Глава 13. Сент-Эндрюс

МакКеи выступили в поход быстро и весело: звучали волынки, топтали вереск ноги, слышался смех и задорные выкрики. Оставшиеся провожали своих клансменов, женщины махали руками и благословляли уходящих, дети долго бежали следом. Вождь Ай Рой смотрел вслед отбывающим с тихой грустью, столь непривычной для этого живого, шумного человека. Но так было решено: Ай МакКей останется управлять землями в Стратневере, а Иан Райвак, более молодой и обученный современному военному делу, к тому же бывавший при дворе и знавший обычаи Низинной Шотландии, возглавит отряды МакКеев в войске короля Якова. В походе Райвак оказался неплохим предводителем: он знал почти всех клансменов лично, знал, чего можно ожидать от каждого из них, у него были карты и он продумал путь, где совершать привалы, а где предпочтительно двигаться всю ночь. Те из горцев, у кого были лошади, ехали верхом, остальные же передвигались пешком, когда размашистым шагом, когда переходя на бег. Проложенных дорог тут не было, отряды двигались по прямой, через холмы и низины, часто форсируя преграждавшие путь речки. Перебираться через бурные потоки было непросто: порой вода доходила пехотинцам до бедер, а течение было таким стремительным, что устоять против него можно было, только если идти по двое-трое, крепко взявшись за руки. – Старина Неил, ты как? – окликал Райвак знакомого пожилого клансмена. – В твои-то годы да в поход… Но отдышавшийся старик только улыбался щербатым ртом: – Я еще о-го-го, Иан Райвак! И еще покажу, на что способен в схватке. Будь уверен, что Неил МакКей ловко будет резать глотки трусливым англичанам! Видит Бог, это куда лучше, чем умирать от скуки среди своих хлевов, слушая нытье женщин. Райвак чуть кивал в ответ и обращался уже к другому МакКею, совсем мальчишке, с трудом выбиравшемуся из бурного потока: – А ты, Тошаг, как? Твоя мать точно знает, что ты пошел с нами, а не пасешь по ее настоянию коров на взгорье? И юный Тошаг начинал клясться всеми духами-хранителями своего рода, что матушка сама благословила его идти на войну. Врал, наверное. Но не отправлять же паренька назад, когда они уже так глубоко продвинулись на юг. Обдуваемые ветрами холмы Стратневера остались позади, местность теперь была более лесистой, приходилось высылать вперед разведчиков, дабы они обследовали обстановку. В какой-то миг Иан, проезжая на своем белоснежном скакуне вдоль колонны отрядов, поравнялся с ехавшим среди конников МакКеев Дэвидом и резко тронул стременем его стремя. – Какого дьявола ты все еще с нами, Хат? Мы же с тобой условились: ты оставляешь мне женщину, а я даю тебе коня и деньги, чтобы ты покинул наши владения. Так какого дьявола ты увязался с нами? Дэвид смотрел на него со своей насмешливой улыбкой, хитро прищурив раскосые зеленые глаза. – Да, мы договаривались. Но потом я понял, что ты задумал: сейчас, когда все роды и септы прислали к тебе своих людей, меня, одинокого путника, скорее всего, приняли бы за дезертира. И что тогда бы меня ждало? Ты знаешь приказ графа Хантли: любой не явившийся на сбор горец будет считаться уклоняющимся от призыва и его могут казнить на месте, не особо вникая в пояснения. Так что не приставай ко мне, Райвак. Я буду ехать с вами, пока не сочту, что уехать уже безопасно. И тебе придется терпеть мое общество, Райвак. Раз уж я терплю твое. Иан лишь смотрел на него с привычным каменным выражением лица. Улыбка Хата ему не нравилась. Хитрый демон! Все учел. Но одно утешало брата вождя: пока этот наглый и самоуверенный Хат у него на глазах, Иан может быть спокоен, что он не вернется, чтобы попытаться вернуть себе Мойру. Дэвид даже за непроницаемой маской Иана мог угадать его мысли. Ну-ну, наблюдай за мной, эльфийско отродье! И знай, что я тут, подле тебя. Они так и договорились с Мойрой – он будет подле Райвака, чтобы тот ничего не заподозрил, а она уже на другой день отпросится в Балнакейское аббатство – помолиться, успокоиться, примириться с судьбой. Ее поедут сопровождать клансмены МакКеи, однако среди них будет и Хемиш МакИхе. Мойра настояла на этом. И если Райвака что-то смущало, так это неожиданное решение рвавшегося ранее в поход паренька, который напросился сопровождать будущую невесту Иана. Дэвид тогда пояснил: – Юный Хемиш привязан в Мойре и всегда бегал за ней, как щенок. Вот она и взяла его с собой. Я не думаю, чтобы она так сразу прониклась