Глава 14. Королевский город

– Словно сами небеса постарались, чтобы Эдинбург предстал перед тобой в полной красе, моя дикарочка. Или мой ласковый послушник? – шепнул Дэвид на ухо Мойре, когда они въехали в нанятой двуколке на холм Калтон, и перед ними открылась панорама на столицу Шотландии. Мойра, казалось, никак не отреагировала, хотя Дэвид и ощутил легкий пинок в бок. Пусть дерется. Она права, что утихомиривает его, а то еще вдруг окажется, что их возница понимает гэльский язык, и заинтересуется, кто эти два пассажира – один в грубой одежде наемника, второй – в темной сутане бенедиктинца с надвинутым на лицо капюшоном. Но Дэвид словно потерял голову от радости и любви к Мойре. Подстриженная под мальчишку, забавная, она оставалась все такой же очаровательной, милой, желанной… И он так истосковался по ней, что вместо того, чтобы сразу тронуться в путь, не отказал себе в удовольствии провести с ней ночь в Сент-Эндрюсе. Это была такая сладкая ночь! И как упоительно было вновь обнимать и ласкать ее, ощущать страстную отзывчивость ее тела и самому отдаваться ей в неге наслаждения. Она была столь пылкой, что Дэвид в какой-то миг даже заволновался, не повредят ли их любовные игры ребенку. Но когда он сказал ей об этом, Мойра лишь рассмеялась. – Мне кажется, что это дитя и сделало меня такой чувственной к ласкам. Каждое твое прикосновение приносит мне дикую радость, я как будто сама не своя. О, люби же меня, люби!.. По крайней мере, эти ласки помогли Мойре отойти от шока, который она испытала, когда Дэвид поведал ей о том, кто она и какого рода. Отец – шотландец с Пограничья и оттуда же мать англичанка. Мойра была потрясена. – Нора всегда говорила, что мне опасно возвращаться в края, откуда она родом! – испуганно твердила она. – Мать опасалась мести, она страшилась… И ты хочешь отвезти меня к ним? Дэвида даже озадачили ее почти детские страхи: Мойра всегда казалась ему разумной и сильной, однако ее мать постаралась так глубоко заложить в дочь свои страхи, что даже сейчас она испытывала ужас и не желала воссоединиться с родней. Дэвиду пришлось приложить немало усилий, чтобы пояснить женщине, как вхождение в знатную семью улучшит ее жизнь. Она возвысится, ей не нужно будет рассчитывать только на свою привлекательность – наоборот, она будет знать, что ее красота отныне защищена высоким положением. И он вновь и вновь рассказывал ей о Геронах, родне ее матери из замка Форд-Касл, о том, какой это уважаемый род в Пограничье. Что же касается старой мести за убийство Уолтера Керра, то будь сейчас иные времена, то ее появление могло б даже стать поводом для примирения двух враждующих родов, Геронов и Керров. Это были долгие разговоры. Но были еще и долгие упоительные ласки. А потом ранний отъезд. Они переправились через воды залива Ферт-оф-Форт и, когда совсем рассвело, спустились на пристань городка Лит[74] близ Эдинбурга. Здесь была обычная портовая суета, воздух пах морем и свежей рыбой, вокруг сновали парусники, грузчики сносили тюки с кораблей, над тесно стоявшими в стороне домиками поднимался дым из множества труб, который вскоре развеивался свежим морским ветром. Чтобы поскорее попасть в Эдинбург, Дэвид предпочел нанять двуколку – из тех, что стояли вдоль набережной Лита к услугам желающих проехать в саму столицу. И вот не прошло и часа по их прибытии, как крепкий бурый мул втащил двуколку на обвеваемый ветрами зеленый Килтон Хил. Они миновали несколько сторожевых вышек, грубые стены городской тюрьмы – и перед ними раскинулся Эдинбург. Мойра смотрела вперед широко раскрытыми глазами. – Дун Эдин![75] – выдохнула она восхищенно. В свете прорывавшихся сквозь облака солнечных лучей столица Шотландии казалась ей удивительной и прекрасной. Ряды домов, башни, колокольни, шпили великолепных церквей, а еще дальше, словно король на троне, на высокой скале возвышался над городом замок королей. И все это в обрамлении зеленых волнистых холмов, в мягком сиянии солнца. Мойра действительно была дикаркой с севера, но благодаря врожденному достоинству ей удалось сдержать бурное восхищение. Она сидела подле Дэвида и лишь поглядывала по сторонам, пока возница направлял двуколку вниз и пока они наконец не оказались на улицах города. Дэвид рассказал Мойре, что среди скопления городских построек Эдинбурга есть немало настоящих дворцов-замков: многие шотландские вельможи предпочитают иметь собственные особняки в столице, чтобы в любой момент оказаться при дворе, дабы скорее сделать карьеру. Мойра спросила: – Если ты столько знаешь об Эдинбурге, то, выходит, нередко бывал тут? – Бывал, – кивнул Дэвид, разглядывая многочисленные кровли и колокольни впереди. – Красивый город. Он не может не вызывать восхищения. – Но как же тогда… Она не договорила. Все же Дэвид был тут чужаком, засланным лазутчиком. Хотя, после того, что она узнала о свей родне, Мойра и сама уже не знала, кто она в этой стране. Дэвид догадался, о чем она подумала. – У меня есть друзья по обе стороны границы. Надо быть жителем Пограничья, чтобы понимать, что зачастую соседи с севера могут быть ближе тех, кто живет далеко на юге. Он говорил очень тихо, она почти не расслышала его слов. Сильные впечатления от всего увиденного кружили ей голову. Ей было волнительно, но и любопытно. Мойра ниже надвинула монашеский капюшон и украдкой поглядывала по сторонам. Это был совсем иной мир, совсем другая Шотландия. Молодая женщина обратила внимание на пасущихся на зеленых склонах овец: в северном Хайленде этих животных не разводили, считая, что их легко можно похитить, а добыча скота была одним из занятий горных катеранов. И все же овцы считались признаком достатка и мира. Тут же их вон сколько! И пасут их не воины-пастухи, а дети или совсем юные девушки. Отметила Мойра и то, что нигде не видно мужчин в килтах – жители низин все были сассенах, ходили в штанах, хотя их береты напоминали те, что носят горцы. Правда, если у горцев перо на берете означало лучших людей клана, то тут кто только не пристегивал перья к беретам: ратники в кольчугах, торговцы-лоточники, обычный ремесленник, толкавший тележку с поклажей, и писец, выкрикивающий, что готов написать письмо за пенс любому желающему или даже составить купчую. А еще она видела, что в отличие от горских женщин, свободно разгуливающих с непокрытой головой, местные уроженки в основном носили чепцы всевозможных фасонов или длинные головные платки. И только совсем юные девушки ходили простоволосыми, перевязав длинные волосы лентой или просто распустив их по плечам. Причем на многих были одежды ярких расцветок – в Хайленде такие носят лишь состоятельные жены клансменов, да и то во время праздника. Тут же даже продававшая фиалки цветочница щеголяла в алой юбке и ярко-желтом корсаже с зеленой шнуровкой. Но при этом обувь была не на всех, многие бродили по булыжной мостовой босиком, стараясь не вступить в конский или собачий помет. И, конечно, тут было множество вооруженных мужчин. Они ходили по тавернам, стояли группами, беседовали и порой не торопились посторониться, когда нанятый Дэвидом возница щелкал кнутом, давая понять, что требуется проезд. – Дальше я вас не повезу, – сказал он в какой-то момент. – Мне не нужны ссоры с этими вояками, какие нынче чувствуют себя здесь так уверенно, как будто уже завоевали Эдинбург. Дэвид расплатился, и они двинулись пешком к прекрасному, величественному храму у подножия высокой горы. – Эту гору называют Троном Артура, – сказал Дэвид. – По легенде некогда король бриттов велел установить там свой трон, чтобы обозревать Эдинбург. А сейчас у подножия Трона Артура находится известное Холирудское аббатство. Ого, я вижу с тех пор, как я был тут в последний раз, многое изменилось. И большой гостевой дом при Холирудском аббатстве теперь превратился в настоящий дворец! Действительно, возле изысканного готического собора при аббатстве нынче стояло мощное, но не лишенное гармонии строение, настоящий замок, представлявший собой высокую каменную твердыню, усиленную четырьмя круглыми башнями по углам. Перед замком раскинулся обширный мощеный двор, который сейчас был полон народа, и Дэвид поспешил свернуть в сторону и прошел через калитку ограды, окружавшей собор. Мойра лишь мельком взглянула на отмеченный Дэвидом королевский замок – куда больше ее восхитил собор – настоящее чудо готики. Не столь большое и внушительное, как в Сент-Эндрюсе, но выделяющееся той изысканной красотой, какой отличаются шотландские готические соборы. Мойра знала легенду о возникновении древнего аббатства Холируда. Несколько столетий назад здесь была густая чаща, в которой любил охотиться шотландский король Дэвид I. Однажды монарх так увлекся преследованием оленя, что не заметил, как попал в узкую ложбину, его конь сломал ногу и он оказался на земле. И тут раненный им ранее олень наскочил на короля, сбил с ног и едва не забодал. Когда Дэвид, защищаясь, схватил его за смертоносные рога, вдруг случилось чудо: оленьи рога волшебным образом превратились в крест, который