Глава 12. Последняя капля

Дэвид не вернулся в башню Бхайрака до вечера. Мойра дважды посылала за ним Хемиша, но юноша возвращался, сообщая, что Хат просит пока не беспокоить его. Такой ответ озадачил и расстроил Мойру. Ей ведь надо было поведать ему о неожиданной встрече в Балнакейском аббатстве. А тут еще Райвак смотрит на нее с победной улыбкой и то и дело затрагивает, так что Мойре, дабы не быть неучтивой, пришлось сослаться нездоровой и подняться на верхний этаж башни. Надо же, ранее Иан не был столь настырным, она даже свыклась с его немым обожанием. И хотя Мойра не оповещала Дэвида, когда и сколько внимания ей уделяет Райвак, то сейчас решила все-таки оповестить мужа. Ближе к вечеру в замке Бхайрак началось оживление. Стало известно, что прибыли люди от графа Хантли, доставившие оговоренную ранее часть платы за участие МакКеев в войне. Теперь никто не сомневался, что они выступят со дня на день. И Мойра опять отослала Хемиша на поиски Дэвида. «Почему он не возвращается? – волновалась молодая женщина. – Уж кому-кому, а этому лазутчику надо быть в курсе того, что происходит». Хемиш прибежал запыхавшийся: – Я узнал, что Дэвид взял на конюшне лошадь и куда-то поехал вдоль побережья. Мойра сначала обрадовалась, узнав, что ее Дэвид настолько поправился после ранения, что уже в состоянии совершать верховые прогулки. Потом ей стало тревожно: куда он поехал? Почему так упорно избегает встречи с ней? Или… Она опасалась, что ее возлюбленному просто опасно встречаться с гостем МакКеев – важным, облаченным в блестящий панцирь лордом, братом графа Хантли Уильямом Гордоном. Однако ей некогда было особо размышлять, ее вновь и вновь вызывала леди Фиона. – Мийра, вы видите, какие у нас важные гости! И нам надо все устроить так, чтобы милорд Гордон остался доволен приемом в Бхайраке. Поэтому вы сейчас пойдете на кухню и отдадите распоряжения, чтобы забили еще пару свиней и быстро начинали… Как, вы говорили, готовится то блюдо с диким чесноком, которое всем нам так пришлось по вкусу в прошлый раз? Леди Фиона уже поняла, что Мойра знает, как вести большое хозяйство, и теперь во всем стремилась положиться на нее. А когда молодая женщина постаралась уклониться от поручения, сославшись, что из-за беременности не очень хорошо себя чувствует, леди Фиона ответила несколько резко: – Беременность не болезнь, голубушка, чтобы так заботиться о себе. Если ваше дитя жизнеспособно, то с ним ничего не сделается, даже когда мать немного подустанет. А если это слабый и хилый росток и вы не удержите его в себе… то и жалеть не о чем! У вас еще будут другие дети! Мойра растерялась, услышав эти слова. Надо сказать, что после того, как прошли изнуряющие ее поначалу тошнота и изжога, она не испытывала неудобств от своего положения – была быстра, чувствовала себя прекрасно, да и о том, что ее талия чуть округлилась, заметила только когда на нее перешивали платья хозяйки. Да, она обратила эту небольшую округлость под ребрами, но о своем ребенке особо не думала. Но вот сейчас, когда леди Фиона отозвалась о нем с таким пренебрежением… Мойра вдруг поняла, как для нее дорого это дитя. И взгляд, каким она ответила на слова хозяйки замка, был столь гневным, даже свирепым, что та опешила. – Ух, как же вас задели мои слова! – уперла госпожа руки в бока. Но засмеялась через миг: – Первый ребенок… оно всегда так. У вас ведь это в первый раз? Хотя что мне до того? Ничего, вот полакомитесь зажаренными на решетке отбивными – и он будет всем доволен. А пока бегите на кухню, отдайте там распоряжения. Не будь леди Фиона всегда так приветлива и добра к ней, Мойра нашла бы способ сбежать. Но сейчас чувствовала себя обязанной ей помочь, тем более что супруга Ая Роя была далеко не самой лучшей хозяйкой. И Мойра взялась за дело. Она следила за приготовлениями к пиршеству, объясняла служанкам, какие куски натереть чесноком, когда они немного поджарятся, прежде чем снова обрызгать элем и уложить на огонь, уточняла, сколько козьего молока добавляли в муку для лепешек, выбирала круглые сыры кроуди[68] и сама посыпала их солью и