счастьем, какое сулит ей брак с тобой, Райвак. А свою женщину я знаю: она позлится немного, поплачет, пожалуется на судьбу. Для этого ей и нужен Хемиш, чтобы было кому высказывать свои обиды и выслушивать утешения. Но со временем… Ладно, я не хочу об этом говорить. Добавлю лишь, что Хемиш приходил ко мне перед тем, как поехать с ней, однако я сомневаюсь, что он долго проживет среди святош, даже несмотря на уговоры Мойры. Думаю, вскоре нагонит нас на своем коне. Ведь он сын Ангуса МакИхе, который разводит лошадей, а значит, хороший наездник и вскорости будет с нами. Но Хемиш все не появлялся, и теперь это начинало волновать самого Дэвида. По их уговору с Мойрой именно Хемиш должен был принести Дэвиду весть, что ее план сработал. Тогда, на берегу кайла, Мойра пояснила: – Я полагаюсь на отца Годвина и на его клятву помочь мне. К тому же он не ведает, что Райвак хочет сделать меня законной супругой, а считает, что брат вождя просто желает взять меня себе, как до этого поступил Гектор Рой. И я пожалуюсь ему, что молодой МакКей просто хочет забрать меня у супруга. И когда отец Годвин, как и сообщал мне, отправится морем с молодыми послушниками в епископство Сент-Эндрюс, я уговорю его взять и меня с собой. Об этом никто не будет знать, все посчитают, что я просто уединилась за стенами монастыря. А как только мы отплывем, я пошлю к тебе с весточкой Хемиша. Вот тогда и ты отправляйся в Сент-Эндрюс, разыщешь там настоятеля Балнакейского аббатства, и он передаст меня тебе из рук в руки. Так что Дэвиду теперь оставалось только терпеливо ждать возвращения Хемиша. Однако прошло уже несколько дней, а юный МакИхе так и не появился. Дэвид не сомневался, что Мойра может веревки вить из паренька, но вот самого настоятеля Годвина он не знал. Удастся ли самоуверенной Мойре убедить его помочь им? Она в этом была уверена. Дэвида же грызли сомнения и тревога. В пути он старался реже оглядываться, чтобы не выказать, с каким нетерпением ждет вестей, и все время держался подле Эррола, понимая, что когда Хемиш догонит войско, то перво-наперво разыщет брата. Тогда и Дэвид узнает новости. Каковы бы они ни были… «А если настоятель Годвин не поддастся на уговоры Мойры?» – переживал Дэвид. Он понимал, что в сложившейся ситуации просто не сможет вернуться за ней. Ему придется отправиться дальше на юг, в свою страну, чтобы служить там все то время, пока его родине будет угрожать опасность. Это его долг. Но у него есть долг и перед женщиной, которая носит его ребенка. И он решил для себя: «Что бы ни случилось в дальнейшем, если останусь жив, я буду искать ее вновь и вновь, сколько бы времени ни прошло». Дэвид и не ожидал, что разлука с Мойрой так обескровит его душу. Какой-то медлительный и безразличный ко всему, Майсгрейв заставлял себя вспомнить, что он лазутчик, и наблюдать за отрядами МакКеев, а также не упускать из вида, кто еще из горцев и в каком количестве вольется в войска графа Хантли. Первое объединение горцев из разных кланов произошло на берегу длинного озера близ холма Бен Армин. Тут уже собрались люди кланов Гунн, Сазерленд и Синклер. Их было немало, и каждый клан пришел под своим знаменем-браттахом с вытканными на них эмблемами. Дэвид сквозь колеблющуюся дымку тумана видел, как сходятся предводители отрядов, как брат графа Хантли и его латники следят за встречей вождей, готовые вмешаться, если те вместо сговора вспомнят прежние ссоры. Но, похоже, обошлось. Предводители кланов даже совершили обряд алчилоу – выпили мировую чашу, передавая ее по кругу. Теперь они должны были на время забыть старые обиды и не вредить друг другу в походе. Рядовые клансмены тоже дали клятву держаться в мире. Они собирались у больших костров, усаживались рядом друг с другом и, чтобы показать, что не имеют дурных намерений, пускались в долгие разговоры. Каждый считал, что должен что-то сообщить другому – о славных предках, о жене и детях, о своих стадах и духах, покровительствующих тому или иному роду. А чтобы окончательно настроить их на дружелюбный лад, предводителями было решено устроить общую пирушку. «Два дня теперь проторчат тут, а то и больше», – отметил про себя Дэвид. Он держался несколько обособленно от этого сборища, но по кострам, какие развели у подножия Бен Армин, прикинул, что горцев собралось тысяч семь-восемь, не менее. И это только начало. Какую же силу соберет Яков, когда они все объединятся! К