и спас королю жизнь. И король, восхищенный чудом, тогда же пообещал Господу, что возведет на этом месте аббатство Святого Креста – Холируд[76]. С тех пор аббатство росло и хорошело. Сейчас, глядя на него, прибывшая с далекого севера Мойра не могла не восхищаться ажурными башнями собора, его стрельчатыми арками, восхитительной каменной резьбой на фасаде, прекрасными изваяниями святых по бокам от входа. Как красиво! И как славно, что люди создают подобную красоту во славу Господа и Его Пречистой Матери! Мойра была так увлечена созерцанием этой рукотворной красоты, что не протестовала, когда Дэвид оставил ее одну на каменной скамье во дворе перед собором, попросив немного подождать. В соборе шла служба, женщина слышала прекрасное пение литании, видела входивших и выходивших людей. Ей страстно хотелось тоже присоединиться к молящимся, но она должна была ожидать своего спутника, и все, на что решилась Мойра, так это прямо тут, во дворе перед порталом, опуститься на колени, погрузившись в молитву. Ей не было ни до кого дела, ей просто хотелось возблагодарить Господа за то, что, несмотря на все препоны, она здесь и, главное, с тем, кто обещал защищать и любить ее, кто нашел ее родню. Ох, как же тревожно было думать об этой новой родне! Когда из дверей собора стали выходить прихожане, появился и Дэвид вместе с каким-то толстым рыжим монахом в светлом облачении августинца. Монах довольно неприветливо взглянул на спутника Дэвида, лицо которого скрывал черный капюшон. – Ради всех святых, Дейв, кто это с тобой? – И тут же добавил: – Идите скорее за мной, пока на этого бенедиктинца не обратили внимание. Августинцы и бенедиктинцы были соперничающими монашескими орденами, и, хотя не было ничего странного, что бенедиктинец оказался во дворе Холируда, толстый монах явно нервничал. Он поспешил провести их по каким-то переходам, а затем они спустились по каменным ступеням в расположенную в полуподвальном помещении кухню аббатства. Дэвид негромко пояснил спутнице, что это его давний знакомый, монастырский келарь[77] брат Адам. Мойра лишь кивнула, осматриваясь. В большой темной кухне под низкими полукруглыми сводами трудились послушники и служки аббатства, причем многие тут же стали подходить к Адаму с вопросами, тот быстро что-то отвечал, а сам увлекал гостей к отдаленной двери. Здесь располагалась кладовая: повсюду стояли бочонки с рассолами, висели связки колбас и копченые грудинки, вдоль стен из полумрака выступали мешки со всякой снедью. Воздух был так пропитан запахами, что у Мойры заурчало в животе: не выпитой рано утром простокваши, она сегодня ничего не ела. А тут… Но брат Адам вскоре кликнул служку, и гостям принесли по миске горячей овсянки, щедро сдобренной маслом, да еще и с кусочками прожаренного бекона. Все было так вкусно! Мойра ела с аппетитом, а вот Дэвид больше разговаривал с монахом, чем поглощал пищу. В какой-то момент лицо келаря вытянулось, и она услышала, как он произнес: – Еще и женщина! Ах, Дэйви, мальчик мой, ты не можешь без приключений! Ладно, главное, что ты наконец здесь. А то я уже начал волноваться. Монах-келарь отошел к большой бочке и нацедил из нее в кувшин вина – аромат был такой, что у Мойры даже защекотало в носу. Брат Адам разлил вино по чашам, одну протянул Дэвиду, другую поднес ей. Когда Мойра принимала чашу, он заметил, что она левша, – это обычно не нравилось церковникам, считавшим, что левши более склонны идти на сделку с дьяволом. Однако женщина не обратила внимания на недовольный взгляд монаха и с удовольствием выпила вина. Оно было густым и сладким, темным, как кровь. Мойра с наслаждением облизнула ставшие сладкими губы. – Прекрасное бордосское, брат, – определила она. Гектор Рой порой покупал ей такое, желая побаловать. Круглолицый келарь впервые улыбнулся: – Надо же, а ведь малышка знает толк… Гм, этот брат понимает… Как же мне тебя называть? – Я буду откликаться на имя Марк, – лучисто улыбнулась ему Мойра. Если этот келарь был человеком ее Дэвида, она была не прочь завоевать его расположение. И монах не смог не поддаться ее очарованию. Усмехнувшись, он вновь плеснул ей вина. – Если ты так разбираешься в винах, брат Марк, то можешь еще посмаковать сей дивный напиток, пока мы с Дэвидом потолкуем в стороне. И никаких девичьих капризов, слышишь? Она лишь пожала плечами и отвернулась. Дэвид внимательно слушал все, что сообщал брат Адам. Этот толстый румяный келарь был верным человеком Перси. Некогда прибывший в Шотландию по его приказу, он устроился в Холирудском аббатстве сначала послушником, потом принял тут пострижение и в итоге дослужился до звания келаря. И никто не знал, что этот благодушный монах не кто иной, как шпион, через которого держат связь лазутчики англичан. Сейчас он сообщал прибывшему из далекого Нагорья Майсгрейву последние новости: граф Нортумберленд отбыл с королем на войну во Францию, назначенный вместо него Хранителем Границы лорд Томас Дакр наверняка делает все возможное, чтобы как-то охранять рубежи, но у него прискорбно мало людей, да и на его письма в Лондон не получено ответа. Конечно, Дакр в курсе, что под Эдинбургом собираются войска, однако Яков уверяет, что это ради грандиозного турнира. Причем город для видимости и впрямь украсили вымпелами и флагами, а южнее столицы, на большой равнине Боро-Мур, даже возвели ристалище. И там действительно иногда происходят схватки, но при этом постоянно проводятся учения, когда пехотинцев выстраивают в шилтроны[78], вооружив невероятно длинными пиками наподобие швейцарских[79]. Обучением их занимаются французские инструкторы, граф д`Асси и сеньор Ла Мот, известные мастера военного дела. Обо всем этом сообщается в посланиях в Лондон, но похоже там важнее, что королева Маргарита по наущению Якова Стюарта отправляет в Англию письма о большом эдинбургском турнире. Дэвид отставил недопитую чашу с вином: – Клянусь истинным Богом, я не ожидал, что Маргарита Тюдор забудет о своем происхождении и начнет поддерживать военные планы супруга. Хотя за годы, прожитые в Шотландии, ее взгляды могли и измениться. Будучи матерью наследника шотландского престола, она может отдавать предпочтение этой стране и не переживает из-за бед, какие может принести ее былой родине эта война. Мне горько сознавать это, учитывая, что я знал Маргариту Тюдор почти девочкой… – Вот и не стоит дурно думать о королеве Маргарите, – нервно потер руки брат Адам – со стороны казалось, что он мнет в своих пухлых ладонях кусочек теста. – Ее величество оскорблена тем, что ее супруг склонен идти на поводу у французов, предпочтя Францию родине своей жены. Она изначально отчаянно сопротивлялась его планам, но, видишь ли… Маргарита зависит от Якова, а он не очень-то доверяет ей. Похоже опасается, что после продиктованного им послания о турнире, его супруга может отослать и еще одно, опровергающее первое, король и велел перевезти ее из любимого Линлитгоу в Эдинбургский замок на горе. Причем королеве не позволяют покидать его, ее переписку просматривают, а за ее дамами установлена слежка. Сам Яков со своими приближенными предпочел расположиться в Холируде, в этом новом дворце, от которого в нашем аббатстве столько шума, прости Господи!.. При этом король часто навещает супругу, хотя я слышал, что после его ухода Маргарита нередко остается в слезах. Она ведь своенравная особа, а тут с ее волей никто не считается. Но знаешь, что я скажу, друг мой, именно она и может помочь нам. Брат Адам опять тер руки – нет, это явно походило на то, что он мнет тесто. Дэвид даже невольно улыбнулся, но келарь оставался серьезным. – Вот я смотрю на тебя и вспоминаю, как некогда ты был в милости у юной Маргариты Тюдор. Ты сопровождал ее в Шотландию в свадебной поездке. Тогда в каком-то замке случился пожар и ты спас ее. – В замке Далкит, – уточнил Дэвид. – Принцесса тогда объявила меня своим рыцарем покровителем. – Что очень не понравилось королю Якову. Обычная мужская ревность, как я понимаю. Но сам-то Яков только себя считает рыцарем покровителем своей дамы. Он вообще культивирует своей рыцарский образ, как какой-то непогрешимый Ланселот… что, скажем, не совсем соответствует этому образу сейчас, когда он взял у французов деньги на войну и готов напасть на незащищенное королевство. Но так думаю я. Яков же засыпает и просыпается с мыслью, что он истинный рыцарь, на которого взирает целый свет. Вот на этом нам и стоит сыграть. Дэвид отставил пустую тарелку, отказался от вина и просто смотрел на брата Адама. И тот стал пояснять: – Сделаем так: ты, не теряя времени, встретишься с ее величеством королевой Маргаритой. Тебя, как известного рыцаря с Пограничья, допустят к ней. По крайней мере, это можно сделать. У тебя даже есть для этого причина. Ведь твоя старшая дочь все еще в плену у Армстронгов? Вот ты и приедешь к ее величеству с просьбой посодействовать по этому вопросу. Для всех это будет выглядеть так, а на деле… Он стал говорить совсем тихо и быстро. Мойра порой поглядывала в их сторону. Она понимала, что