Глава 4

Субботний вечер обнимает меня тишиной моей однокомнатной крепости, и я почти верю, что всё в порядке. Почти. Потому что «в порядке» в моём словаре давно означает «пока никто не звонит с незнакомого номера и не дышит в трубку».

Подснежники стоят в стакане на кухонном столе. Подвявшие, с поникшими головками, но всё ещё белые, всё ещё упрямые. Я поставила их в воду, как только Кира довезла меня до дома, и теперь таскаюсь мимо каждые пять минут, делая вид, что иду за чаем. На самом деле просто утыкаюсь носом в лепестки и пытаюсь уловить хоть намёк на запах леса, дыма, его тулупа. Ничего. Подснежники пахнут водопроводной водой и моим отчаянием.

Визитка майора Медведева лежит на подоконнике, рядом с суккулентами. Белый прямоугольник картона среди зелёных мясистых листьев. Строгий, лаконичный, как его владелец. Я уже трижды брала её в руки и разглядывала номер. Каждый раз, когда касаюсь гладкого картона, по предплечью прокатывается волна мурашек.

Прекрати, Цветкова. Ты взрослая женщина. Кандидат наук. У тебя три замка на двери, цепочка, глазок и бита в углу прихожей. У тебя всё под контролем.

Взгляд скользит по квартире. Книги на полках расставлены по алфавиту. Подушки на диване симметричны. Свечи на журнальном столике стоят ровной линией. Всё слишком аккуратно и правильно. Квартира человека, который выстраивает порядок из вещей, потому что жизнь отказывается подчиняться.

Телефон вибрирует на барной стойке. Экран вспыхивает незнакомым номером.

Сердце проваливается в район пяток, на лету сбивает желудок и приземляется тяжёлым комом в самом низу живота. Пальцы немеют, словно их окунули в ледяную воду. Кожу на затылке стягивает.

Глубокий вдох. Выдох. Я практикующий психолог и знаю, как работает кортизол. Я знаю, что паника иррациональна и что от этого знания ни черта легче не становится.

Подношу телефон к уху.

— Да?

— Сашенька, — вкрадчивый, тихий голос с придыханием, от которого кровь в жилах превращается в жидкий азот. Голос, который я узнаю из тысячи, из миллиона, из любого кошмара.

Андрей.

— Я знаю, ты была не одна.

Слова плавно струятся из динамика, мягкие, обволакивающие, с обманчивой нежностью, которая оказывается куда более пугающей, чем самый громкий крик.

— Кто он, Сашенька? Твой новый телохранитель? Большой, сильный, в погонах...

Ледяная струйка проползает между лопатками, впитывается в ткань свитера. Он знает. Он был там, в лесу или рядом с лесом, или где-то, откуда мог наблюдать. Три года, и ни одного дня передышки.

— Думаешь, он тебя спасёт? Глупенькая, никто тебя не спасёт. Очень скоро ты станешь полностью моей.

Страх обрушивается привычной лавиной, затапливает лёгкие, перекрывает кислород. Тело цепенеет.

Секунда, другая — и из хаоса ощущений пробивается нечто иное: раскалённое, звенящее, словно натянутая до предела струна, стальное и неумолимое. Ярость.

Три года этот жалкий, сутулый ублюдок с обгрызенными ногтями и водянистыми глазами крадёт у меня сон, покой и жизнь. Три года я меняю замки, номера, квартиры. Три года просыпаюсь от каждого скрипа. Хватит.

— Пошёл к чёрту, Андрей.

Телефон летит на диван. Руки трясутся. Колени подламываются, и я сползаю по стене на пол, обхватив себя за плечи. Мелкая, собачья дрожь колотит тело от макушки до пяток. Зубы стучат так, что больно челюсти.

Набираю Киру. Она отвечает мгновенно, будто не выпускала телефон из рук.

— Он звонил, видел меня с майором и сказал, что скоро я стану полностью его....

Голос Киры мгновенно теряет все обертона веселья и превращается в стальной клинок.