вечеру туман рассеялся. Всплыла большая круглая луна, свет ее отражался в водах озера, поверхность которого напоминала светлое расплавленное серебро. Дэвид лежал в стороне от веселившихся горцев, смотрел на небо и думал о Мойре, о том, удастся ли ей сбежать из Стратневера и отбыть на корабле вместе Годвином и его послушниками. Порой его отвлекали громкие разговоры горцев. В основном они велись на северном диалекте, но Дэвид уже научился понимать их речь. Иногда он разбирал целые фразы. Вон кто-то сказал: «Да это неслыханно! Теперь многие сочтут его трусом!» И вслед за этим раздался громкий дружный хохот. К Хату приблизился Эррол. Бард был весел, угостил Дэвида элем из кожаного меха. – Слышал, что люди вокруг говорят? Это просто козам на смех! Оказывается, клан Манро не примет участия в войне. Эти заносчивые, вечно во все сующие свой нос Манро останутся у своих очагов, словно какие-то полудикие Маклауды. Но с Маклаудами все ясно: им что приказ короля, что гром над океаном – далеко и не волнует. Но Манро ведь никогда не показывали себя трусами. А теперь этот петушок, их вождь Эхин Баллох, вдруг заявил, что ни он сам, ни его клансмены не станут участвовать в походе, в котором им придется сражаться рядом с МакКензи! Дэвид, приподнявшись на локтях, слушал пояснения Эррола: оказывается, из-за того, что молодой Манро был насильно обвенчан с племянницей вождя МакКензи, он разобиделся на весь свет и пожелал остаться дома. Рассказывают, что парня едва ли не силой удерживали у алтаря, когда венчали с Кэт МакКензи. А потом еще поставили над ним его новоявленного родича Гектора Роя как главного. Вот Эхин и взбунтовался, заявив, что все могут идти куда угодно, хоть в Англию, но он сам с места не тронется. А раз вождь сказал, то и его клансмены поступят так же. – Такие вот дела, друг Хат, – закончил свою речь Эррол, запивая ее добрым глотком эля. Дэвид опять откинулся на траву. Что ж, граф Нортумберленд может быть доволен. Его задумка насчет Эхина Баллоха хоть в чем-то имела смысл. Но толку-то от этого мало. – Parturiunt montes, nascetur ridiculus mus[69], – пробормотал он на латыни. – Эй, ты что? Молишься никак? – спросил Эррол. Слышавший ранее латынь только из уст священнослужителей, явно не сомневался, что она существует лишь для того, чтобы молиться. Дэвиду было плевать, что думает бард МакИхе. И он почти без надежды спросил про Хемиша: не волнуется ли Эррол, что его юный родич до сих пор не присоединился к войскам? – Как это не присоединился? – вскинулся тот. – Он тут едва ли не с полудня. Кстати, искал тебя, пока его не посадили к котлам. Сейчас он уже в стельку пьян. Хемиша Дэвид действительно отыскал спящим у одного из костров. Разбудить юношу никак не получалось, и тогда Дэвид подхватил его на руки и отнес к озеру. Окунать паренька пришлось несколько раз, пока тот не стал более-менее внятно рассказывать о том, что требовал от него Хат. – Да, да, Мойра в обители. Как же ты допустил до этого, Хат? – начал вырываться из рук Дэвида Хемиш, когда немного пришел в себя. – Люди говорят, ты продал ее МакКеям. Продал этому заколдованному Райваку! Я так и сказал настоятелю Годвину, когда он меня спросил. Рассчитывал, что хоть священник за нее заступится. А он что? Собрал своих послушников и, едва пришел за ними корабль, тут же отбыл. Ах, была бы мистрис Мойра моей, я бы за нее дрался. А ты… Поменял ее на этого гривастого пони… А, что говоришь? – Он потряс мокрыми волосами, как щенок. – Да, да, она велела передать тебе, что ее молитвы услышаны. О чем это она молится, Хат? Дэвид даже опустился на землю в изнеможении. Выходит, задуманное Мойрой осуществилось. Ее молитвы услышаны. Это был знак, о котором они условились. Значит… Значит, пора! Добраться к восточному побережью Дэвиду не составило труда. Правда, пару раз ему приходилось скрываться в зарослях, когда он замечал то горцев Манро, которые могли опознать его, то людей МакКензи с изображением головы оленя на штандарте. И все же к вечеру следующего дня он уже был на побережье и в небольшом рыбацком селении смог нанять лодку, расплатившись за перевоз своим лохматым пони. За подобную плату пара местных ловцов сельди сразу согласились доставить его, куда он прикажет. Дэвид сказал, что ему нужно в епископство Сент-Эндрюс, чем удивил местных жителей. Горцы не так уж часто проявляли желание отправиться под руку церковников, однако