Глава 5

Переезд занимает сорок минут. Именно столько нужно, чтобы запихать всю мою жизнь в две спортивные сумки, картонную коробку с книгами и пакет из-под гречки, в который я, за неимением лучшей тары, засунула суккуленты. Плюшевая акула торчит из-под мышки, как плохо спрятанный труп.

Его квартира обезоруживает стерильностью. Медленно, методично, как допрос в пустой комнате.

Белые стены. Серый диван. Стеклянный столик. Панорамные окна с видом на серое февральское небо. Ни одной фотографии, ни одного магнита на холодильнике, ни одной книги, оставленной на подлокотнике. Даже пыли нет. Пыль, видимо, тоже побаивается здесь задерживаться.

Это не квартира, а декорация к фильму про искусственный интеллект, который притворяется человеком, но забыл расставить следы жизнедеятельности.

— Уютненько, — говорю, опуская сумки на идеально чистый пол. Акула шлёпается рядом. — Так и вижу, как ты здесь каждый вечер зажигаешь свечи, включаешь джаз и танцуешь в одиночестве.

Дмитрий забирает мои сумки, несёт в гостевую комнату. Молча. На моё остроумие у него иммунитет, выработанный, видимо, годами общения с преступниками, которые тоже шутили перед задержанием.

Гостевая комната. Кровать, тумбочка, шкаф. Белое постельное бельё. Белые стены. Никаких картин, ковров, занавесок. Монашеская келья с евроремонтом.

— Располагайся, — бросает он и закрывает дверь.

Первые дни напоминают научный эксперимент по выживанию двух существ из разных биологических видов в замкнутом пространстве.

Его утро начинается в пять тридцать. Я знаю это, потому что глухой ритмичный стук доносится из гостиной, просачиваясь сквозь тонкий гипсокартон прямо в мой беспокойный сон. Подтягивания. Турник в дверном проёме. Сначала ровное дыхание, потом тяжёлые, рваные выдохи, потом тишина. Душ. Запах его геля для душа, сосна и ничего лишнего, заполняет коридор. Потом кухня: звяканье чайника, шелест пакета с гречкой, чёткий стук ложки о миску. Всё по расписанию, как у робота.

А потом появляюсь я. В футболке, в которой утонула бы рота десантников и трениках. Босиком. С птичьим гнездом на голове и подушечным узором на левой щеке. Прямиком к кофемашине, мимо его гречки и протеинового порошка, за своим спасительным капучино.

Он провожает меня взглядом. Бровь чуть приподнята. Молчит.

Кухонный остров, который он явно использовал исключительно как поверхность для протеинового шейкера, превращается в мой штаб. Ноутбук, блокноты, стопки распечаток, три кружки с недопитым кофе разной степени остывания. К среде остров обрастает моими вещами, как подводная скала кораллами.

Медведев замечает, но ничего не говорит. Только сжимает челюсть чуть крепче обычного и переставляет мою кружку на два сантиметра правее. Ровно на центр подставки. Я двигаю обратно. Он переставляет снова. Молча. Самая тихая война в истории человечества.

В четверг я оставляю свой шампунь на полке в его ванной. Клубничный. Розовый флакон с блёстками. Рядом с его аскетичным чёрным гелем «3 в 1: волосы, тело, разочарование в людях». Контраст настолько вопиющий, что хочется сфотографировать и отправить в музей современного искусства.

В пятницу утром он выходит из ванной с каменным лицом.

— Теперь от полотенца пахнет клубникой, — констатирует тоном, которым, вероятно, зачитывают обвинительные заключения.

— Это называется «жизнь», Медведев. Она иногда пахнет клубникой.

Его ноздри раздуваются. Кадык дёргается. Он разворачивается и уходит, оставляя за собой лёгкий шлейф моего шампуня на его коже. Губу приходится закусить, чтобы не улыбнуться.

Но настоящая ядерная бомба взрывается в субботу утром.

Мы сталкиваемся в узком коридоре между ванной и кухней. Я выхожу из душа. На мне шёлковый халат цвета пыльной розы, который сидит на моих формах так, будто его сшили специально, чтобы подчёркивать всё, что приличные люди прячут под оверсайз-свитерами. Полотенце на голове тюрбаном. Капли воды стекают по шее, скользят в ложбинку между ключицами и ныряют за вырез.

Дмитрий идёт из своей комнаты в одних спортивных штанах. Без футболки. Разгорячённый после утренней тренировки, с каплями пота на ключицах.

Тело реагирует быстрее, чем мозг успевает скомандовать «отставить». Воздух превращается в комок. Под рёбрами что-то обрывается и летит вниз, ударяясь о каждый нервный узел по дороге. Ноги становятся ненадёжными. Потому что передо мной учебник анатомии, изданный специально для того, чтобы женщины теряли способность к членораздельной речи.