ей не стоит вмешиваться, но тут в двери кладовой стали стучать, и келарю пришлось отвлечься. Он впускал каких-то слуг, выдавал им мешочки со специями, отсчитывал куски сахара, что-то записывал в расходную книгу. Внешне брат Адам оставался спокойным, и лишь то, как он после ухода слуг сразу кинулся к Майсгрейву, выдавало его тревогу. – Видишь, какое у меня тут движение, – сказал он достаточно громко, чтобы и Мойра услышала. – Мне опасно рисковать, и ты будешь в большей безопасности у Главного, – добавил он со значением выгнув брови. – Дэйв, ты сейчас же отправишься к нему и посоветуешься, и если он сочтет мое предложение приемлемым, то посодействует встретиться с ее величеством. Так что иди, а то уже звонят к вечерне[80], и мне надо поспешить в собор на службу. Вот только… Как быть с этой… гм… как быть с этим братом Марком? – Думаю, тебе придется на время приютить брата Марка, – сказал Дэвид. – Так будет разумнее всего. Ну подумаешь, останется на твоем попечении некий брат бенедиктинец… – Бенедиктинец! – почти с возмущением воскликнул брат Адам. – Тогда найди для него облачение послушника-цистерцианца – и никто на брата Марка не обратит особого внимания. Они еще какое-то время шептались, а потом Дэвид подошел к Мойре. Присев у ее колен, он взял ее руки в свои. – Прости, малышка, но сейчас я тебя на время покину. Ты же останешься на попечении брата Адама. Договорились? Монах стоял неподалеку и выглядел несколько растерянным. Стал говорить, что достанет ей новую сутану, она облачится в нее и сможет пойти в собор на службу. Ну а потом он устроит ее в странноприимном доме при аббатстве. Мойра пожала плечами. – Ладно, остаюсь при брате Адаме. Но надеюсь, он снова расщедрится и угостит меня великолепным монастырским бордо, – лукаво улыбнулась она келарю. Ее обычное умение очаровывать людей сработало и на этот раз. Брат Адам просиял: – Ну конечно, милая дама… Ах да, брат Марк. Конечно же, я угощу вас, если пообещаете быть покладистым и во всем слушаться меня. – О, да я само послушание, брат! Когда Дэвид уже у выхода оглянулся, то увидел, что монах и его возлюбленная премило беседуют и лица обоих исполнены веселья. Тот, кого келарь Адам назвал Главным – дородный, невысокий мужчина, – смотрел на Дэвида из-под светлой, ровно подрезанной над бровями челки, и его эмалево-голубые глаза казались холодными и непроницаемыми. – Ну вот и ты, – сказал он Майсгрейву. – Как понимаю, план Перси Нортумберленда рассорить кланы из-за похищенной женщины не оправдал себя. Увы! По сути это была неплохая идея. Но как говорится, человек только предполагает. А располагает Господь. И тут Всевышний распорядился иначе. Дэвид не спешил отвечать. В данный миг ему просто было приятно услышать в его речи родной нортумберлендский акцент. Конечно за годы, которые этот человек нес свою службу в Эдинбурге, ему следовало бы избавиться от подобного произношения, однако он так умел его изменять, когда надо… что все в Эдинбурге считали его фламандцем Каспаером Ван Рейном, торговцем тканями. Он был поставщиком двора, разбогател за прошедшие годы и имел солидный оштукатуренный дом в небольшом тупичке близ рынка Лонмаркет. Вообще-то, столь успешный купец мог бы поселиться и на главной улице Хай-стрит, но в доме Каспера ван Рейна порой оказывались люди, которые не должны были привлекать внимание. Как тот же Дэвид Майсгрейв, явившийся к нему этим вечером в облачении простого наемника. Гостя сразу проводили в роскошный кабинет купца, где тот внимательно выслушал отчет Дэвида о его поездке в Хайленд, но куда более серьезно отнесся к предложению, с каким Майсгрейв пришел от брата Адама. – Толстяк келарь знает, что говорит, – произнес Главный, оглаживая меховые отвороты рукавов богатого камзола. – Да, я действительно могу устроить встречу с королевой. Однако ты не можешь явиться к ее величеству в таком виде, – указал он на потертый кожаный дублет Дэвида и его поношенные штаны. – Это сразу вызовет подозрение. Так что выбери что-нибудь из моих сундуков себе по размеру. Пока Майсгрейв собирался, Каспер Ван Рейн поведал ему последние новости. – Адам уже сообщил тебе, где собираются отряды Якова? Изо дня в день все больше воинственных шотландцев собираются на пустоши Боро-Мур, но все пока ждут, когда прибудут отряды горцев из Хайленда. И замечу, что многие уже начали ворчать, дескать, если в ближайшие дни не будет дан сигнал к выступлению, то кое-кто отправится назад. Ведь сейчас время сбора урожая, у всех свои хозяйские дела, да и нанятые в Европе французские командиры не по нутру гордым шотландцам. Но дело даже не в горцах. Яков ожидает, когда из Франции доставят сотни аркебуз[81] с боеприпасами к ним. Должен сказать, что союзники Якова из-за Ла-Манша не поскупились на вооружение. Но их можно понять. В Европе Франция нынче окружена врагами, хотя пока открыто выступил против них только наш неугомонный Генрих. Дэвид, только что обмывшийся в лохани и просунувший голову в ворот широкой рубахи из тонкого полотна, спросил: – Неужели молодой Тюдор ввязался в войну, не дождавшись выступления союзников? И это в тот момент, когда с севера поступают столь тревожные вести! Губы Каспера презрительно скривились. Он не смел порочить своего короля, но, видимо, тоже не одобрял его стремление начать кампанию первым, при этом не считаясь со сведениями об угрозе его стране. – В любом случае Генрих увяз в этой войне. Известно, что его войска уже окружили город Теруан, предстоит долгая осада. Яков же выступит, как только сочтет, что время пришло. Кстати, напасть на англичан его просила в личном письме королева Франции Анна Бретонская[82]. И вот что меня волнует: как далеко вглубь сможет зайти шотландская армия, учитывая, что наш король отправлял все силы на континент? Наше Пограничье уж точно будет завоевано, а там и Йоркшир падет, прежде чем Генрих опомнится и начнет переброску армии обратно через Пролив. И самое печальное, что в Лондоне никто не посмеет собирать новую армию без позволения короля. – Говорят, королева Катерина – умная и решительная государыня, – заметил Дэвид, вспоминая величественную, спокойную женщину, супругу Генриха VIII, которую ему довелось видеть в Виндзоре. Каспер Ван Рейн сказал: – Да, Катерина Арагонская – достойная женщина, но прежде всего она верная жена. И хотя венценосный супруг оставил ее регентшей на время своего отсутствия, она не решится начинать какие-то действия без его соизволения. Следовательно, нам нужно, чтобы Генрих отдал приказ супруге. О, если бы Яков сам послал ему вызов! Но пока что он уперся, особенно после того, как некоторые лорды стали вдруг уговаривать его вообще отказаться от войны с Англией. Дэвид, уже сунувший ногу в один модный башмак с широким носом, даже выронил второй, услышав последнюю фразу. – Святые угодники! Неужели нашлись такие, кто высказался против войны? Торговец впервые улыбнулся. – Представьте себе, сэр Дэвид. Правда, таких немного, учитывая, насколько сейчас распалены умы шотландцев. И все же некоторые вельможи осмелились заявить, что мирные отношения, сложившиеся между двумя королевствами в Британии, важнее переменчивого военного счастья. Среди них – Арчибальд Дуглас Кошачий Колокольчик[83]. – Но это же один из самых влиятельных вельмож Шотландии, – заправляя рубаху в штаны, заметил Дэвид. – Неужели его слово стало так мало значить в Шотландии? Каспер подал Дэвиду подбитый серебристой атласной подкладкой бархатный гаун[84]. – Дугласу уже за шестьдесят, он стар, а вот сыновья его молоды, и они яро рвутся в бой. К их молодым голосам прислушиваются охотнее, чем к мудрым предостережениям старого графа. И хотя кое-кто все-таки решился поддержать Кошачьего Колокольчика, таких немного, и Яков Шотландский беспечно отмахивается от них. Хорошо еще, что Дугласа не объявили врагом государства. Дэвид, шнуруя манжеты на рукавах, задумчиво произнес: – Ну, если самого Дугласа не стали слушать, то что может сделать королева-иностранка? Которая к тому же еще и сестра монарха, против которого готовится война. Кто ее послушает? Каспер легким движением оправил фалды распашного гуана на своем госте. – Яков как раз и может послушать. Если супруга тактично напомнит ему, что он прежде всего рыцарь. Рыцарству свойственно благородство. И оно никак не вяжется с внезапным нападением на неподготовленного противника. Каковой ныне и является оставшаяся без армии Англия. Торговец отступил от Дэвида, осмотрел и остался доволен. Теперь перед ним стоял не наемник, которого он увидел в сгустившихся сумерках, а настоящий вельможа. Модное одеяние из темного бархата казалось черным, и его зеленоватый отлив был почти незаметен в свете свечей, что, однако, не умаляло роскошной фактуры ткани, а пропущенные в прорези рукавов камзола мелкие буфы из тонкого светлого сукна и атласная подкладка гуана несколько скрадывали мрачный тон наряда. – Вас ужасно подстригли, сэр, – заметил торговец, протянув Дэвиду широкий берет из черного бархата, украшенный сбоку брошью в виде камеи, и