в Хайленде не было принято расспрашивать путников, и Дэвид отплыл в тот же вечер. К счастью, все время, что они шли через залив Мори-Ферт, а потом далее вдоль шотландского побережья, погода была вполне сносной, и при попутном ветре рыбакам приходилось лишь следить за течениями, когда они вынуждены были то приближаться к побережью, то держаться подальше от него во время сильных приливов. За время, что они двигались на юг, рыбаки несколько осмелели и даже, не скрывая насмешки, полюбопытствовали: – Эй, катеран, что так спешно заставило тебя отправиться в город епископов? Решил увильнуть от войны, сделавшись монахом? Дэвид предпочел отмолчаться. Пусть думают, что он и впрямь дезертир. И пусть презрительно кривятся при этом и сплевывают за борт. В любом случае они не решатся ослушаться такого рослого детину с лохматой шевелюрой. Дэвид за последнее время действительно выглядел как дикарь с севера: всклокоченные волосы, отросшая борода, истрепанный плед и грубые броги. Но его палаш по-прежнему был за спиной, как и небольшой круглый щит с металлическими заклепками. И когда он наконец сошел на пристани епископского города Сент-Эндрюс, местные жители поглядели на него с опаской. Так что если Дэвид не хотел привлекать к себе внимания и не выделяться среди горожан, ему следовало как можно скорее привести себя в надлежащий вид. Когда он в местной лавке старьевщика покупал фланелевые штаны и кожаный дублет[70] с нашитыми бляхами, пригодный разве что для бродяги-наемника, торговец не удержался, чтобы не съязвить: – Что, голоногий, стало поддувать под юбку раз ты решил приобрести одежду, приличествующую доброму христианину? Дерзкий лавочник. Обычно горцы насмешек не сносили – можно было и нож под ребро получить. Но Сент-Эндрюс далеко от Хайленда, тут повсюду епископская охрана и готовые постоять за себя горожане, недолюбливающие выходцев с гор. Так что Дэвид ограничился двумя-тремя словами на ломаном местном наречии и, купив вдобавок суконный берет с кожаным козырьком, отправился переодеваться. Правда, чтобы окончательно выглядеть как местный житель, ему еще следовало посетить цирюльника. Пока его мыли, брили и стригли, он узнал последние новости – какой цирюльник не развлечет клиента беседой. – Я вижу, вы прибыли издалека, друг мой, – говорил вертлявый коротышка мастер, подрезая длинные космы посетителя. – Ах, теперь такое оживление в нашей славной Шотландии! Все, у кого есть меч и кто желает подработать на войне, покидают свои долины и присоединяются к войску. Наверняка и вы прибыли сюда, чтобы вступить в отряд нашего молоденького епископа Александра? Но поторопитесь, не сегодня-завтра он выступает на Эдинбург, чтобы примкнуть к армии своего венценосного отца. Всем было известно, что двадцатилетний Александр Стюарт, епископ Сент-Эндрюса, был незаконнорожденным сыном короля Якова. Его августейший родитель позаботился, чтобы бастард получил прекрасное образование, а затем сделал его главой одной из самых уважаемых шотландских епархий. Правда, когда Александр надел митру, ему было всего одиннадцать лет. Многих возмутило такое назначение, однако Яков IV был достаточно влиятелен, чтобы узурпировать право Папы Римского и назначать епископов и других должностных лиц в церковной иерархии по своему усмотрению. И постепенно все смирились, что Александр Стюарт стал епископом Сент-Эндрюса. К тому же король так щедро жертвовал на епархию своего бастарда, что вскоре епископство и сам город Сент-Эндрюс значительно укрепились, расстроились и даже обзавелись мощной каменной стеной. Ну а ныне молодой епископ объявил, что набирает войско, и со дня на день был готов облачиться в латы поверх епископской мантии, дабы присоединиться к отцу со своими отрядами, куда людей набирали с не меньшим рвением, чем люди графа Хантли объединяли кланы в шотландском Нагорье. Дэвиду сейчас легче всего было выдать себя за одного из таких наемников, желавших примкнуть к войску епископа Александра. Другое дело, что если он, сильный мужчина с мечом, попался бы на глаза вербовщикам, то потом ему было бы весьма непросто покинуть казармы. Особенно учитывая тот боевой дух, каким ныне были проникнуты шотландцы. Поэтому он предпочел выдать себя за паломника, прибывшего в собор Сент-Энрюса, и для пущей видимости он вырезал себе костыль, на который опирался, когда двигался к храму, демонстрируя тем самым, что совсем