перцем. Ну и, конечно, позаботилась о хаггисе – лорды, разумеется, предпочтут мясо, а вот за нижними столами будут есть хаггис, причем с превеликим удовольствием. Самое забавное, что ей то и дело пытался помогать Райвак. Он беспрестанно заглядывал на кухню, спрашивал, прислать ли ей помощниц, следил, чтобы слуги умело раскладывали горки лепешек и колбас на больших деревянных блюдах. Они с Мойрой даже порой переговаривались, а то и смеялись. Мойра никогда еще не видела этого мрачного парня таким веселым. Ну а то, что он не сводил с нее глаз… По сути, она к этому уже привыкла. Отдав очередное распоряжение, Мойра хотела потихоньку скрыться и вызнать у Хемиша, не вернулся появился ли Дэвид. Но оказалось, что юноша не может отойти от латников Уильяма Гордона, рассматривает их доспехи, расспрашивает о больших лошадях, столь отличных от обычных горных пони. Хемиш интересовался у латников, могут ли эти рослые скакуны драться в бою копытами и зубами? Ему это было важно, он рассчитывал и себе раздобыть на юге такого коня. Вот уж отец обрадуется, если сын вернется в их уединенную долину на таком красавце! И Хемиш твердил об этом Мойре, явно не желая отправляться куда-то на поиски ее мужа. А тут еще прибежала портниха Хетти и позвала ее примерять новый зеленый наряд с алой шнуровкой, какой она как раз подготовила для мистрис Мойры, чтобы та могла появиться на пиру как настоящая леди. В зале башни Бхайрак было шумно и жарко. Большой очаг, расположенный в центре, так дымил, что в дальнем конце помещения трудно было различить происходящее. И все же, усевшись за боковым столом для женщин, Мойра со своего места могла рассмотреть и лорда Уильяма Гордона, и Ая МакКея, и других мужчин, восседавших на высоком помосте для главных гостей. Ай Рой даже водрузил на голову венец с алыми каменьями, отчего рядом с одетым в модный камзол с прорезями лордом Гордоном смотрелся этаким королем-викингом. Вождь был весел, смеялся, хлопал себя по ляжкам, подскакивал и требовал еще эля для гостей. Но брат лорда Хантли не стремился быстро напиться, а если поднимал рог и пригубливал, то непременно провозглашая тост за победу шотландцев над коварными англичанами. Он говорил, что эти южане обладают несметными богатствами, какие осчастливят любого из горцев, если те проявят свою прославленную храбрость. Поминал Гордон и о великом короле Брюсе, за которого некогда вышли сражаться МакКеи. Эти слова вызвали едва ли не священный трепет среди клансменов: они крестились, у многих на глаза наворачивались слезы. А еще много говорилось о кровожадности англичан, о их невероятной жестокости, хотя все же Уильям Гордон должен был сознаться, что англичане такие же христиане, как и жители Хайленда, и это даже вызвало возгласы разочарования. И все же не столько внушаемая ненависть к далеким и неизвестным англичанам воодушевляла горцев, как деньги, какие привез посланец графа Хантли. – А еще всем вам будут выданы совершенно одинаковые пледы, – заявил Уильям Гордон. – Это нужно для того, чтобы там, на юге, англичане поняли, что вы единый отряд. Вы – МакКеи! Сила, способная поразить орду свирепых англичан, будь на них хоть самые лучший доспехи от макушки до шпор! «Не очень-то помогут пледы против таких доспехов», – отметила про себя Мойра, как никогда понимая, отчего Дэвид с грустью говорил, сколько этих славных клансменов падут, если придется схлестнуться с конницей из Англии. Но, ради самого неба, где ее Дэвид? Ей все никак не удавалось покинуть пир, а тут еще заиграла музыка, и перед Мойрой предстал Иан Райвак. – Не откажете ли, мистрис, выйти со мной в первый круг танца? – учтиво поклонился он. Отказать брату вождя она не смела. И вот они уже стояли посреди зала, и Мойра, подобрав шлейф нового зеленого платья, вложила свою руку в ладонь Райвака. Он улыбался ей так нежно, так откровенно, что она даже смутилась. – Ты мое сладкое безумие, Мойра, – негромко произнес Иан. – Всю жизнь я искал ту, что сможет заставить меня сойти с ума от любви. И вот нашел тебя! Мойра старалась не смотреть на него, не слышать его прерывистый, взволнованный