посоветовал: – Постарайтесь как можно реже обнажать голову. «Если это возможно при коронованной особе», – усмехнулся про себя Майсгрейв. Каспер ненадолго выходил, но вскоре вернулся. – Вас отведет к королеве ее придворная дама, леди Лейн. С минуты на минуту она должна прийти за заказанными ранее галунами и вуалями для королевы, так что, думаю, ей не составит труда проводить вас в замок. Однако, когда он вывел Дэвида к леди Лейн, сухопарой, унылого вида женщине в высоком чепце, та, узнав, что от нее требуется, даже замахала руками. Конечно, она помнит Дэвида Майсгрейва, красивого рыцаря, сопровождавшего ее госпожу в Шотландию, а так же спасшего ее в замке Далкит. И в любое другое время с удовольствием сообщила бы о нем своей госпоже. Но нынче, когда ее величество в такой изоляции… – Вы считаете, что это невозможно? – несколько сухо спросил Каспер Ван Рейн, незаметно вкладывая в руку придворной дамы мешочек с монетами. Та замялась, и тут к ней подступился сам Дэвид. Он был настолько обаятелен и любезен, что пожилая дама невольно посветлела лицом, ну а история о том, что Дэвиду всего-то и надо, чтобы Маргарита посодействовала скорейшей свадьбе его дочери, похищенной Армстронгами, показалась ей вполне невинной, чтобы англичанин из Пограничья был принят. Да и самой королеве было бы желательно отвлечься от мрачных мыслей, а то она, бедняжка, все время пребывает в печали. В ее-то положении, добавила леди Лейн уже по пути, сообщив своему спутнику, что супруга Якова снова беременна. Широкая Хай-стрит плавно поднималась к Эдинбургскому замку, зубчатые стены которого словно вырастали из базальтовой скалы, на которой он был воздвигнут. Городские дома близко подступали к твердыне, но надо было еще миновать мощеный плац перед замком, где всегда находилось около пары дюжин вооруженных охранников. Однако их не взволновало появление леди Лейн со спутником – даму королевы тут все знали, поэтому стражи без особого интереса наблюдали, как она проходит под арочной решеткой в сопровождении нарядно одетого придворного, нагруженного пакетами. Леди Лейн сказала Майсгрейву, что ее величество уже наверняка закончила молитву и, как обычно в это время, находится в изысканном Большом зале. – И это весьма кстати, – пояснила дама спутнику. – В зале почти нет стражей, а соглядатаи если и имеются, то само пространство зала достаточно велико, чтобы вы могли переговорить с королевой вдали от любопытных, но при этом оставаться у всех на виду, дабы не вызвать пересудов. Большой зал Эдинбургского замка действительно был обширным и по-королевски роскошным. Затянутые алым сукном стены, покрытые блестящим лаком деревянные панели, полы из уложенных в шахматном порядке черных и белых плит – вся эта роскошь производила впечатление. Обычно здесь проводили королевские пиры и заседания парламента, ныне же у большого камина в одиночестве сидела королева Шотландии Маргарита Тюдор. Пока леди Лейн докладывала ее величеству о посетителе, Дэвид ожидал, стоя неподалеку от входа и чувствуя на себе взгляды расположившихся на отдалении от Маргариты придворных. Дамы вышивали при свечах, паж наигрывал на лютне, несколько находившихся в услужении молодых дворян просто о чем-то негромко переговаривались. Все они с интересом смотрели на прошествовавшего мимо них рослого рыцаря, который остановился перед королевой и, скинув берет, низко поклонился. Было заметно, что Маргарита протянула ему руку и что-то негромко сказала, – в дальний конец зала их голоса почти не долетали. – Не ожидала увидеть вас в Эдинбурге, сэр Дэвид, – произнесла королева, указывая гостю на небольшой табурет неподалеку от себя. – Вы храбрец, если прибыли сюда в столь смутное время. Так какое же у вас ко мне дело? – Исключительно мое страстное желание нанести вам визит и выразить свое почтение, Ваше Величество! – прижал руку к сердцу посетитель. Рядом в камине горел огонь – не столько для тепла, сколько для уюта, – и в воздухе ощущался сладковатый аромат дров яблоневого дерева. Этого освещения, а также света двух напольных шандалов хватало, чтобы королева и ее гость могли рассмотреть друг друга. Маргарита решила, что как и ранее, Майсгрейв очень интересный мужчина. Причем почти не изменился с тех пор, как сопровождал ее в кортеже в Шотландию, – такой же статный и плечистый, так же грациозно двигавшийся, с таким же дерзким взглядом чуть раскосых зеленых глаз. Маргарита помнила, как еще девочкой не могла уснуть, думая о нем. Сэр Дэвид Майсгрейв! Она была рада его визиту. К тому же он так на нее смотрит!.. Дэвид действительно смотрел на ее величество с восхищением. Он говорил полагающиеся любезности и старался, чтобы Маргарита поняла, что ею любуются. Шотландская королева была весьма высокого о себе мнения, и внимание мужчин всегда доставляло ей удовольствие. Она была довольно рослой, как все Тюдоры, имела царственную осанку и прелестное личико с большими золотисто-карими глазами под тонкими, надменно изогнутыми бровями. Несколько полная – на ней все же сказались несколько беременностей, – Маргарита выглядела свежей и привлекательной, причем полнота ей даже шла: ее белые округлые плечи были гладкими и холеными, щеки цвели румянцем, а руки с длинными пальцами казались изваянными из мрамора. Одета королева была в роскошный рыже-коричневый бархат под цвет ее глаз, богато расшитый золотыми узорами, а откинутые за локоть широкие рукава платья были столь густо расшиты жемчугом, что при движении слышалось легкое постукивание жемчуга по резным подлокотникам кресла. На голове Маргариты был французский убор, называемый арселе, напоминающий невысокий венчик; по моде он был сдвинут на самый затылок, что позволяло видеть спереди золотисто-каштановые волосы ее величества, расчесанные на гладкий прямой пробор. – Вы так смотрите на меня, сэр Дэвид, – произнесла через время Маргарита. На ее пухлых губах заиграла улыбка, а на щеках появились прелестные ямочки. – Я бы сочла это дерзостью, если бы не знала, какой вы благородный и достойный рыцарь. – О, простите, досточтимая королева, – склонился перед ней Майсгрейв. – Я действительно дерзок, но, признаться, я просто онемел от восхищения. Я имел счастье лицезреть вас, когда вы были еще подростком – неуемным, очаровательным, смешливым. Теперь же вы превратились в прекрасную цветущую даму, перед которой я не в силах скрыть своего восторга. Маргарита благосклонно приняла признание: – Мила мне лесть. Тем более от рыцаря, которого я не забывала все эти годы. Сколько же мы не виделись, давайте вспомним. Лет десять? Должна сказать, что и вы не растратили за эти годы вашей мужественной красоты. Однако отчего вы так долго не появлялись при нашем дворе? – Разве королева не догадывается? Мне кажется, я не был в особой милости у вашего венценосного супруга. После того, как имел дерзость вынести вас на руках из опочивальни в горящем замке Далкит. Помните ли вы то происшествие? А вот я не забывал его все эти годы. Маргарита заулыбалась лукаво и чуть кокетливо. Этот разговор пришелся ей по душе. Но она не была наивной, а потому сказала: – Все это уже в прошлом. А нынче вы здесь. Не самое лучшее время для визита, учитывая происходящее. Ах, если бы вы знали, сэр, как мне горько, что мой супруг предпочитает дружбу с французами родственным связям с семьей своей жены!.. Но тут я ничего не могу поделать. Вам надо это понимать, если вы прибыли по этому поводу. – Она искоса посмотрела на посетителя, давая понять, что этой темы лучше не касаться. Теперь Дэвид мог сослаться на дело с браком своей дочери с сыном главы Армстронгов, но он решил не говорить об этом. Его дела с Армстронгами были улажены, и Дэвид опасался, что если затронуть эту тему при шотландском дворе, то это может задеть самих Армстронгов и негативно сказаться на судьбе Анны Майсгрейв. Он лишь сказал, что прибыл по делам в Эдинбург, а заодно надеялся передать весточку от родни некоему Уильяму Герону, который был выдан Шотландии еще Генрихом Седьмым, но до сих пор томится здесь в темнице. – Я припоминаю, – приложила пальчик к губам Маргарита. – Этот Уильям Герон убил смотрителя Границы Роберта Керра. – Не он, миледи, а его сводный брат бастард. Но для мира между нашими странами ваш батюшка отдал его в качестве заложника, пока не будет пойман настоящий убийца. Маргарита помрачнела. – Да, мой царственный родитель делал все, чтобы между нашими державами царил мир. И мой брак с королем Яковом Стюартом был заключен для того, чтобы наши страны жили в согласии. Брак Чертополоха и Розы – так называли тогда этот союз – должен был стать прологом к долгому и мирному сосуществованию в Британии двух наших королевств. И все в это верили. Теперь же я… Я даже слова не могу сказать мужу. Он запер меня в этом замке на Кастел-Рок[85], чтобы следить за мной. О, я тут почти в заточении! В ее речах звучала обида, но говорила королева тихо – видимо, уже привыкла, что ее могут подслушать, – и время от времени поглядывала в дальний конец зала, где находились ее придворные. Но