— Немедленно звони своему полицейскому!

На белом подоконнике лежит визитка — белый картон с чёрными буквами, которые вдруг начинают расплываться перед глазами. Пальцы дрожат, и я дважды промахиваюсь, пытаясь набрать номер. Вдыхая глубоко, заставляю себя успокоиться, выдыхаю, затем снова пробую. На этот раз правильно. Гудок едва успевает прозвучать, как на том конце провода слышится голос.

— Медведев.

Его фамилия звучит в трубке резко и отрывисто. В этом одном-единственном слове, в глубоком хриплом басе его голоса, есть что-то необъяснимо успокаивающее. Паника, терзавшая меня изнутри, отступает, оставляя место для долгожданного вдоха.

— Это Саша Цветкова. Он звонил и угрожал. Сказал, что видел нас…

Мой голос дрожит и спотыкается, слова путаются, толкаясь и натыкаясь друг на друга, словно в панике пытаясь вырваться наружу. Чувствую, как растёт ненависть к себе за эту беспомощность, за эту неуклюжую вспышку слабости. Я же профессионал, привыкла справляться с чужими бурями, разбирать чужие кризисы по мельчайшим кусочкам, находить корень проблемы и вытаскивать его, как занозу. Но сейчас всё иначе. Сейчас беда стоит за моей дверью и дышит тяжёлым, липким страхом.

Он молчит, не спеша с пустыми утешениями или привычными фразами, обещающими, что всё наладится. Просто слушает, позволяя словам свободно струиться, не перебивая их своим голосом. Три секунды тишины после моего сумбурного монолога. Потом:

— Адрес.

— Я…

— Адрес, — повторяет, и его голос не допускает возражений. Командный приказ, от которого выпрямляется спина и подбирается живот.

Называю адрес.

— Дверь никому не открывать. Ни с кем не говорить. Поняла?

— Поняла.

Короткие гудки и тишина.

Сижу на полу, прижимая телефон к груди, и считаю минуты.

Через четырнадцать минут в подъезде гремят тяжёлые, быстрые шаги, по две ступеньки за раз. Потом стук в дверь. Три коротких удара. Те же, что двадцать четыре часа назад по стеклу моей машины.

Подскакиваю и бросаюсь к глазку.

За дверью его жёсткое лицо со складкой между бровями. Рядом рыжая борода Гоши и его круглые, встревоженные глаза.

Три замка. Цепочка. Руки всё ещё трясутся, и я долго вожусь с последним замком, ключ не попадает в скважину.

Дверь распахивается. Они не входят. Они вторгаются, как спецназ на зачистке. Дима проходит мимо меня, мазнув взглядом по лицу, по рукам, отмечая дрожь, бледность, расширенные зрачки, и молча устремляется вглубь квартиры. Гоша кивает, коротко сжимает моё плечо веснушчатой ладонью и исчезает на лестнице проверять подъезд.

Дима осматривает квартиру с дотошностью криминалиста на месте преступления. Заглядывает в шкаф, за шторы, под диван. Проверяет окна, щупает раму, дёргает шпингалеты. Проходит на кухню, открывает кран, заглядывает под мойку. Каждое движение точное. Никакой суеты или лишних слов.

Его взгляд скользит по книжным полкам, по магнитам на холодильнике, по постерам с ироничными цитатами. На долю секунды задерживается на подснежниках в стакане. Кадык дёргается, и он отворачивается.

Потом его рука опускается на диванную подушку, и пальцы нащупывают то, что скрывается за ней. Мой плюшевый позор. Моя тайна. Огромная акула из Икеи, которую я обнимаю по ночам, когда тени на потолке начинают двигаться.

Он извлекает акулу на свет. Берёт двумя руками. С лицом, на котором невозможно прочитать ни одной эмоции. Как вещдок.

Начинает прощупывать швы.

— Что вы делаете? — не выдерживаю.

