорила ей однозначно: лучшей перспективы, чем брак, для неё в общем-то и не существует.

Её таланты, сомнительные как есть, были относительно бесполезны в плане зарабатывания денег. Она могла бы, конечно, в теории открыть ресторан или швейную мастерскую, но её семья на такое никогда бы не пошла. Опять же, можно было бы сбежать, но оно того в её случае вообще не стоило. Единственной её по-настоящему ценной картой была красота, но оставалась быстропортящимся и обоюдоострым товаром. С такой внешностью, оказавшись на улице без поддержки, есть все шансы закончить в ближайшем борделе, под условно-добровольно подписанным контрактом и без возможности сбежать.

Её подобная перспектива по понятным причинам не устраивала.

Потенциальный брак, с другой стороны, открывал ей дорогу в какой-нибудь знатный Дом. Да, не первой женой, но и не бесприданницей-наложницей. Это гарантировало сытое, комфортное будущее.

Опять же, даже если отец не мог позволить ей выбирать мужа по сердцу (на этот счёт он с самого начала был с ней весьма прямолинеен), он всё ещё готов был учитывать её вкусы в этом вопросе. Она хотела быть отданной в культиваторский Дом: во-первых, там её научат хотя бы основам заклинательства, чтобы продлить жизнь, во-вторых, это даст её потенциальным детям шанс на лучшее будущее. Опять же, Хэн рассчитывала, что в доме мужа сможет, цепляясь соперницам в глотки, выбраться наверх и добиться немалой власти. К такому раскладу она заранее готовилась и пообещала себе быть такой, какой должна быть подлинная госпожа гарема, не в нравоучительных книгах, а в реальности.

Но до замужества, власти и прочих приятных вещей, что фигурировали в её долгосрочных планах, составленных со служанкой Бин в обнимку у камина, надо было ещё дожить. Что весьма трудно сделать, когда тебе нечего есть. Так что Хэн, ничтоже сумняшеся, начала готовить для себя и Бин, выкупая ингредиенты за счёт проданной из-под полы мелкой вышивки. Хэн всё ещё не была талантлива в этом направлении, но упорство и опыт порой если не перевешивают талант, то хотя бы качественно уравновешивают его: работы, которые выходили из-под её иглы, охотно выкупались местными лавками.

Настоящее удовольствие, впрочем, получала она от готовки. Даже с ограниченными игредиентами, дело спорилось, и Бин утверждала, что еда получалась отличной.

Хэн наслаждалась. И очень старательно не замечала того, что невозможно было не заметить.

Её восемнадцатый день рождения приближался. Сначала счёт шёл на луны, потом на семидневия. Теперь оставалось всего несколько дней, но всё ещё — ни шёпота. А ведь это важное торжество! Она должна при свидетелях получить от матери шпильку для волос, что значило бы вступление во взрослую жизнь, принятие ответственностей, готовность к браку и вот это вот всё. По такому случаю, к молодой госпоже вроде неё приглашают гостей, люди приносят подарки…

И она допускала, что её-новую, после потери памяти, никто в доме особенно не любит. Матушки настроили брата и сестру против неё, слуги, если не считать Бин, тоже не слишком дружелюбны. Но она всё ещё важна! Её будущий брак всё ещё важен!..

Но дни летели, и ответом ей была лишь тишина.

Возможно, они готовили сюрприз… Но, к утру дня рождения она и сама перестала в это верить. Последние надежды осыпались, когда Бин, пряча глаза, тихо протянула ей цветок пиона в качестве подарка.

Хэн благодарно приняла его, сжала руку служанки и решительно встала.

Время серьёзного разговора с родителями пришло.