даже если некоторые из них и смотрели в ее сторону, то разобрать слова на таком расстоянии вряд ли смогли бы. Дэвид так же негромко сказал: – Если вы оказали мне честь своим доверием, Ваше Величество, то и я буду откровенен. Я уговорил леди Лейн провести меня к вам, ибо надеялся удостовериться, что у вас все хорошо. О, эти ужасные слухи, что вас держат в заточении, слишком тяжелы для сердца преданного вам англичанина. И, видит Бог, я не понимаю, почему король так обращается со своей прекрасной супругой, матерью наследника шотландского трона! – Вы не должны осуждать моего супруга! – надменно вскинула голову Маргарита. Но подбородок ее задрожал, словно она готова была расплакаться. – Видит Бог, это не Яков суров со мной, а его французы, к которым он прислушивается. – Теперь в ее голосе зазвучали злые шипящие нотки: – Это они принудили короля ввязаться в войну, они настояли, чтобы он не слушал меня и поселил отдельно. Сам он все время находится в Холируде, там весело, там собирается прекрасное общество… И, опять же, там всем заправляют эти лягушатники из-за моря. Ах, мой Яков такой доверчивый!.. Он истинный рыцарь и не понимает, что люди могут быть такими подлыми. К тому же французская королева… – Она задержала дыхание, словно собираясь с духом. Майсгрейв смотрел на Маргариту, лицо его выражало такое участие и сострадание, что она решилась продолжить: – Вы не представляете, как хитро французы используют рыцарскую натуру моего Якова!.. Сама королева Анна Бретонская, молодая и красивая, прислала ему послание. О, мне сообщили, что в нем было! Королева Анна писала, что много думает о храбром и прекрасном короле Шотландии, который в ее глазах является воплощением истинного рыцаря. Она слышала, какие турниры он устраивает в Эдинбурге, как храбро выезжает на ристалище, часто даже инкогнито, чтобы никто не проведал, кто перед ними. И при этом Яков неизменно выходит победителем. Поэтому королева Анна желает стать дамой его сердца и в знак куртуазной связи передает ему свой локон… Ну а к нему подвески несметной ценности и перстень с большим рубином! Хитрый намек, и я указывала на это его величеству. Однако он не послушал меня и с готовностью согласился стать рыцарем прекрасной королевы Франции! Какие-то романтические бредни, надо сказать, и я бы посмеялась над ними, если бы Анна не написала еще одно послание, в котором просила своего верного паладина Якова Стюарта стать ее защитником, ибо войска английского короля высадились во Франции. Она отчаянно просит рыцаря помочь даме, попавшей в беду! Вы слышали? А когда я высказалась против, он посчитал это обычной женской ревностью. Он уверен, что я должна понимать, где куртуазные игры, а где супружеская верность. Но в итоге эта дама нынче имеет на Якова больше влияния, чем его законная супруга! О, как это все несправедливо! Разве я была ему плохой женой и королевой? Я оживила его двор, я рожаю ему детей[86], я просила его и плакала… А он… он… Он считается только с мольбами королевы Анны! При этом твердит, что по-прежнему любит меня нежной супружеской любовью, однако, подобно рыцарям прошлых веков, готов стать на защиту прекрасной заморской дамы. И уверен, что в его силах принести большую радость и Анне Бретонской и себе, разгромив англичан, извечных врагов Шотландии! Дэвид, слушая словоизлияния Маргариты, с трудом скрывал удивление. Оказывается, эта одиноко проводящая вечера в Эдинбургском замке королева не столько обижена на супруга за предстоящую войну с ее родиной, сколько гневается на его любезности с другой женщиной. Ему даже стало смешно. Он отвел взгляд от бурно дышавшей Маргариты, пышная грудь которой то всплывала, то опадала за жестким корсажем, а расшитые жемчугом рукава постукивали от движения, когда она заламывала руки. – Миледи, досточтимая королева, все сказанное вами и умно… и неверно, позвольте сказать. Он даже осмелился взять ее руку в свои, и она не стала ее отнимать. – Во-первых, вы не должны считать, что Анна Бретонская может очаровать вашего мужа. Ибо она не молода и прекрасна, как вас уверяют, а дама в почтенном возрасте, к тому же весьма хитрая особа. Сколько ей? Да уже под сорок. Не очень подходящий возраст, чтобы заводить романтические игры с заморским рыцарем. К тому же… Посудите сами, как ваш супруг может называться рыцарем, сражающимся за королеву Анну, если даже открыто не вызвал ее врага на бой? Маргарита смотрела на Майсгрейва изумленно и растерянно, а он убедительно продолжал: – Ваш супруг слывет образцом рыцарства не только в Шотландии, но и во всех домах, чтящих рыцарский кодекс чести. И при этом он не объявил о своем решении напасть, а собирается действовать тайно, как какие-то катераны-горцы. О, я не сомневаюсь, что так на него влияют коварные французы, к которым он прислушивается. Однако… Рыцарственно ли так поступать? Маргарита ахнула, всплеснув руками. Ее длинный рукав зацепился за завиток подлокотника, и одна из жемчужин оторвалась и упала на ковер. Но королева даже не заметила этого. – Как вы правы, сэр Дэвид! Мой Яков… и такое коварное нападение! Это несовместимо с рыцарской честью! И я непременно укажу ему на это. Он обязан сообщить о своих намерениях моему брату, пусть ему даже придется отправить гонца во Францию! Дэвиду захотелось расцеловать ее: Маргарита с легкостью приняла то, что он и намеревался внушить ей. Им надо, чтобы Генрих Тюдор поверил в нападение шотландцев – и вот же Маргарита уже сейчас готова была тут же написать Якову о его не рыцарском поведении и потребовать сообщить о начале военных действий! Однако писать ей не пришлось. Они еще разговаривали, когда извне стали доноситься какие-то звуки – гудение трубы, топот бегущих ног, громкие голоса. Дэвид сразу обратил на это внимание, Маргарита же сказала, что это просто сменяется стража, прежде чем закроют ворота и опустят решетки… Но через миг и она всполошилась: – О Пречистая Дева! Неужели это мой супруг? Он давно не приезжал ко мне в столь позднее время. И подозрительно взглянула на Дэвида: – Не ваше ли присутствие заставило его явиться ко мне с поздним визитом? – Я слишком мелкая сошка, миледи, чтобы его величество тревожился ради какого-то посетителя, пусть и из Пограничного края. Но все равно, если он меня тут застанет… – О, я бы не желала иметь из-за этого неприятности! Боже правый! Что подумает Яков, если застанет вас тут? Некогда он так ревновал меня к вам, когда я вспоминала, как вы сопровождали меня в Шотландию!.. – Тогда мне лучше удалиться, миледи, – произнес Дэвид, вставая и отвешивая поклон. Но Маргарита схватила его за руку. Она смотрела на высокие застекленные окна, за которыми во мраке ночи мелькал свет факелов и слышались приближающиеся голоса. – Поздно! Вы сейчас столкнетесь с Яковом или его людьми на выходе. О, моя милая Лейн, – обратилась королева к почтенной даме, – ради всего святого, спрячьте сэра Дэвида куда-нибудь!.. Дэвид сам шагнул к расположенной сбоку от камина небольшой двери, но обе дамы замахали руками, удерживая его, – не хватало еще, чтобы посетителя обнаружили во внутренних апартаментах. Тогда леди Лейн попросту взяла его за руку, подвела к группе собравшихся в другом конце зала придворных и усадила на мягкий табурет-пуф среди них. При этом спешно задула несколько свечей, чтобы в этом конце зала царил полумрак, не позволявший рассмотреть лица собравшихся, а потом даже выхватила у пажа лютню и заставила Дэвида ее взять. – Наигрывайте что-нибудь!.. Если бы он умел!.. И вообще, сидя на низком пуфе с лютней в окружении всполошившихся фрейлин, рыцарь понимал, что выглядит нелепо с этим музыкальным инструментом. Но тут стукнула входная дверь, и король Яков буквально вбежал в Большой зал. – О, моя дорогая!.. – кинулся он к супруге. – Да пребудет с нами небо! Ибо ты не представляешь, что сейчас произошло со мной в храме Холируда! Яков даже не взглянул в сторону придворных, поднявшихся и отвешивающих поклоны при его появлении, и Дэвид невольно перевел дыхание. Теперь надо бы попытаться незаметно выйти… Но за королем следовали несколько вельмож, которые остановились прямо у прохода, загородив Майсгрейву путь к отступлению. Одного из них, с короткими седыми волосами и такой же седой широкой бородой, Дэвид узнал: Дуглас Кошачий Колокольчик. Дуглас тоже мог узнать Дэвида – они виделись и ранее, даже беседовали, причем старый граф уважительно отозвался об отце Дэвида Филиппе Майсгрейве. В любом случае Дэвид не желал быть узнанным и остался сидеть на проклятом низком пуфе, прижимая к себе лютню и склонившись к ней, словно только она его и интересовала. Но на деле ему было любопытно другое – как пройдет встреча Якова с Маргаритой. Сможет ли королева убедить венценосного супруга отправить послание с официальным объявлением войны ее брату во Францию? Ибо если он это сделает, то вынужден будет задержать выступление в ожидании ответного письма, а это даст англичанам время подготовиться к обороне. Однако пока король и королева говорили отнюдь не о войне. Яков схватил