Литой торс, перечёркнутый тенями мышц. Капли пота поблёскивают в ложбинке между грудными мышцами. Тёмная дорожка волос от пупка вниз исчезает за резинкой штанов. Плечи шире дверного проёма. И всё это движется навстречу, как тектоническая плита, медленно и неотвратимо.

Замираем друг напротив друга. Коридор слишком узкий. Его запах, пот, разгорячённая кожа, остатки моего клубничного шампуня, накрывает волной, забивает ноздри. В голове образуется гулкая пустота, похожая на белый шум между радиостанциями.

Майор не отводит глаз. Его взгляд медленно, почти нагло сползает вниз. По моим голым ногам, по вырезу халата, где кожа ещё розовая и влажная от горячей воды. Поднимается обратно к лицу и останавливается на губах.

Зрачки его расширяются, поглощая ледяную радужку, а на шее бьётся жилка, заметно быстрее, чем секунду назад.

Мой живот сжимается, будто в него плеснули расплавленного воска. Горячая волна поднимается от бёдер к пояснице, заливает спину, подступает к горлу. Кожа под халатом покрывается мурашками, и шёлк скользит по ним, превращая каждый миллиметр в оголённый нерв. Ноги слабеют. Если бы не стена за спиной, я бы уже сидела на полу.

— Насмотрелся, командир? — голос хриплый, севший, и щёки заливает жар, от которого хочется открыть окно и сунуть голову в февральский сугроб.

Краешек его губ приподнимается. Хищная тень ухмылки, от которой по позвоночнику прокатывается горячая волна.

— Ещё нет.

Два слова. Он проходит мимо, едва не задев меня плечом. Жар его тела обдаёт руку, как открытая духовка. Волоски на предплечье встают дыбом. Кожа в месте, где его бицепс почти коснулся моего локтя, горит, будто от ожога, хотя прикосновения не было. Прижимаюсь спиной к стене коридора, и холодная штукатурка обжигает лопатки сквозь тонкий шёлк.

Его рельефная спина, с двумя едва заметными ямочками над поясницей, плавно удаляется в сторону кухни, заставляя меня на мгновение забыть, как дышать, пока пересохший рот отчаянно отказывается вырабатывать хоть каплю слюны.

Стою в коридоре. Рука прижата к грудной клетке, под которой бешено колотится нечто, отдалённо напоминающее сердце, но больше похожее на перфоратор.

Так, Цветкова, дыши. Это просто анатомия. Очень. Выдающаяся. Анатомия.

Вечером я решаю устроить кулинарную диверсию. Партизанскую вылазку в тыл врага. Потому что невозможно жить в доме, где единственная еда складывается из гречки без соли, протеинового порошка и одинокого кефира в холодильнике.

Заказываю доставку. Чеснок, сливки, паста, томаты, базилик, пармезан. Хорошее оливковое масло. Бутылка красного сухого. Для соуса, разумеется. Исключительно для соуса.

Кухня наполняется запахом чеснока, томатов и надежды.

Дмитрий замирает в дверях. Его ноздри раздуваются, втягивая аромат. Складка между бровями разглаживается на мгновение, и по лицу пробегает что-то растерянное. Почти детское. Будто он забыл, как пахнет настоящая еда в настоящем доме.

— Что это? — спрашивает он.

— Еда, — помешиваю соус деревянной ложкой. — Такая штука, которую люди готовят и едят, чтобы жить. А не «заправляются топливом», как роботы из плохого аниме.

Он подходит и заглядывает в кастрюлю через моё плечо. Его грудная клетка оказывается в сантиметрах от моей спины, жар просачивается сквозь ткань свитера, обжигая лопатки. Мышцы вдоль позвоночника напрягаются, готовые то ли к прыжку, то ли к капитуляции.

Поднимаю ложку с томатным соусом, протягиваю ему.

— Попробуй.

Он смотрит на ложку. Потом переводит взгляд на мою руку. На пальцы, по которым скатывается капля красного соуса, медленно, густо, останавливаясь у основания указательного.

В его глазах происходит короткое замыкание. Зрачки расширяются, поглощая радужку. Челюсть напрягается, мышцы на скулах вздуваются. Он борется. Его внутренний устав, прописанный кровью и предательством бывшей, кричит: «Отойди, Медведев. Держи дистанцию».

Секунда. Две. Он даже делает едва заметное движение назад, чуть откачнувшись на пятках.

Но запах чеснока и томатов... побеждает.

Вместо ложки он берёт мою руку.

Его пальцы смыкаются на запястье. Подносит мою руку к губам. Медленно, словно давая шанс вырваться. Не отрывая взгляда от моих глаз. И слизывает каплю соуса с пальца.

Мир останавливается.