голос. Слава Пречистой Деве, музыка становилась все громче, и она уже не могла слышать горячечных слов брата вождя. Танец был живым, но по-деревенски простым – с подскоками, поворотами и такими стремительными кружениями, что разлетались юбки и килты. Партнеры расходились, чтобы через миг снова сойтись и, положив руки на плечи друг другу, скакать под ритмичные звуки бубна и волынки. Такие танцы обычно пляшут на открытом пространстве, где-нибудь на лугу, в зале же столь буйное веселье становилось даже опасным, учитывая, как высоко горело пламя в очагах и все вокруг было в дыму. Мойре в какой-то момент стало едва ли не дурно, все поплыло перед глазами. Она качнулась и почувствовала, как Райвак поддержал ее, потом даже попытался поднять на руки. Но, хвала всем святым, рядом оказался бард Эррол. – Прости, Иан, но лучше я выведу мистрис Мойру подышать на воздух. Эррол действовал стремительно и ловко, и Мойра даже не поняла, как он сумел провести ее сквозь столпившихся у входа в башню клансменов, увлек среди построек прочь по склону, а затем усадил под навесом у скалы напротив замка. – Сейчас я должен буду вернуться и петь для гостей, – сказал он, когда она немного отдышалась. – Тебе же лучше пройтись по берегу, в сторону хижин рыбаков в селении Тонг. – И он указал рукой на правый берег кайла. – Там на мысу тебя дожидается Хат. И передай ему то, что я расслышал, когда стоял с арфой за Аем Роем: на вопрос лорда Говарда о тебе, вождь сообщил, что ты просватанная невеста его брата Иана МакКея. А просто так подобные слова рыжий Ай говорить бы не стал. Он не лжец. Мойра удивленно посмотрела на Эррола, но он лишь накинул на нее свой неприметный серый плед, скрыв ее нарядное одеяние, а сам поспешил обратно в замок. Выйти за ограду замка оказалось несложно, – столько вокруг было столпившихся у чанов с угощением клансменов, шумных, пьяных, выкрикивавших кличи и потрясавших оружием. Мойра уже сошла по склону к самой воде залива, когда услышала доносившийся из замка чистый голос Эррола. Он действительно прекрасно пел. А еще он замечательный друг. От того, что есть такие люди, на душе становится хорошо. Селение Тонг – всего несколько рыбацких домишек под дерновыми кровлями – располагалось в получасе ходьбы от замка. Правда, путь к нему преграждали несколько сбегавших в залив ручьев, и, пока Мойра перебиралась через них по камням, а потом брела сквозь заросли папоротника на склонах, она вся промокла от росы. Длинный кайл, тихий, как озеро, лежал рядом, и только чайки кричали, кружа над ним, несмотря на то, что было уже довольно поздно. Но это была северная ночь, на небе не осталось ни единого облачка, а месяц казался блеклым – настолько вокруг было светло. Каждый ажурный лист папоротника, каждый стебелек травы на склонах был виден предельно ясно, а пушистые лиловые цветы высокого чертополоха казались яркими и стояли как стражи побережья. Наконец Мойра увидела сидевшего на камне мужчину и даже не сразу узнала Дэвида: он сидел свесив голову ниже плеч, словно под грузом отчаяния, к тому же на нем был незнакомый темный плед, полу которого он накинул себе на голову. – Дэйв! Мойра шагнула к нему, сбивая росу с растений, и почти осела на землю возле своего Хата, прильнула и обняла, уютно устроившись между его колен. – Ах, милый мой… Он тут же поцеловал ее. Нежно и глубоко, пылко и жадно, словно они не виделись целую вечность. Он упивался ее губами, ее дыханием, будто пил живительную воду из чистого родника, утоляя жажду любви. Дэвид вообще был очень нежным. Мойру всегда дивило, насколько этот опасный, хитрый человек, так легко расправляющийся со всеми неугодными, мог одновременно быть так ласков и нежен с ней. В его объятиях она чувствовала себя так восхитительно! Мойра даже задохнулась от столь долгого поцелуя. А Дэвид обнимал ее и при этом как-то странно дрожал. Он стиснул ее так сильно, что она невольно ахнула. Дэвид тут же отпустил ее. – Думал, что больше никогда не увижу тебя, – глухо произнес он, вглядываясь в ее блестящие светлые глаза, лаская жесткой рукой нежную кожу на ее щеках. – Я