руки Маргариты и что-то говорил ей, бурно дыша и всхлипывая. В конец зала их голоса долетали неясным гулом, и тут леди Лейн осмелилась спросить у седого Дугласа, чем так встревожен его величество. – Какое-то наваждение, клянусь преисподней! – глухим рыком отозвался сэр Арчибальд. – Хотя и весьма выгодное для нас наваждение. Я даже буду надеяться, что Яков внемлет тому, что произошло ради блага его самого и Шотландии. И он поведал странную историю. После вечерней мессы государь захотел задержаться в храме и помолиться в одиночестве. Король оставался в часовне своего любимого святого Ниниана, когда почувствовал, что в храме он не один. При свете одинокой лампады у изваяния святого он различил силуэт в светлом балахоне и капюшоне наподобие монашеского. Хотя позже сам Дуглас и люди из окружения короля клялись, что в соборе никого не могло быть, ибо они стояли у входа и мимо них никто не мог пройти. – Причем король уверяет, что рассмотрел под капюшоном прекрасное ангельское лицо со светлыми кудрями. И вот этот призрак вдруг сказал… что, мол, Яков совершает не богоугодное дело, развязав эту войну… Тут Дуглас замолчал и повернулся к камину, где Яков, повысив голос, почти кричал королеве: – Поверь, он сказал, чтобы я не поступал так, как намерен поступить! Сказал, что мое выступление обернется злом как для меня, так и для всякого, кто пойдет со мной! И если я не послушаю его совета, то буду повергнут и обречен на вечный позор! Дэвид невольно повернулся в сторону короля, впрочем, как и все присутствовавшие. Яков стоял перед супругой, и в свете огня было видно, как сильно он нервничает. Рослый, атлетически сложенный, с длинными рыжеватыми волосами, он вдруг присел у ног супруги, словно ребенок, пришедший искать защиты у той, кому доверял. Дэвид услышал, как Маргарита стала говорить, что, дескать, это видение было неспроста, что, наверное, сам ангел небесный явился Якову, дабы отговорить его от грозящих бед. Да и зачем ему воевать? Разве они плохо жили без войны? Однако эти увещевания внезапно разозлили Якова. – А может, это был подосланный вами человек, Маргарита? – он неожиданно вскинулся. – Я знаю, насколько вы против того, чтобы я следовал своему договору с Францией! Королева поняла, что поспешила, так охотно поддержав то, что предрекло видение. Но почему Яков считает, что это ее проделки? Она ведь все время тут, в замке на скале Кастел-Рок, и как бы она могла… К тому же кто из ее людей мог сыграть роль такого видения? Возможно, Якову стоит подумать об этом и все-таки признать, что перед ним был посланец небес? Король говорит, что ангел был очень красив? По-ангельски красив? Они понизили голоса, но тут стоявший неподалеку от Дэвида Дуглас обратился к одному вельможе из свиты короля: – Лорд Лайон, вы уверены, что ваши люди усердно обыскали помещение храма, когда услышали крики его величества? – Государь уверял, что силуэт отступил в тень и словно растаял, – ответил тот. – Он какое-то время был не в силах говорить от потрясения, так что, если это был злоумышленник, он уже успел скрыться. Но когда его величество стал кричать… Мы все прибежали на его голос, и мои люди обшарили там каждый закоулок, каждую нишу. Однако собор был пуст. – Тогда будем надеяться, что это все же был посланец Божий. Как и будем уповать на то, что его величество прислушается к гласу небес. Но его собеседник, похоже, так не считал. – Вздор все это! Вспомните, еще недавно на рыночной площади в Эдинбурге глухой ночью тоже слышали слова, которые неизвестно кто выкрикнул: дескать, и король, и его спутники, пожелавшие отправиться на войну, по прошествии сорока дней предстанут перед Плутоновым судом. Странные эти голоса небес, если ссылаются на языческого Плутона! Это было сказано раздраженно и довольно громко, так что король все расслышал. И, похоже, слова эти подействовали на него отрезвляюще. Он даже засмеялся. – Клянусь сладчайшим Нинианом, Маргарет, все это не что иное, как чьи-то злые проделки. Ваши… или нашего благородного друга графа Арчибальда. Что скажете, милорд Дуглас? Это кто-то из ваших сторонников? Дуглас не успел ответить, ибо королева, не сдержавшись, закричала: – Если кто-то и вытворяет каверзные дела, то только ваши друзья французы! Она поднялась, выпрямилась во весь рост и, почти наступая на Якова, произнесла: – Вы готовы поверить во все, супруг мой, кроме того, что вам и впрямь могло быть упреждающее видение. А я так опасаюсь… Мне так тревожно. Сами небеса взывают к вам, но вы ко всему глухи, кроме того, что говорят ваши лягушатники. Они же… Они советуют вам поступить бесчестно! Вы даже не объявили во всеуслышание о своем намерении, не послали вызов на бой, как поступил бы любой, считающий себя благородным рыцарем! Это было бы… хотя бы по-божески! Королева была сильно возбуждена, она почти рыдала. И теперь Яков стал ее успокаивать, подсел, обнял. Возможно, ему и впрямь было видение, но ведь он уже столько сделал, чтобы начать кампанию, он подготовился. Никогда еще Шотландия не собирала столь сильного войска для похода на англичан. Теперь он будет выглядеть жалким, если вдруг велит всем расходиться. Да и деньги от короля Людовика уже приняты и розданы. Кем он будет в глазах европейских монархов, если, получив плату и помощь, откажется выполнять условия договора? – А как вы будете выглядеть, если нападете, как разбойник-горец, а не европейский властитель? – стояла на своем Маргарита. Яков отвечал негромко, и в дальнем конце зала можно было расслышать только отдельные его фразы: да, он добрый христианин и внемлет ее совету… Да, да, он согласен, что это не по-рыцарски… В конце концов Яков сказал, что обязательно поставит в известность Генриха Тюдора, лишь бы его королева не плакала так горько. В ее положении это может плохо сказаться на ребенке. Маргарита тут же уцепилась за эту фразу. – Милорд, вспомните, что вы даже в шутку не произносите ни слова лжи. Я вас так уважаю за это! Поэтому, если вы приняли решение, не откладывайте его. Вы можете прямо сейчас написать послание английскому королю – и тогда я буду вновь видеть в вас того достойного рыцаря, с коим имею счастье быть обвенчанной. Похоже, ей удалось повлиять на супруга. Яков сказал: – Я всегда буду рад доставить вам удовольствие, моя прекрасная Маргарита. Эй, кто-нибудь, принесите письменные принадлежности и вызовите писца! Среди придворных произошло движение, и леди Лейн воспользовалась этим, чтобы сделать им знак удалиться, – это было кстати, поскольку король будет занят, да и время уже позднее. При этом она бросила выразительный взгляд на Дэвида. Он выходил вместе со всеми, опустив голову и стараясь скрыть лицо в тени широкого, надетого набекрень берета. Но с другой стороны, где его берет по моде был украшен брошью, лицо оставалось открытым, и Дэвид ощутил, как старый Дуглас скользнул по нему взглядом. При тусклом свете отдаленно стоявшего шандала он мог и не узнать Майсгрейва. Но тут как назло Дэвид зацепил злополучной лютней выступ деревянной панели, струны громко и жалобно зазвенели, и уже отвернувшийся было шотландский граф остановился. – А ну постойте-ка, сэр! – внезапно произнес Кошачий Колокольчик. Дэвид сделал вид, что не понимает, к кому обращены слова Дугласа, и продолжил двигаться к выходу в группе приближенных королевы, однако, услышав окрик графа, они все замерли. Дэвиду тоже пришлось остановиться и медленно повернуться. Дуглас шагнул прямо к нему: – Я знаю вас, но не могу припомнить. Кто вы, сэр? Дэвид смотрел на него и быстро соображал, что можно сказать. И тут побледневшая леди Лейн вынуждена была признаться: – Это Дэвид Майсгрейв, милорд. Он испрашивал аудиенции у ее величества. Похоже, почтенная дама была сильно взволнована, и ее голос прозвучал громче обычного. Эту фразу услышал Яков. Он стал приближаться. – Майсгрейв? Не ослышался ли я? Англичанин в покоях шотландской королевы? Ого, Маргарита, вы, оказывается, принимаете тайком от меня своего любимчика! Но Дэвид уже сам выступил вперед и опустился на колено перед Яковом Шотландским. – Государь… Ваше Величество, позвольте сказать… Краем глаза он увидел, как отшатнулась, схватившись за ожерелье у горла, Маргарита Тюдор. Вспомнил, как она говорила о нелепой ревности Якова к нему. Любимчик – вот как, оказывается, называл его Яков. Но в любом случае было ясно, что появление английского подданного в покоях шотландской королевы, да еще в преддверии войны, может принести ей нешуточные неприятности. А уж ему-то… И Дэвид, стараясь придать твердость своему голосу, сказал: – Государь, я вынужден признаться, что хотел воспользоваться давнишним знакомством с ее величеством и попросить походатайствовать о встрече с вами. Но она сказала, что у вас слишком много дел и вы очень заняты, чтобы принять меня. Яков внимательно смотрел на Майсгрейва. Пламя свечей в шандале осветило скуластое лицо короля – черты не особо правильные, но не лишенные привлекательности. Надменно выдвинутый подбородок, несколько презрительное выражение лица, которое