непригоден для службы. На деле ему надо было поскорее узнать, прибыл ли в епископство настоятель Годвин из далекого Балнакейского аббатства. Дэвид вспоминал, что рассказал полупьяный Хемиш: аббат отбыл по морю в епархию, с ним отправились послушники… среди которых должна быть и Мойра. В разговоре Хемиш уверял, что за ними прибыло хорошее судно с мачтой и несколькими парусами, на котором было немало матросов, – церковники имели хороший флот и могли позаботиться, чтобы их северные миссионеры подвергались на море наименьшему риску. Учитывая это, Дэвид надеялся, что судно должно было миновать залив Мори-Ферт, еще когда он находился среди МакКеев. Однако, справившись в прилегавшем к собору монастыре, явился ли на капитул некий настоятель из Балнакейской обители, он получил ответ, что его ждут со дня на день. Дэвиду ничего не оставалось, как ждать прибытия корабля. Он снял небольшую комнату в доме вдовы булочника, неподалеку от ворот Сент-Эндрюского монастыря, чтобы наблюдать за прибывавшими. Одновременно он мог и следить за сборами на войну епископа Александра. Здесь, в Нижней Шотландии, Дэвид словно скинул с себя гэльскую лень и отстраненность и вновь почувствовал себя англичанином, поэтому происходившее вокруг вызывало в его душе тревогу за свою страну. Обычно Сент-Эндрюс был спокойным мирным городом, куда со всех земель приезжали школяры, чтобы обучаться в известном Сент-Эндрюском университете. Прибывали сюда и паломники, так как по преданию именно сюда Святой Регул привез мощи апостола Эндрю[71], после чего тут появилось аббатство. А где большое аббатство с потоком паломников, там увеличивается и население. Сейчас Сент-Эндрюс был богатым церковным городом, с университетом, рынком и замком-резиденцией епископа. Но главным украшением города, конечно же, был собор Святого Эндрю – самое большое церковное здание в Шотландии, с островерхими ажурными колокольнями, с витражами в высоких окнах и широким подворьем. Собор возвышался на берегу над водами Северного моря, куда приплывали корабли с духовенством и паломниками, дабы помолиться над ракой с мощами апостола Эндрю. Неподалеку от собора располагался и замок епископа, массивное каменное строение со всеми признаками укрепленного жилища, – мощными башнями, толстыми стенами, рвом и решетками на воротах. Именно тут в основном толпились наемники и лэрды со своими отрядами. В самом же городе шли разговоры о том, когда будет выступление и стоило ли им вообще втягиваться в эту войну. Безусловно, находились и такие, кто считал неразумным начинать войну с Англией, поскольку брак короля Якова и Маргариты Английской обеспечивал стране мир и стабильность. Но такие разговоры велись тихо и с опаской. Люди короля, сновавшие как среди священников, так и среди студентов, следили, чтобы никто не смел сомневаться в решении монарха. Дэвид размышлял о причинах войны, а точнее, о желании шотландского короля ввязаться в нее. По сути, Яков IV был удачливым и популярным правителем. Он усмирял мятежи горских кланов, подчинил самого независимого феодала – лорда Островов, и имел полную поддержку знатных лордов Шотландии – Дугласов, Хепбернов, Босуэллов, Гордонов. И вот этот король, прекрасно образованный, рыцарственный, любящий турниры и красивых женщин, заключивший мир благодаря династическому браку с англичанкой, сумевший придать своему двору такой блеск, какого Шотландия ранее никогда не знала, сейчас был решительно настроен на войну с соседним королевством и не желал слушать ничьих доводов. Два королевства на острове – Шотландия и Англия – воевали так часто, что не проходило столетия, чтобы они не схлестывались в жестоких сражениях. Шотландцы всегда считали, что войны с более богатыми южными соседями принесут им прибыль и выгоду, хотя зачастую их наступления заканчивались полным поражением. Еще в древности король Константин II объявил войну англо-шотландскому королю Ательстану, но был разбит после долгого и ожесточенного боя.[72] Когда англичане вели затяжные войны с наседавшими на них викингами, шотландский король Малькольм II решил воспользоваться случаем и завоевать северный английский Нортумберленд. Но, уже дойдя до Дарема, потерпел поражение от саксонского ярла этих земель, который после победы даже украсил Дарем головами павших шотландцев – чисто вымытыми и с расчесанными волосами. Для шотландцев это было горькое оскорбление. Они не заслуживали подобного унижения – так они считали.