ведь не влюбленный мальчишка, не юнец, впервые потерявший голову от избытка чувств. Я мужчина, который должен принимать решения и следовать им. И я твердо решил, что расстаться навсегда и уехать, не прощаясь, будет лучше для нас обоих. Хотя мне было так больно… Покидая тебя, я словно вырывал из груди собственное сердце. А потом понял, что слишком уважаю тебя, чтобы вот так скрыться. Ты не должна чувствовать себя ненужно и покинутой… Поэтому я вернулся, чтобы все тебе объяснить. Но учти – я уже принял решение. Так надо, милая моя… – совсем тихо произнес Дэвид и опустил голову. Мойра, оглушенная его словами, какое-то время молчала. Что он говорит? – Ты решил уехать от меня… – еле слышно произнесла она срывающимся голосом. Не глядя на нее, Дэвид кивнул. И стал рассказывать, о чем они говорили сегодня с Райваком: брат вождя догадался, кто она на самом деле, когда наблюдал встречу Мойры с отцом Годвином. Он понял, что она та самая фейри Мойра, которую некогда увез с острова Хой Гектор МакКензи и которую до сих пор разыскивают по его приказу. Райвак предложил следующее: либо Дэвида схватят его люди и передадут вождю МакКензи, как и вернут саму Мойру ее прежнему покровителю, либо Дэвид уедет, а Мойра станет законной супругой Иана. Впрочем, Райвак не такая уж плохая партия для нее, с горечью в голосе подытожил Дэвид. Брат вождя действительно сильно полюбил Мойру, хочет возвысить ее, и он – лучшая партия, о какой могла бы мечтать женщина этих краев. Иан высокороден, знатен, почитаем… и очень одинок. Любовь такого одинокого человека дорогого стоит. В конце концов, Райвак красивый парень, она свыкнется с ним, и он будет ей приятен. А то, что было между ней и Дэвидом… Мойра – разумная женщина и должна понять, что это было лишь кратковременное счастье, какое они украли у всего мира как два безрассудных вора… Однако такое счастье долго не существует. Это было как красивая легенда, дивные чары которой вскоре рассеются перед неизбежностью реальной жизни. И в этой реальной жизни Дэвиду надо вернуться в свои земли, а ей… Что ж, Райвак предложит ей достойное положение и достойную жизнь в почете и богатстве. – Потому я и вернулся, чтобы объяснить тебе это. Чтобы ты все поняла, а не считала меня беглецом, бросившим тебя на произвол судьбы. Теперь его голос звучал твердо, даже резко. Мойра сидела, опустив голову. Ее волосы покрывала темная шелковистая сетка, но непокорные светлые завитки выбились сквозь нити плетения, и от этого она казалась какой-то растрепанной, трогательной и потерянной. Дэвид надеялся на ее здравомыслие, на присущую ей силу, которая всегда так восхищала его. Он только опасался, что она опять начнет плакать. Но когда Дэвид осторожно взял ее за подбородок, повернул к себе ее лицо и заглянул в глаза, ему стало невыносимо больно от того, что он увидел. Уж лучше бы она плакала. Ему понадобились силы, чтобы продолжить: – Разве у нас есть выход, Мойра? Рано или поздно нам пришлось бы поплатиться за наше краткое счастье. – Я понимаю. Она сказала это так спокойно, что он опять восхитился ее самообладанием. Потом она продолжила: – Но я тебе верила, Дэйв. Даже зная, какой ты и кто ты, я тебе верила. Ибо чувствовала, что ты меня любишь. Он прижал стиснутые руки к груди. Казалось, его сердце перестало биться и теперь исходило кровью. – Но я люблю тебя, Мойра. Люблю так сильно, что, покидая тебя… я словно оставляю здесь часть себя. Она усмехнулась: – Ты и оставил. В моем теле. И ты так много говорил, что хочешь иметь сына… чтобы потом просто взять и уехать. Надо же, а я ведь пообещала отцу Годвину, что ты обвенчаешься со мной. Вот насколько я тебе верила. А ты… Ты просто продал меня Райваку, когда счел это выгодным. О небо! До чего горек мой удел – быть проданной теми, кто мне дорог!.. Голос Дэвида был тих, когда он вновь заговорил: – Я не продавал тебя, Мойра. Просто… Я никогда не обвенчаюсь с тобой. Я и не обещал этого. Среди этих холмов и пустошей, когда мы были столь свободны, это не казалось мне важным. Но там, куда я вернусь, я никогда не смогу быть твоим мужем. Ибо я