придавали ему собравшиеся в уголках тонких губ морщины. – Вы, Дэвид Майсгрейв, подданный английского короля, хотели предстать передо мной? Это даже забавно, клянусь святым Нинианом! Но вот я здесь и готов выслушать, что вы мне скажете. И учтите, я могу как поверить вам, так и… Для вас же лучше, чтобы я поверил! – Ваше Величество, я хотел просить вас принять меня к себе на службу. Губы Якова чуть дрогнули – то ли в надменной гримасе, то ли в усмешке. – Несколько неожиданно, должен сказать. С чего это вы решили изменить присяге своему королю и служить мне? Вы сами слышите, что сказали? Или считаете меня столь наивным, чтобы я поверил в подобную ложь? Дэвид проглотил ком в горле. Ему надо было извернуться и что-то придумать, если он не хочет оказаться в пыточной камере. – Это не ложь, милорд. Я долго размышлял, прежде чем решиться на подобный шаг. Вы отметили, что я подданный английского короля. Однако осмелюсь напомнить, что мой отец сэр Филипп Майсгрейв был верным слугой Йоркской династии, а с приходом Тюдоров… Скажем так, Майсгрейвы нынче не в чести. Меня даже лишили баронского титула, каким некогда наделил моего отца король Эдуард IV, да пребудет с ним милость небес. Так что мне не на что надеяться на службе у короля Генриха. Рядом зашуршали складки платья, и Дэвид увидел, как к Якову приблизилась Маргарита. Она хотела что-то сказать, и он опасался, что это будет не в его пользу, настолько разгневанным было лицо королевы. Но Яков поднял руку, давая понять, чтобы супруга не вмешивалась. – Право, это даже забавно. Но то, в чем ущемили вас Тюдоры, сторицей возместил граф Перси. Вы женаты на сестре правителя Севера! – Да, я женат на сестре Нортумберленда. На сводной сестре, замечу. К тому же, увы, моя супруга калека, а граф уж очень строго следит, чтобы я… соблюдал свой супружеский долг перед леди Грейс. Моя жена очень ревнивая женщина, она постоянно жалуется на меня брату. И обычно он берет ее сторону. Порой это становится невыносимо. Не монах же я, в конце концов! Последняя фраза Майсгрейва заставила Якова рассмеяться. Но потом он вновь стал серьезен. – Что бы вы ни говорили сейчас, меня это не убедило. – Тогда я поясню, какие размышления привели меня к тому, чтобы выбрать нового сюзерена. Дэвид облизнул пересохшие губы, бросив быстрый взгляд на королеву. О, если бы она поняла! Но Маргарита стояла отвернувшись и нервно теребила жемчужины на широких рукавах. Что ж, у него есть хотя бы надежда, что она не будет вмешиваться. – Я житель Пограничья, государь, а этот край слишком далек от земель, где Тюдоры уверены в своей власти. И все же король приказал повиноваться даже графу Нортумберленду, забрав его с войсками на войну где-то во Франции. Теперь наши приграничные земли беззащитны. И это в то время, когда все знают, что грядет большая война и скоро на нас нападут. Если же мы будем побеждены, что станется с моими землями и моей семьей? Поэтому я, поразмыслив, решил: если Тюдору плевать на нас, то я ничем не обязан монарху, которому нет дела до своих подданных. Не лучше ли предложить свой меч и своих людей тому, кто будет лучшим государем? Конечно, взамен обещанию, что мои земли не пострадают. И Майсгрейв даже улыбнулся, прежде чем продолжил: – Пограничье – спорная земля, которая никогда не находилась под строгим контролем Тюдоров. Многие наши лорды имеют связи с шотландцами, заключают общие браки… пусть они и не приветствуются правителями обоих королевств, но они существуют. Моя старшая дочь обручена с сыном главы Армстронгов, это почетный союз, и, если я стану вашим подданным, это только укрепит наши родственные связи. Я уже молчу, что поспешил к вам, предвидя, что скоро все земли Нортумберленда, а там и весь Йоркшир могут стать шотландскими. Границу нельзя считать незыблемой, и даже сам Эдинбург, нынешняя столица шотландского королевства, некогда была отвоевана шотландцами у англичан.[87] Поэтому я решил упредить события и прибыть к вам, как рыцарь к сюзерену, которому намерен предложить свою службу. И я лишь первый, кто решился на подобный шаг. А там и Флетчеры, и Героны, и многие другие северные семейства поймут, что лучше служить тому, кто пощадит их и будет заботиться о них как о своих подданных. Это выгоднее, чем воевать за английского короля, оставившего нас перед вражеской армией на произвол судьбы ради дружбы с иноземными Габсбургами. Пока Дэвид говорил, лицо Якова сначала оставалось непроницаемым, потом стало задумчивым и, наконец, на нем даже появилась улыбка. – А ведь и впрямь может случиться, что англичане пожелают смириться с властью Шотландии, вместо того чтобы погибнуть от копий наших молодцов. Как думаете, Дуглас и вы, лорд Лайон? А ты как считаешь, Маргарита? Ты готова стать королевой вчерашних подданных твоего хвастливого братца? Если королева сейчас выразит сомнение или, того хуже, возмущение предательством англичанина… У Дэвида похолодело сердце. Но то ли Маргарита что-то стала понимать, то ли была слишком обижена и возмущена, но она сказала, что слишком устала и просит у супруга позволить ей удалиться. Яков поцеловал королеве руку, и она вышла из зала. Но лорда Лайона король попросил задержаться – им еще надо обсудить послание к Генриху с объявлением войны. Как и полагается по рыцарскому кодексу чести, добавил он. Дэвид молчал, ожидая решения своей судьбы. Все еще коленопреклоненный, он не поднимал голову, хотя и заметил, как мимо проплыл подол рыжего бархата королевы, потом прошелестели юбки ее фрейлин, вышли и пажи. Дэвид подумал, что его план с объявлением войны возымел силу, а значит, хоть какую-то отсрочку выступления войск Якова он выиграл для подготовки Англии к войне. Теперь он ждал, что решит Яков относительно его самого. Король приблизился вплотную к Майсгрейву: – Я готов принять вас, сэр Дэвид Майсгрейв. Сейчас не время и не место давать вассальную присягу новому сюзерену, но вы клянетесь, что прибудете ко мне, когда я введу войска в Пограничье? И он протянул ему руку для поцелуя. Дэвид поцеловал сверкающие перстни на пальцах короля. – Обещаю, что, когда вы войдете в Англию, я предстану перед вами со своими людьми. «Но не обещаю, что не с оружием в руках», – додумал он мысль про себя, стараясь хоть как-то оправдаться в собственных глазах. И все же на душе у него было скверно. Когда он выходил, до него донеслись слова Якова, который говорит лорду Лайону, что сейчас они составят послание, уведомляющее о начале военных действий, и у Дэвида появилось ощущение, что он измазался в дерьме. А тут еще его нагнал старый Дуглас. – Ваши рассуждения не лишены смысла, сэр изменник. Но я знал вашего отца. И клянусь истиной верой, он никогда бы так не поступил! При этом старый граф смерил его полным презрения взглядом. Дэвид смог беспрепятственно выйти из ворот замка, его не удерживали. Но облегчения это не принесло. Откуда-то из глубины сердца поднималась глухая печаль – недруг его отца выказал презрение сыну уважаемого им врага. «Много он понимает, этот Кошачий Колокольчик! – как-то по-мальчишески злился Дэвид. – При всем его влиянии Дуглас не смог сделать то, что смог я, – отсрочить наступление и дать моей стране время на подготовку к войне». И все же настроение было подавленным. В который раз Дэвид подумал, что занялся ремеслом, на какое никогда не согласился бы его отец, – стал шпионом. «Клянусь Всевышним, это мое последнее задание, – думал он, широким шагом преодолевая спуск от Эдинбургского замка. – Я даже готов оставаться рядом с Грейс и терпеть постоянные ссоры, но никогда больше не буду лгать и изворачиваться». Но тут пришла мысль – а как же Мойра? Отказаться от нее он не сможет. И это вряд ли порадует Грейс. Выходит, что вражда между ним и супругой будет продолжаться. Но все равно мысль о Мойре внесла в душу некое облегчение. Эта женщина полюбила его, зная, кто он, не предала его, пошла за ним. Она поддерживала его и хранила его тайну. Она была настоящей подругой и верной возлюбленной. И она носит его дитя. Значит, первое, что он сделает завтра, это заберет Мойру из Холирудского аббатства и тронется с нею в путь. Однако с Мойрой он встретился уже этой ночью. Дэвид был удивлен, застав ее в доме у Главного, в небольшом полутемном покое. Причем Каспер Ван Рейн и келарь Адам сидели напротив молодой женщины с видом строгих судей. Мойра же выглядела смущенной, ее коротко стриженная головка поникла, она теребила рукава своей светлой сутаны августинца, личико было заплаканным. Но едва Дэвид вошел, склонившись под низкой притолокой, она так и кинулась нему. – Я сделала это ради тебя, Дэйв! Я ведь тоже не хочу этой войны!.. Он не сразу понял, что случилось, а когда узнал… Оказывается, Мойра с разрешения брата Адама присутствовала на вечерней мессе, когда там молился и король Яков со своими приближенными. Но служба оказалась продолжительной, длинные литании и вторивший им бубнящий хор молящихся действовали на нее убаюкивающе, особенно учитывая, что накануне она выпила достаточно бордосского вина. В итоге переодетая