[73] Столкновения и нападения продолжались и впоследствии. Дэвид, как житель Пограничья, был хорошо осведомлен на этот счет. Он знал и о полном поражении напавших на Англию шотландцев в битве Штандартов, когда только взошедший на престол Стефан Блуаский разбил напавшего с севера на его страну короля Дэвида. Знал и о том, как спустя несколько десятилетий, когда другой шотландский король, Вильгельм Лев, напал на Англию и уже успел дойти до Олнвика, однако заблудился в густом тумане и его окружили и взяли в плен несколько йоркширских баронов. Шотландцы очень переживали, что их монарх оказался в плену, но дерзкий английский король Генрих Плантагенет и не думал отпускать венценосного пленника. Лишь при Ричарде Львиное Сердце Вильгельм Шотландский был отпущен на свободу: Ричарду требовались деньги на крестовый поход, а так же спокойствие в Англии, пока он будет отсутствовать, сражаясь в Святой земле. Без мира с обиженными за пленение их короля шотландцами это было бы невозможно, поэтому Ричард и освободил Вильгельма Льва за внесенную плату. Тогда многие англичане осуждали Ричарда за подобное. Однако его великодушный поступок имел интересные последствия: шотландцы были восхищены действиями английского короля, многие из них даже отправились с ним в Крестовый поход, но главное заключалось в том, что милость Ричарда расположила их к англичанам и более чем на столетие прекратились войны между Англией и Шотландией, за исключением одного или двух незначительных столкновений. Потом, когда в Шотландии шла борьба за трон представителей двух местных родов – Балиолей и Брюсов, – шотландской знатью было решено пригласить третейским судьей для решения спора английского короля Эдуарда I. Но в итоге Эдуард сумел рассорить претендентов и сам привел свои войска на север. Причем один из вчерашних претендентов на трон – Роберт Брюс – даже согласился помочь англичанину завоевать Шотландское королевство и присягнул ему на верность. Это позже, когда Роберт Брюс поссорился с королем Эдуардом, он стал собирать вокруг себя всех недовольных английским владычеством; именно при Брюсе возвели в культ всеобщую борьбу с англичанами. А так как в итоге Брюс победил, то с подачи его сторонников и была провозглашена идея, что все беды шотландцев от англичан, что с ними надо бороться всегда и всюду, ибо иначе кровавые англы не дадут Шотландии покоя. И вот теперь выпал шанс вновь напасть и поквитаться за прошлые поражения. И никто не сомневался, что это получится, учитывая, что английского Генриха Тюдора с армией не было в стране. Дэвид слышал, как бряцающие железом под его окном воины говорили: – Немало добра мы наберем в английских поместьях! До самого Йорка дойдем, оставив за собой кровавый след. Мы зарубим всякого, кто попытается не подчиниться нам! – Почему же только до Йорка? До самого Лондона докатится волна нашего воинства! Мы сделаем проклятых англичан нашими данниками и вассалами на века! – Конечно, сделаем, видит Бог! Пока коронованный Тюдор увяз где-то за морем, вся его страна к нашим услугам. Уж как мы пойдем по их долинам и поместья! Воинов-то там нынче нет, одни леди да мальчишки-пажи подле них. И мы постараемся, чтобы в животике каждой англичанки завелось по маленькому славному шотландцу! От этих разговоров на лице Дэвида начинали ходить желваки. Он брал свой костыль и, опираясь на него, шел к воротам храма. Когда человек не знает, как ему быть, ему может помочь только молитва. И Дэвид молился. Смешиваясь с толпой паломников, он устремлялся к раке с мощами апостола. Его не раз замечали тут – сильного мужчину с мрачным лицом и хищным взглядом зеленых глаз. Скорее воин, чем богомолец, и только костыль, с которым он не расставался, давал ему возможность оставаться в стороне от всеобщего воинственного оживления. Привратник при соборе Святого Эндрю уже знал, что этот хромой ожидает некоего настоятеля с севера Шотландии. Дэвид заплатил ему серебром, чтобы тот упредил его, когда прибудет судно с отцом Годвином, пообещав двойную плату, как только появятся известия. И уж привратник не упустил выгодный для него момент. – Они здесь, – шепнул он, подобравшись к коленопреклоненному хромому. – Отдыхают после плавания. Так как же обещанные деньги, сэр? – успел он схватить торопливо подскочившего паломника за полу накидки, когда тот едва не кинулся к выходу, позабыв