Его губы горячие, сухие, чуть шершавые. Кончик языка, влажный и обжигающий, проходит по подушечке, забирая последнюю каплю. Дыхание обдаёт кожу. Колени перестают выполнять конструктивную функцию и превращаются в желе. Жар обрушивается от солнечного сплетения вниз, к бёдрам, к самым кончикам пальцев на ногах. Внизу живота тяжелеет, и мышцы сжимаются сами, без разрешения мозга.

Майор отпускает мою руку, отступая на шаг. Лицо снова каменное. Ни тени двусмысленности. Будто только что прошёл тест на дегустацию в ведомственной столовой.

— Вкусно, — говорит хриплым голосом и сглатывает.

Разворачивается и уходит из кухни. Я остаюсь у плиты, вцепившись в ручку кастрюли, как в спасательный круг. Соус булькает. Пар поднимается. Мой пульс отстукивает полтораста ударов в минуту. Палец, которого коснулись его губы, горит, будто его окунули в кипяток.

Ужинаем в молчании. Он ест медленно, сосредоточенно, и впервые не как робот-заправщик, а как живой человек. Челюсть двигается. Он жмурится на секунду, когда вкус добирается до рецепторов, которые он, видимо, законсервировал вместе с чувствами после развода. Вторую порцию берёт молча. Подвигает тарелку. Молча наполняю.

Разговоров нет. Но каждый раз, когда взгляды пересекаются над столом, воздух потрескивает, как перед грозой, и его пальцы на вилке напрягаются.

После ужина он находит меня в гостиной, где я пытаюсь отжаться от пола. Три. Кое-как. С хрюканьем.

— Что ты делаешь?

— Готовлюсь, — пыхчу, рухнув животом на ковёр. — К следующей встрече с Андреем. Бита хорошо, спасибо, что вернул, но хотелось бы ещё уметь бить без неё.

Тишина.

— Вставай, — говорит он.

Его голос звучит низко и уверенно, словно каждый произносимый слог становится частью прочной стены, которую он возводит между нами и хаосом. Делает шаг вперёд, занимая место напротив, неотрывно глядя в глаза. Его движения четкие, ноги расставлены на ширине плеч, руки подняты и готовы к защите, словно он намерен отразить любой удар, который может последовать.

— Повторяй.

Повторяю, но криво. Он подходит, корректирует локоть, двигает мою ступню носком берца. Его пальцы на моём предплечье оставляют фантомные отпечатки, которые пульсируют ещё несколько секунд после того, как он убирает руку.

— Тело помнит, голова паникует, — командует он. — Доверься телу. Бей сюда, в горло. И сюда, в пах. Не геройствуй. Один удар и беги.

Дмитрий заходит мне за спину. Его большие руки ложатся на талию, направляя движение бёдер. Ладони обхватывают бока, пальцы ложатся на изгиб над бедренными костями, захватывая мягкую кожу сквозь ткань леггинсов. Горячее дыхание касается шеи, обдаёт участок за ухом, и волоски на загривке встают дыбом.

Мелкие мурашки взрываются от затылка до поясницы. Дыхание рвётся на короткие, неровные выдохи. Хочется откинуться назад, вжаться спиной в его грудь, в этот каменный жар, и перестать думать.

Его пальцы на моей талии жёстко сжимаются. Почти больно. Его дыхание за моим ухом сбивается, становится рваным, и мышцы его предплечий, прижатых к моим бокам, напрягаются.

Потом резко разжимаются. Он отступает на два шага. Словно его отбросило.

— Держи центр, — голос срывается на хрип. — Не теряй баланс.

Какой, к чёрту, баланс, когда от его рук на моей талии мозг отключается, как сервер от перегрузки? Какой баланс, когда на коже бёдер, там, где лежали его ладони, пульсирует горячий отпечаток, и каждая клетка тела требует вернуть его обратно?

Тренируемся ещё полчаса. Он больше не подходит сзади. Держит дистанцию и показывает движения, стоя в двух метрах. Но каждый раз, когда я бью по воздуху, его взгляд соскальзывает на мои бёдра, на то, как мышцы работают под тканью. И он резко отводит глаза.

Он думает, что я не замечаю.

Ночью лежу в гостевой, и обнимаю акулу. За стеной, через тонкий слой гипсокартона, каждые двадцать минут скрипит кровать, значит, ворочается. Поворачивается. Переворачивается. Снова замирает.

Я тоже не сплю.

Потому что в голове крутится мысль, от которой не спасает ни акула, ни подушка, ни весь арсенал когнитивно-поведенческих техник.

Я влюбляюсь. В этого невыносимого, закрытого, как сейф швейцарского банка, человека.

И это страшнее любого сталкера.

Потому что от сталкера защищает бита. А от этого чувства, горячего, затапливающего, растущего, как тесто на дрожжах, защиты нет.

Переворачиваюсь лицом к стене и зажимаю подушку между коленями. За гипсокартоном снова скрипит кровать.

Чёрт бы тебя побрал, Медведев. И меня вместе с тобой.