женат. Я венчался перед алтарем с другой женщиной, и связь эта нерушима. – Но ты же говорил, что твоя жена умерла! Или ты вновь женился? Хотя… такой, как ты, обычно долго не живет без женщины. – Я женат на знатной и уважаемой женщине, – холодно произнес Дэвид. Лицо его словно окаменело: перед его внутренним взором предстала сестра графа Нортумберленда. Он вспоминал ее почти с отвращением, но понимал, что не сможет отделаться от родственницы правителя северной Англии. А Мойра продолжала бороться за свое счастье. Глаза ее оставались сухими, но голос как-то странно задрожал: – Мне неважно, кто она, Дэйв. О, разве для любящей женщины это так важно – женат ты или нет! Я и с Гектором жила невенчанной. А его я не любила. С любимым же я согласна жить и во грехе! – Милая моя, ты просто не понимаешь, о чем говоришь! Мойра стянула на груди складки пледа. – Так ты любишь ее… свою жену? Дэвид как-то жестко хмыкнул: – Ее? Нет, помоги мне Боже. Но не могу с ней расстаться. Как и не смогу привести тебя в свой дом. Здесь же ты будешь жить в почтении и любви… Он опять говорил о Райваке, о том, что Мойре стоит всерьез подумать о браке с ним. И пусть ему и больно отдавать ее другому, но истинная любовь в том и заключается, чтобы выгоды дорогого человека ставить превыше своих. Теперь он говорил спокойно и решительно, Мойра даже уловила стальные нотки в его голосе. И поняла – он не уступит. А она так унижается перед ним… Где ее гордость? Кем она стала с ним! Жалкой потаскухой, умоляющей о крупицах любви. И она медленно, осторожно подбирая слова, произнесла: – Говоришь, что любящий ставит нужды любимой превыше своих устремлений? Разве это так, Хат? Ведь если я стану женой Иана Райвака МакКея и об этом узнает Гектор, то это породит вражду между северными кланами. Ты ведь не мог не предусмотреть этого? И тебе изначально именно это и требовалось. Какая разница – вражда между Манро и МакКензи или МакКеями и МакКензи? По сути, если Райвак обвенчается со мной, у Гектора не будет прав забрать меня, однако он не простит этого. И может случиться межклановая война. Клансмены пойдут за своим вождем, даже если он поведет свои отряды на северных МакКеев. – Она вдруг сделала паузу и сказала уже совсем иначе, чем ранее: – Это ведь то, что тебе так необходимо. Отвлечь горцев от выступления на Англию под предводительством короля Якова. На твою Англию, Дэйв! Все, она сказала это. То были опасные речи. Но Мойра была в гневе и решилась признаться во всем. И последние ее слова… О, как давно она не говорила на языке своей матери! Сначала Дэвид был просто сражен ее внезапным подозрением. То, что она сказала, – возможно. Но именно в этот раз он и не пытался втянуть ее в свои планы. О которых она знает, ибо поняла, кто он и откуда. Но потом его будто обожгло. Мойра закончила свою речь на английском! Более того, она говорила на северном диалекте его родины – на языке Пограничья! Он смотрел на нее и молчал. И это его долгое молчание напугало Мойру. Она медленно попятилась, глядя на него с опаской. – Ну что, англичанин, теперь ты убьешь меня и бросишь мое тело в воды кайла? Дэвид сильно вздрогнул. – Не говори чушь… Но, ради всего святого… откуда? Каким образом? – Когда вы только похитили меня и думали, что я в беспамятстве, ты говорил со своими спутниками по-английски – призналась Мойра, все еще отступая. Она понимала, что теперь Дэвид опасен для нее. – А это язык моей матери. Она была пришлой на острове Хой и… Ох, Дэвид! Отпусти меня! Но он зажал ей рот и дико озирался по сторонам. Она же стала отчаянно отбиваться, стараясь высвободиться. Дэвид сильнее сжал ее. – Тсс! Что ты придумала? Разве я англичанин? Мало ли, на каком языке я мог говорить со своими подельниками? Я просто бывал в Англии и… Дэвид чувствовал, как сильно она дрожит, и вдруг ощутил жгучий стыд. Неужели в нем есть нечто такое, что любящая его женщина могла заподозрить, что он захочет избавиться от нее? Он медленно отпустил ее, сел на прежнее место. Она стояла пред ним сжавшись, но не трогалась с места. – Тебе не нужно меня бояться, женщина. Пусть на мне