клириком молодая женщина отделилась от группы монахов, нашла себе место в нише за одной из внутренних молелен и стала там подремывать, ожидая окончания мессы. И заснула. Очнулась она, когда в соборе было пусто. Не совсем, как оказалось. В одной из часовен горел свет – там кто-то молился. И она с удивлением увидела коленопреклоненного короля Якова, которого ранее хорошо рассмотрела во время мессы. Он был совсем один. И тогда она… Дэвид обомлел. Он стал догадываться. Видение Якова, силуэт в светлой одежде, прекрасное ангельское лицо… – Ты пригрозила ему поражением, если он выступит? – удивленно произнес он. – Но во имя самого неба! Ты понимала, чем бы тебе это грозило, если бы он схватил тебя? Мойра впервые улыбнулась. О, она видела страх на лице венценосца, видела, как он напуган. Ну а потом она скрылась. Забралась по лепнине алтарной перегородки на хоры, что оказалось не труднее, чем лазить по скалам за яйцами чаек, а потом вышла через угловой выход во внутреннюю часть монастыря. И была уже вне стен храма, когда там поднялся переполох. Сейчас келарь Адам, побагровевший от гнева, едва сдерживал себя. – Ты только представь, что я пережил, Дэвид, когда эта сорвиголова примчалась ко мне на склад и поведала, что сделала! Я едва успел ее вывести, когда там все подняли вверх днем, всех монахов разбудили, даже отца настоятеля. Дэвид вспомнил перепуганное лицо короля, когда тот явился к супруге, и представил, как его Мойра, женщина в положении, лазит по лепнине в соборе… Он расхохотался. И его смех как в зеркале отразился на лицах присутствующих. Сначала засмеялся редко улыбавшийся торговец Каспер, потом и сама Мойра, только брат Адам еще какое-то время дулся, но потом и он заразился их смехом. Все так же посмеиваясь, они выслушали рассказ Дэвида о том, какое впечатление произвело появление посланца небес на Якова, который в страхе от происшедшего примчался к своей королеве. Дэвиду, опечаленному после встречи со Стюартом и своей клятвы пойти под вражеские знамена, это вспышка веселья принесла некоторое облегчение. Но как подумал, что ожидало Мойру, не успей она скрыться… – Это было чертовски опасно, малышка. Ты ведь неглупая женщина, но тут… Словно какой-то полудикий горец. – Ты же сам часто давал понять, сколько бед принесет эта война для тех же горцев. Вот я и подумала – а вдруг? Вдруг король задумается? – Если бы вы попались, вас пытали бы так, как умеют только палачи короля, – уже без смеха произнес Каспер Ван Рейн. – Вы рисковали погубить не только себя, но и все наше дело. Какое безрассудство, заступись и помилуй Владычица Небесная! Да кто она такая, Майсгрейв? Мойра впервые услышала подлинное имя своего возлюбленного и взглянула на него с интересом. Это было имя не простого смертного, но что-то подобное она и предполагала. Дэвид произнес: – Перед вами леди Мойра Герон. Я буду называть ее так, ибо она незаконнорожденная дочь Элеоноры Герон и ее соблазнителя Уильяма Керра. Вы должны помнить ту историю, всколыхнувшую некогда все Пограничье. Элеонора убила своего мужа Уолтера, а сама скрылась. Героны считали, что она тоже была убита, и это привело к ужесточению вражды между двумя пограничными родами. И вот я нахожу дочь Уолтера и Элеоноры в Хайленде. Посудите сами, мог ли я оставить ее? Теперь я обязан доставить ее Геронам, если уж Керры сейчас в стане наших врагов. Оба слушателя воззрились на эту коротко остриженную женщину в одежде августинца. Мойра невольно опустила взор и смутилась. В их глазах она прежде всего безрассудная глупышка, осмелившаяся на опасную выходку с королем Шотландии, а Дэвид представляет ее как знатную даму. И тут торговец произнес: – Да, она действительно похожа на светловолосых Геронов. А брат Адам добавил: – А еще она левша, как многие в роду Керров. Слыхивал я, что у них едва ли не каждый третий управляется исключительно левой рукой. Мойре вдруг стало очень интересно узнать о своих родственниках. Но торговец перевел разговор на другое: – Кем бы она ни была, вам надо как можно скорее уезжать. Надеюсь, уже завтра я смогу договориться о месте для вас на одном из кораблей, отплывающих на юг. Но оказалось, что отправиться морем для Дэвида с переодетой Мойрой сейчас более чем сложно. В порту Лита готовились к отбытию королевские суда, какие по условиям договора должны были идти на континент для помощи французам. Не было ни малейшей возможности попасть на одно из них, а те, что выходили в море сами по себе, столь тщательно осматривались, что Каспер Ван Рейн посоветовал Дэвиду не рисковать и не привлекать к себе внимания, а выбрать другой путь – двигаться к английской границе по Большому тракту. Мнимый фламандец раздобыл для путников подорожную и снабдил всем необходимым. Теперь Дэвид снова ехал в своей одежде наемника на крепком гнедом мерине, а Мойра в прежнем образе монаха-цистерцианца трусила на маленьком вислоухом ослике. В их подорожной значилось, что брата Марка сопровождает в обитель Келсо некий воин, обязующийся доставить монаха в это большое аббатство близ английских рубежей. Со всеми этими хлопотами Дэвид и Мойра выехали из Эдинбурга только после полудня. Их путь по Большому тракту проходил мимо местности под названием Боро-Мур, где исстари на общинных землях возвышалась каменная глыба, которую в народе называли Заячья скала. И путники еще издали увидели водруженный на ней штандарт короля Якова, вокруг которого раскинулся большой военный лагерь. У Дэвида похолодело на сердце, когда он увидел, сколько воинов, рыцарей, стрелков, пехотинцев и копейщиков там собралось. На зеленом травяном покрове среди кустарников, словно выпавший снег, белели многочисленные палатки предводителей воинства; виднелось и множество телег, в которых даже на расстоянии можно было различить огромные жерла пушек, – то были длинноствольные кулеврины, изготовленные в замке Стерлинг для войны с англичанами. А еще там были стойки, на которых подобно густому лесу стояли рядами высокие пики. Это были длинные швейцарские пики, способные остановить даже рыцарскую конницу. Прошедшей ночью Каспер Ван Рейн подробно рассказал Майсгрейву, сколько людей в войске шотландского короля, отметив при этом, что продолжают прибывать все новые отряды. И надежды мнимого фламандца зиждились лишь на том, что многие уже истомились в ожидании и подумывают уйти восвояси. Но уйдут ли? – Помоги нам, Боже! – прошептал Дэвид, пораженный представшей перед его взором картиной многолюдного лагеря. А еще он подумал, что среди этих воинов, собирающихся напасть на его родину, есть немало тех, кого он может знать, с кем дружен. Те же МакЛейны, среди которых он считал себя своим, те же МакКензи – он видел их штандарт с изображением оленя с ветвистыми рогами. Но именно этот знак МакКензи заставил его собраться и поспешить. Не хватало еще, чтобы они с Мойрой повстречались с кем-либо из этого клана. Особенно учитывая, что не поддерживающие особой дисциплины горцы оставляли лагерь и свободно разгуливали по округе. Поэтому Дэвид ускорил ход своего мерина, увлекая ослика Мойры в поводу, и не останавливался, пока гудящий шумный лагерь воинства не скрылся из виду. – Как ты, малышка? – обратился он к Мойре, когда они отъехали достаточно далеко. Лицо женщины почти полностью прятал низко опущенные капюшон. Но когда она подняла голову, стало видно, насколько она бледна. Дэвид заволновался, однако она сказала, что с ней все в порядке, и спросила об ином: – Ты считаешь, что мое предсказание королю Якову не сыграет никакой роли? О, тогда я словно играла в некую игру, а сейчас вижу – это не игра. Это беда. Дэвид вздохнул: – Война всегда бедствие для людей. Но в том-то и странность созданий Божьих, что они так легко поддаются соблазну лукавого и с готовностью отправляются убивать друг друга. При этом с убеждением, что убьют они, а не их. Ха, что-то я заговорил, как священник. Которых нынче никто не слушает. Так обычно и бывает – заповеди Божьи забываются, когда звучит глас трубы. И Мойра тихо произнесла на латыни: – Inter arma leges silent.[88] Спустя время, когда они уже были далеко, а Мойра все еще ехала с угнетенным видом, Дэвид попытался отвлечь ее от горестных мыслей: – Скажи, ты так мрачна, оттого что страшишься встречи с родней? Вопрос заставил Мойру вздрогнуть. – Ну, мне надо еще убедиться, что они моя родня, – несколько высокомерно ответила она. Дэвид отвернулся, скрыв улыбку. Вот что всегда отличало эту красотку с полудиких северных островов, так это ее аристократическое высокомерие. И еще в ней чувствовалась порода. Но Мойра заметила его улыбку и истолковала по-своему: – Это не смешно, Дэйв, ибо я и в самом деле волнуюсь. Однако, знаешь ли, некогда я страстно желала так устроиться в жизни, чтобы меня мало что тревожило, чтобы жилось удобно и спокойно. Но после встречи с тобой, после того, что мы вместе пережили, я поняла и другое: когда жизнь бросает вызов – надо его принимать! И она, ударив пятками в бока своего ослика, затрусила по склону вперед, навстречу новой судьбе.