про свой костыль. Даже как будто хромать перестал. Но и теперь Дэвид не мог сразу встретиться с настоятелем. В этот день епископ Александр выступал с кафедры, доказывая, что Бог за Шотландию и теперь им предстоит отомстить за все перенесенные ранее от Англии обиды. Потом были сборы, толчея, гремели трубы, бряцала сталь. Дэвид держался в стороне от всеобщего столпотворения, заняв место на скамье под оградой, пока перед ним не остановился какой-то церковник в капюшоне. Обтрепанная сутана, скрытое под низко надвинутым капюшоном лицо, веревочные сандалии на искривленных ревматизмом ногах. Таков был аббат Годвин, жестом велевший следовать Дэвиду за собой. – Я знаю, кто вы, сын мой, – произнес он, когда они остановились в дальнем углу у ограды, куда почти не долетал шум воинских сборов. Здесь было каменное изваяние ангела, склоненного над мраморной чашей, в которой стояла мутная дождевая вода. – Моя духовная дочь, не таясь, поведала мне о вас. Дэвид судорожно сглотнул. Неужели Мойра осмелилась сообщить настоятелю, что он англичанин? Но тот сказал совсем иное: – Вы видите, что тут происходит, Дэвид? Все эти люди обезумели и, кажется, только и грезят войной. И если вы надумали присоединиться к этим ратям, то разумно ли мне передать вам женщину, у которой тут нет ни единой близкой души? Дэвид перевел дыхание. Зря он плохо подумал о Мойре. Пора бы уже научиться доверять ей. – Где она сейчас, святой отец? Тонкие губы аббата сурово сжались. Он стоял подле изваяния кроткого ангела, но сам выглядел решительным и суровым. – Я не желаю отдавать мою духовную дочь тому, кто не спешил обвенчаться с ней. Да, я привез Мойру по ее настоятельной просьбе. Но вот вам мое условие: я сообщу ей, что виделся с вами, и даже позволю прийти, но только при условии, что вы обвенчаетесь с ней по закону нашей святой Матери Церкви. Я даже сам готов соединить ваши руки у алтаря и благословить вас. Обвенчаться с Мойрой? Дэвид молчал. Казалось бы, ему ничего не стоило сказать, что он готов, и согласиться. Но почему-то ему не хотелось лгать этому священнику – было в нем что-то чистое и достойное. – Святой отец, я вижу, что вы искренне печетесь о судьбе вашей воспитанницы. – И о спасении ее души, – вставил настоятель. – Да, да, конечно. Однако я не могу сделать то, о чем вы просите. Я уже обвенчан с другой. Отец Годвин отшатнулся. Кажется, подобное не приходило ему в голову. Мойра рвалась к некому Дэвиду, но не говорила, что тот уже женат. – Тогда… О, во имя неба, я не желаю, чтобы она встречалась с вами! Вы ей не подходите, и чем скорее она смирится с тем, что вы не пара… – Да, мы не можем быть парой, но я могу вернуть Мойру ее родным! – решительно произнес Дэвид. Эта фраза озадачила настоятеля. Он уже хотел уйти, но теперь замер и смотрел на Дэвида голубыми глазами кельта, в которых был не только упрек, но и явный интерес. Дэвид оправил перевязь с мечом и, приблизившись, негромко сказал: – Вы были духовником матери Мойры, святой отец, и наверняка знаете, какое она совершила преступление, из-за которого бежала с дочерью на край света. – Это тайна исповеди, и я не желаю обсуждать ее с вами! – кратко заявил настоятель. – Но вам все же придется выслушать меня. Ибо я намереваюсь вернуть Мойру… леди Мойру – так правильнее ее называть – вернуть ее родным. Тут он сделал паузу и, собравшись с духом, продолжил: – Та, кого вы знали как островитянку Нору, на самом деле носила имя Элеонора Герон. И происходила из почтенного и уважаемого английского рода Геронов. Да, некогда она пропала, ее долгие годы считали погибшей, но не переставили оплакивать. И если Героны узнают, что Мойра ее дочь – а уж я об этом позабочусь, да и сама Мойра похожа на светловолосых Геронов, в ней видна их порода, – то ваша воспитанница займет весьма достойное положение. Он еще добавил, как долго Героны искали Элеонору с ребенком, как, отчаявшись, вели продолжительные войны с похитившими ее шотландцами Керрами. А сводный дядюшка Мойры, бастард Джон Герон, даже убил главу клана Керров, будучи уверен, что имеет право на кровную месть. Настоятель, не перебивая, выслушал все, а потом неожиданно спросил: – Вы англичанин, Дэвид? Вы лазутчик? Ведь если вы так хорошо знаете упомянутых англичан Геронов, то наверняка из их краев. Дэвид напрягся. Но он уже все сказал и теперь только добавил: – Я знаю не только английскую семью Мойры, но и родню ее отца