много грехов… но я не настолько негодяй, как ты думаешь. Хотя… да, у тебя есть повод так думать обо мне. И добавил после мучительно долгой паузы: – Умеешь же ты хранить свои секреты, фейри Мойра. Она заговорила тихим, дрожащим голосом. Поведала о том, когда заподозрила его и обратила внимание, что он готов на все, только бы убедить северян не присоединяться к походу на Англию. – Поначалу я молчала от страха и возмущения. Потом… Я ведь помню, как ты говорил и про плохое оружие горцев, и про доспехи в английской армии. И я поняла: ты прав – много парней из кланов полягут в далеком краю ради чужих интересов. Ты же не хотел этой войны, не хотел их гибели. Блаженны миротворцы – так учит нас Писание. Поэтому я и не предавала тебя. Но нет, даже не в этом дело. Ибо предать тебя для меня все равно что убить собственную душу! Они оба замолчали. Со стороны замка Бхайрак доносилась протяжная гэльская песня – это был тихий нестройный напев, временами переходивший в дикий хор, когда остальные подхватывали его. И тогда в пении слышалось что-то торжественное и воинственное одновременно. Эти звуки неслись далеко над водами кайла, и на них отзывались псы в селении Тонг. Звуки окружающего мира. Но Дэвиду и Мойре до этого не было никакого дела. Дэвид не заметил, как после слов Мойры по его щекам покатились слезы. Она была лучше всех, кого он знал в этой жизни. Она была его живой мечтой, его фейри, дарованной ему небесами. – Я люблю тебя, – сказал он, задыхаясь. Как говорить о любви, когда она только что пережила такой страх по его вине? И тогда он мягко произнес: – Расскажи мне о своей матери. Она ведь англичанка, да? Ты как-то рассказывала, что она бежала откуда-то. И, как я понимаю, она из Нортумберленда. Ведь ты говоришь на языке тех мест, откуда и я сам. Теперь он от нее не таился. Но Мойре пришлось собраться, прежде чем она смогла говорить о чем-то, кроме их самих. Мать. Да. Ее все называли Норой. Она была суровой и недоброй женщиной. Когда-то красивая, она быстро растратила всю дарованную ей прелесть, и ее даже побаивались – настолько она была злой и властной. На островах она вялила рыбу и одевалась, как все местные, нигде особо не проявляла себя и ни с кем не сближалась. И всегда жила, сберегая в сердце ненависть к тому, из-за кого ее жизнь так изменилась. – Когда мы бывали наедине, она разговаривала со мной на языке тех краев, откуда прибыла. Только со мной, – рассказывала Мойра, голос которой звучал монотонно, как будто ей стоило усилий сосредоточиться на истории о своем прошлом после пережитого недавно потрясения. – Да, она говорила на родном языке только со мной, ибо ей хотелось кому-то поверять свою душу. Не отцу Годвину, которому она порой исповедовалась, но который был с ней строг, не мужу, которого терпела и которому вынуждена была подчиняться. Только мне она могла выплескивать всю свою затаенную ненависть, заставляла выслушивать вновь и вновь ее обиды на моего отца, который обманул ее, развеяв ее надежды. Дэвид вспомнил слова Мойры о том, как матушка учила ее не доверять чувствам, а только использовать мужчин, не позволяя эмоциям возобладать над рассудком. Но дочь давно отказалась от этих советов, полюбив похитившего ее мужчину. От этой мысли Дэвиду стало и хорошо, и больно. Больно оттого, что он по сути был готов разбить сердце Мойры, как и ее отец некогда поступил с Норой. – Твоя мать не говорила, какого она рода и где ее дом? – Нет. Она скрывала, откуда ей пришлось бежать. А она в самом деле бежала, опасаясь страшной мести за то, что сделала… Говорила, что на ее родине месть является основным законом и что если я буду знать имя своей родни, то это может погубить меня. Даже злилась, если я расспрашивала. Нортумберлендский говор, земли Пограничья, где закон мести свят как нигде… Дэвид вдруг почувствовал, что начинает что-то подозревать. – Мойра, что же совершила твоя мать? – Сначала сбежала от родных с человеком, которого страстно полюбила. Хотя он был из враждебного ее семейству рода. Нора надеялась, что их любовь примирит их семьи, что, когда у нее родится ребенок, родня