— Проверяю на наличие прослушивающих устройств, — невозмутимо отвечает, продолжая «допрос» акулы. Его пальцы, те самые, которые вчера растирали мои ледяные ступни, деловито мнут плюшевое брюхо. — В мягкие игрушки их часто прячут. У неё подозрительно большие глаза.

Образ огромного, сурового майора, который на полном серьёзе шмонает плюшевую акулу, прощупывая ей бока с видом опытного таможенника, оказывается последней каплей.

Смех вырывается сам. Сначала тихий, сквозь ладонь, зажимающую рот. Потом громче. Потом до слёз, до икоты, до боли в рёбрах. Это смех на грани истерики, и я прекрасно осознаю механику происходящего. Классический выброс, переключение нервной системы с «бей или беги» на «лежи и рыдай от абсурда». Знание механизма не помогает остановиться.

Майор кладёт акулу обратно на диван. Подходит ко мне и останавливается в шаге. Его ноздри чуть раздуваются.

— У тебя здесь пахнет ванилью, — произносит, и в голосе проскальзывает нечто непривычное. Не мягкость, нет. Скорее удивление. Будто он забыл, что жилое пространство может пахнуть чем-то, кроме казённой стерильности. — И кардамоном. Непривычно.

Возвращается Гоша. На лестнице чисто. Никаких следов проникновения, никаких камер или записок.

— Не бойся, — Гоша подмигивает мне из прихожей, — Робокоп не кусается. Ну, по крайней мере, я не видел. Хотя рычит так, что мама не горюй.

Дима кладёт передо мной на стол бланк заявления. Чистый лист бумаги. Ручка. Всё просто, без церемоний.

— Пиши подробно. Каждый звонок, каждое сообщение, каждый эпизод за три года.

План атаки. Не «бедная девочка, как мне тебя жаль», а «вот бумага, вот ручка, действуй». И от этого делового, сухого приказа внутри поднимается что-то похожее на достоинство. Не жертва. Человек, который даёт показания.

Пишу. Рука уже не дрожит. Буквы ложатся ровно, одна за другой. Три года кошмара, уложенные в казённые формулировки. Он сидит рядом, откинувшись на спинку стула, и молчит. Не заглядывает через плечо. Не подгоняет. И от этого молчаливого присутствия, от его массивной тёмной фигуры на краю зрения, тревога отступает ещё на шаг.

Заканчиваю, протягиваю ему листок.

Медведев быстро пробегает текст глазами. Складывает вчетверо, убирает во внутренний карман куртки.

Он поднимается, плавно направляется к двери, замирает на пороге и, обернувшись, задерживает на мне свой пристальный взгляд.

— Замки у тебя дерьмо, — говорит ровно, глядя мне прямо в глаза. — Он вскроет их отвёрткой за пятнадцать секунд. Окна на третьем этаже, балконная дверь без блокиратора. Подъезд без консьержа, домофон китайский. Это не квартира, Цветкова, а проходной двор.

Пауза. Тяжёлая, как его взгляд.

— Я перевожу тебя к себе до конца расследования.

— Я не перееду к незнакомому мужчине! — вскидываюсь, и отголоски вчерашнего «я не пойду с незнакомым мужчиной в лес» звенят в воздухе фальшивой нотой.

Его бровь ползёт вверх. Одна. Та самая. Оружие массового поражения.

— Гражданочка, вчера ты пошла с незнакомым мужчиной в лес, спала в его тулупе, и он растирал тебе ноги. Сегодня ты внезапно вспомнила о приличиях?

— Это была экстренная ситуация!

— ВОТ ЭТО экстренная ситуация, — отрезает он. — У тебя сталкер, который знает твой адрес, номер телефона и маршрут. У меня охраняемый дом, десятый этаж, видеонаблюдение и оружие в сейфе. Выбирай: мой диван или его нож. Я подожду.

Молчу, потому что аргументов нет. Логика безупречна. И это бесит больше всего.

— Вещей бери минимум. И акулу можешь взять. Она прошла проверку, — командует он уже стоя в двери.

Я переезжаю к Робокопу.

Господи, помоги моим нервам. И его тоже.