Уолтера Керра. И… да, отче, вы почти угадали. Я из Пограничья. А вот на чьей я стороне… Позвольте мне не говорить на сей счет. – И не надо, – махнул рукой отец Годвин. – Ныне в христианском мире все так перепуталось… так далеко отошло от заповеди Божией «не убий»… И кто я, чтобы вмешиваться в дела мирян? Однако то, что вы сказали о родне Мойры… Вы готовы поклясться, что сделаете все, чтобы она попала к ним? – Клянусь спасением своей души и честью своего имени! Аббат Годвин какое-то время размышлял. Наконец он кивнул, сообщив, что сейчас приведет Мойру. Вот так просто? Дэвид уже опасался, что этот святоша что-то еще придумает, чтобы не расставаться с любимой воспитанницей. Но тот лишь бросил перед уходом: – Возможно, вы удивитесь, увидев ее. Она сейчас очень странно выглядит. Однако у нас не было выхода, и она сама решила сделать это с собой. Что имел в виду Годвин, Дэвид понял лишь после того, как увидел Мойру. И даже не сразу узнал ее. За аббатом шел некий послушник, шагавший широко и несколько вразвалку, как бывает с людьми, долго пробывшими в плавании. Но когда аббат остановился неподалеку, поцеловал своего спутника в лоб и перекрестил напоследок, Дэвид все понял. Итак, это она, понял Майсгрейв, хмелея от счастья. Он разглядел под опущенным на лицо капюшоном ее яркие губы и точеный носик, а когда она подняла голову, он узнал ее дивные дымчатые глаза с голубым отливом… О, как ему хотелось обнять ее! Но они просто стояли и смотрели друг на друга. – Ты так изменился, – негромко сказала Мойра. Еще бы. Когда они расстались, Дэвид был в облачении горца, носил плед, килт и оплетенные ремнями броги. А еще у него была густая лохматая шевелюра. Теперь же перед ней стоял одетый в кожаную безрукавку и шнурованный дублет сассенах, он был в штанах и высоких сапогах, из-под надвинутого на лоб берета выбивалась короткая челка, а подбородок был чисто выбрит. Простая одежда, но даже в ней Дэвид походил на лорда. Впрочем, он и в пледе горца был похож на вельможу. Мойра это давно отметила. Она как-то неуверенно улыбнулась, но потом спросила с тревогой: – Почему ты с костылем? – Это? Пустое. Чтобы меня не сочли пригодным для службы. Ты-то как? Она вдруг покраснела и отступила. Но он слишком соскучился по ней и, быстро оглядевшись и убедившись, что вокруг никого нет, увлек ее за статую ангела. – Ты мой самый очаровательный послушник, Мойра. Она и сказать ничего не успела, как он пылко ее поцеловал. При этом он взял ее лицо в ладони, но через миг она отшатнулась, отстранив его руки. – Дэйв, ты должен меня понять… У меня не было выхода. Спутники отца Годвина могли бы что-то заподозрить, и тогда у него были бы неприятности. Поэтому я… – Что с твоими волосами? – спросил он, уже поняв, в чем дело. Когда Мойра откинула капюшон, он молча уставился на нее: пышные белокурые волосы молодой женщины были коротко обрезаны, короче некуда, а ее головка казалась очень маленькой на тонкой длинной шее, выступавшей из складок откинутого на плечи капюшона. – Я и ходить себя заставляла так, как ходят мальчишки, – тихо говорила Мойра. – Представляла, что я Хемиш, и ходила, как он. Иначе… О Пречистая Дева!.. Дэвид, я не нравлюсь тебе такой? Пойми, это было необходимо. Чему ты улыбаешься? Я кажусь тебе смешной? Он и впрямь улыбался. – Ты похожа на облетевший одуванчик, моя милая. А еще я подумал… Знаешь, когда-то мой отец совершил побег с моей матушкой – да пребудут их души я раю! И мне рассказывали, что для побега матери тоже пришлось выдавать себя за мальчишку. – И у них все вышло? – шепотом спросила Мойра. – Ну, раз на свет появился я, значит, вышло! – Но твоя матушка хоть не выдавала себя за послушника, – вздохнула Мойра. – А я, пока мы плыли на этой посудине и все приглядывались ко мне… – Знаешь, давай ты расскажешь мне об этом позже, – перебил ее Дэвид, – когда мы уедем и у нас будет время переговорить. Ибо и мне есть что поведать, малышка. Пришло время и тебе узнать, кто ты и откуда. Ну же, идем. Аббат Годвин, стоявший под крытой галереей собора, наблюдал, как спешно они уходят. Этот странный человек из Пограничья и любимая воспитанница Годвина. Почему он препоручил ему Мойру? Почему поверил безоговорочно? Потому что понял – этот мужчина ему не солгал. И он действительно позаботится о Мойре. Вон как уверенно взял ее за руку. Хорошо еще, что не обнял. Годвин перекрестил их напоследок, благословляя.