простит ее и признает их брак с моим отцом. Но все вышло иначе… Когда вместо ожидаемого сына родилась дочь… Нора говорила, что отец и до моего рождения словно потерял к ней интерес, был груб и даже жесток. А когда родилась девочка, а не мальчик, она и вовсе стала не нужна ему. А может, его злило то, что, выкрав ее, он не получил приданого. Мать говорила, что ее семья очень знатная, что породниться с ними было бы честью для ее возлюбленного. Но не сложилось… Мойра медлила, теребя край пледа, и смотрела куда-то вдаль. – Нора говорила, что возненавидеть так же легко, как и полюбить. Вот это с ней и случилось. С ней и моим отцом. Он выкрал ее, она пошла за ним по собственной воле, и ей не было пути назад. А отец не знал, как от нее отделаться. Он сильно избивал и унижал Нору. О, как все это ужасно! Когда-то эти рассказы меня даже раздражали, мне надоело слушать, что любовь несет только зло… Теперь же… Дэвид подошел к ней. – Успокойся, милая. Твоей матери и впрямь не повезло. Но такая судьба необязательно суждена и тебе. – О, Дэйв… – все же заплакала Мойра. Дэвид притянул ее к себе, они опустились на склон, и он долго и бережно удерживал ее в руках, мягко покачивал, словно баюкал ребенка. Когда Мойра успокоилась и взглянула на Дэвида, лицо его было сурово, взгляд казался отстраненным. И далеким, таким далеким… – Зачем ты заставил меня рассказать тебе все это? Она перешла на гэльский, но он неожиданно попросил ее продолжить свой рассказ на английском. Мойра так долго не говорила на нем, что порой ей было трудно подобрать слова. Однажды отец Мойры, будучи во хмелю, так избил Нору, что она потеряла сознание. А когда пришла в себя, увидела, что ее любовник спит пьяный, а малышка Мойра выпала из колыбели и плачет, но никто не приходит на ее крик. В их доме была пирушка и все перепились настолько, что псы бродили по столам, доедая объедки, но их некому было прогнать, настолько все были не в себе. И тогда Нора решилась. Она сняла со стены старинную секиру и отрубила голову спящему любовнику. – О святые угодники! – тихо произнес Дэвид и крепче прижал к себе женщину. – Да, она казнила моего отца, – тихо и удрученно продолжила Мойра. – Но она находилась во владениях его семьи, влиятельной и знатной, и понимала, что теперь они могут сделать с ней все, что угодно. Нора осознавала, что ее не помилуют. Тогда она собрала кое-какие пожитки, взяла меня на руки и ушла куда глаза глядят. Она шла несколько дней, брела по холодным ручьям, чтобы собаки не взяли ее след. Она несла меня и благодарила Бога, что у нее от всего пережитого не пропало молоко и она могла кормить меня. Все же я была ее малышкой… Нора чувствовала себя обязанной спасти меня. Так она пришла на пристань, откуда как раз собирался отчаливать корабль. Вроде это было в каком-то прибрежном аббатстве. К тому времени гордячка Нора выглядела как обычная бродяжка, никто бы и не признал в ней леди из благородного рода. Но она так опасалась, что ее продолжат искать и рано или поздно обнаружат, что, едва выяснив, что судно идет на северные Оркнейские острова, тут же стала умолять взять ее на борт. Она была готова отправиться на край земли, лишь бы избежать преследования. Так она попала на Оркнейские острова. Там она нищенствовала у собора Святого Магнуса, пока ее не подобрал мой отчим Эрик. Все. С тех пор она жила с ним на Хое. Рыбак Эрик был по-своему добр с ней, но она не любила его, хотя и была ему помощницей в трудах и терпела подле себя. Ненависть к моему отцу у нее не прошла, как и страх, что ее однажды найдут… Теперь не найдут. Отец Годвин поведал, что Нора с острова Хой умерла. Бедная моя матушка… И Мойра заплакала. Дэвид дал ей выплакаться. Когда же она затихла, он вдруг спросил: – Нора говорила тебе, как звали твоего отца? – Только его имя. Уолтер. – Так, – почему-то согласно кивнул Дэвид. Потом пробормотал: – Ты левша, я это давно отметил. Как все они… – Кто они? – удивилась Мойра. Но Дэвид, казалось, не заметил ее вопроса. – Имя твоей матери Нора… Это ведь может быть и Элеонора?.. Мойра смотрела на него с недоумением. А Дэвид осторожно взял ее лицо в руки, вглядывался, словно силясь как-то по-особому рассмотреть. Северная ночь – ясная ночь. Но Дэвид так пристально смотрел на нее, что она даже смутилась. – Что? Он вдруг улыбнулся. – Знавал я одного парня. Как ни странно, но ты на него очень похожа. А я все думал, кого же ты мне напоминаешь? О, не вздрагивай так. Это не твой отец, и звали его не Уолтер, а Джонни. И, казалось бы, этот парень меньше всего мог бы походить на тебя… Но вот же… Мойра отвела его руки. Грудь ее бурно вздымалась, темные брови сошлись к переносице: – Дэвид, ради всего святого! Я же вижу, что ты сделал какой-то вывод из того, что я рассказала! – Это невероятно, милая, но судьба порой играет с людьми такие странные шутки!.. Одно я тебе могу сказать: я не сомневаюсь, что мы с тобой земляки. И это так же верно, как и то, что я никогда больше не оставлю тебя. Он сказал это уверенно и твердо. И теперь ничто не могло поколебать его намерений. Весть, что Мойра – потерянное дитя его друзей из Пограничья, стала последней каплей в сомнениях Майсгрейва. Ибо важнее всех чувств и желаний, опасений и страданий был впитанный им с детства закон его земли – жители Пограничья не бросают своих! И Дэвид сказал: они уедут сейчас же, они сбегут… Они… Он вдруг осекся. Им надо было все обдумать, прежде чем что-то предпринять. Мойра это понимала. Гул, доносившийся со стороны замка, уже стихал. Кто-то еще распевал, но это была одинокая пьяная песня, да и рог, по традиции трубивший отбой на зубцах башни Бхайрака, прохрипел так слабо и натужно, что можно было только догадываться, сколько выпил трубач. Однако именно в это время они заметили блуждающие по берегу фигуры. У некоторых в руках были факелы. В такую светлую ночь – и факелы? – Меня ищут, – догадалась Мойра. – Что нам делать, милый? И тут Дэвид, который тщательно продумывал все свои действия и был способен быстро принимать решения, неожиданно растерялся. Он пробормотал, что у него неподалеку стоит привязанная лошадь… Но разве они смогут скрыться на ней, если МакКеи начнут поиски и пустятся в погоню? Они ведь в Стратневере, где люди безраздельно преданы своим вождям и по их зову тут же начнут охоту на беглецов. Ранее Дэвид совершил, казалось бы, невозможное, выкрав Мойру у могущественного вождя МакКензи. Но к тому похищению он готовился, у него были помощники и союзники. Могут ли они рисковать теперь, когда любой МакКей будет готов без раздумий выдать их! Он быстро говорил все это Мойре, даже сказал, что попытается выкрасть лодку и увезти свою женщину морем. Но она сама заставила его отказаться от этого плана. Воды в северных проливах слишком опасны, а на побережье любой рыбак выдаст их МакКеям… Они только могут отдаться воле волн и уплыть невесть куда. Но это было бы просто гибельно. Да и глупо. Они не дети, чтобы ради смятенных чувств погубить себя назло всем. Дэвид слушал ее, наблюдая за огнями на берегу. Они постепенно рассыпались по побережью, некоторые уже приближались к ним. – Проклятье! – процедил Дэвид сквозь зубы. – Они не должны обнаружить нас вместе. Ведь мы условились с Райваком, что я уеду отсюда. Но нет, я не могу просто так взять и уехать от тебя, моя фейри. Я словно в ловушке. И моя ловушка – ты, Мойра. Я сам не ведал, как попался. Мойра неожиданно улыбнулась счастливой ослепительной улыбкой: – Ловушка? Скажешь такое! Разве мы, англичанин, такие слабые с тобой, чтобы не выкрутиться там, где, казалось бы, нет выхода? Он бросил на нее озадаченный взгляд. И вдруг притянул к себе. Смотрел, чуть изогнув бровь, и его зеленые глаза мерцали. – Ну, вряд ли нас можно назвать слабыми. Мы с тобой пережили шторм в океане, преодолели ненависть и сомнения, схватки и помехи, недомолвки и собственные тайны – и вот все еще держим друг друга в объятиях… И я вижу, что ты уже что-то придумала, умница моя! Ох, эта его лукавая усмешка кота! Мойре вдруг, несмотря ни на что, захотелось смеяться. Но смех сейчас был для них непозволительной роскошью. Им надо было успеть договориться до того, как их обнаружат. – Есть у меня такой план, – начала она…