Глава 27

Настя...

Я смотрела на него, и внутри всё переворачивалось от острой, физической брезгливости. Тот Матвей, которого я, как мне казалось, полюбила — уверенный, остроумный, яркий — рассыпался на куски прямо здесь, на моем пороге. Он пытался что-то сказать, шевелил губами, но оттуда вылетало лишь нечленораздельное мычание.

Я перевела взгляд на Лику. Она стояла рядом с видом стороннего наблюдателя, и эта её извечная полуулыбка бесила меня не меньше, чем состояние Матвея.

— Лика, сделай одолжение, — мой голос прозвучал как удар хлыста. — Скажи своему любовнику из песочницы, чтобы он проваливал отсюда. Прямо сейчас. Я терпеть не могу пьяных. А пьяных лжецов, которые даже на «покаяние» приходят с группой поддержки, — вдвойне.

Она лишь усмехнулась, ничуть не задетая моим тоном. Прислонилась к косяку с видом человека, который смотрит скучную пьесу.

— Ой, Насть, да я-то что? Я честно пыталась отговорить этого «Казанова» от визита в таком состоянии. Говорила: «Матвей, ты сейчас напоминаешь не героя-любовника, а жертву дегустации», но он же упрямый, как ослина. Видишь, как прет?

— На-а-асть... — Матвей вдруг качнулся ко мне, обдав волной коньячного пара. У него хватило наглости попытаться взять меня за руку, но я отшатнулась, как от прокаженного.

— Как у тебя вообще совести хватило? — прошипела я, чувствуя, как слезы обиды закипают в глазах. — Прийти сюда пьяным в хлам, да еще и с ней?! Ты что, без неё даже извиниться не можешь? Тебе зрители нужны для твоего цирка?

Матвей вдруг резко вскинул голову. Его глаза, красные и мутные, на мгновение сверкнули настоящей, неприкрытой злостью.

— П-посмотрите на неё... Святая Настасья! Ты... ты вообще понимаешь, что это ТЫ во всём виновата?! Если бы ты... ты не появилась в моей жизни со своей правильностью... я бы никогда не пошел на этот чертов спор! Я жил... Так как... Как... Хотел! А из-з-за тебя я вляпался в эт-т-то дерьмо по самые уши!

— Котовский, ты сейчас реально, получишь по морде от неё, за то что, обвиняешь Настю во всех своих грехах,— Лика схватила его за локоть, оттаскивая от двери. — Идём отсюда, не нарывайся на ещё больше негатива с её стороны, она не хочет тебя видеть.

Я замерла, ошеломленная такой наглостью. Он обвинял МЕНЯ в своей тупости?

— Чего ты сказал?! — я почти закричала, чувствуя, как слезы обиды обжигают глаза. — Моя вина?! Матвей, до твоего появления моя жизнь была идеальной. Она была в тысячу раз лучше, понятнее и чище без тебя! Ты пришел и превратил всё в балаган, в цирк, где я стала главной дурой на твоей арене! Верни мне моё время, когда я тебя не знала, и проваливай к херам!

Лика, стоявшая в стороне, вдруг коротко и сухо усмехнулась, глядя на наш эмоциональный взрыв.

— Насть... П-прос-сти... — Матвей вдруг сменил гнев на милость, его лицо исказилось от какой-то мучительной нежности. Он качнулся ко мне. — Я ж л-люблю... Тебя... Послу-у-ушай... я... я же се-ерьезно... Выходи... выходи за ме-еня... Стань моей... ж-женой...

Слова выходили у него какими-то ломаными, грязными. Предложение руки и сердца вперемешку с перегаром, окончательно вывели меня из себя.

— Ты сам себя слышишь?! — я почти выкрикнула это ему в лицо, чувствуя, как к горлу подступает комок ярости. — Ты лжец, Матвей! До мозга костей! Ты сейчас стоишь здесь, не в силах связать двух слов, и предлагаешь мне замуж? Тебя самого от себя не воротит? Ты уже сам не знаешь, чего хочешь — то ли каяться, то ли дальше играть!

— Я... я зн-наю... — он попытался сделать шаг вперед, видимо, собираясь меня обнять или рухнуть к ногам, но координация окончательно его предала.

Бетонное притяжение внезапно стало для него непреодолимой силой. Его повело в сторону, ноги подогнулись, и он начал медленно, как подкошенное дерево, заваливаться на пол.

— Оп-па! Центр тяжести покинул чат! — Лика молниеносно нырнула под его руку, подхватывая эту тушу. — Насть, ну серьезно, помоги, а то я его тут на лестнице уроню, и он все ступеньки пересчитает. — Лика посмотрела на меня уже без сарказма, с явной мольбой. — Он, конечно, жених завидный, но весит сейчас как мамонт в депрессии!

Я тяжело вздохнула. Моё влюбленное сердце в это «чудо», предательски сжалось — несмотря на всю ненависть, видеть его таким было больно. Глупые, невыжженные чувства всё еще жили где-то глубоко. Я подхватила его с другой стороны, и мы затащили это мычащее тело в квартиру.

Матвея «развезло» окончательно. Лика, умудряясь удерживать его, другой рукой ловко перехватила бутылку коньяка, которую он чуть не выронил.

— Фух, коньяк спасла! Бутылка цела — это добрый знак, — хохотнула она, когда мы оказались в зале. Она кивнула на диван. — Давай его туда, на мягкое. Пусть впадает в анабиоз.

Мы дотащили его до дивана и буквально сбросили на мягкую поверхность. Но Матвей, почувствовав опору, вдруг начал упрямо сползать вниз, на ковер.

— М-мое место... на полу... — пробормотал он. — Я... я на полу... я не достоин дивана... Настя... я здесь... честнее... Мне тут... Самое место...

Он окончательно рухнул на ковер, свернувшись калачиком. Я молча пошла к шкафу, достала подушку и, опустившись на колени рядом, приподняла его тяжелую, горячую голову и положила её на подушку.

Лика стояла у дивана, не сводя с меня глаз. Она покрутила в руках бутылку, посмотрела на Матвея, а потом на меня.

— Нам есть о чем поговорить, Насть, — тихо, без прежнего стеба, сказала она.

— Я не пью, — отрезала я, поднимаясь на ноги. — И нам с тобой разговаривать не о чем. Уходи. Ты сделала свою работу — доставила его по адресу. На этом всё.

— Ой, не строй из себя святую, — Лика с сарказмом фыркнула и, абсолютно игнорируя мои слова, по-хозяйски пошла на кухню.Я слышала, как она открыла шкафчик, достала две кружки и с характерным звуком разлила остатки коньяка. Когда я вошла на кухню, то замерла в дверях. Лика уже уселась на стул, расставив на столе две обычные керамические кружки, и с невозмутимым видом кивнула на стул:

— Сядь, Настя. Пожалуйста.

Я села, продолжая недовольно и настороженно сверлить её взглядом.Лика сделала глоток, поморщилась и посмотрела на меня в упор.

— Знаешь, Насть, ты можешь презирать меня сколько угодно, — начала она, крутя кружку в пальцах. — Можешь считать меня его подстилкой, сообщницей, кем хочешь. — она снова сделала глоток коньяка. — Но этот придурок, который сейчас пускает слюни на твоем ковре, он от тебя без ума...

— Я ему сочувствую, — прыснула ей в почти злобно в ответ, не дав ей договорить. — но этот придурок заврался!

— Слушай, Насть, ты на него из-за меня злишься... Я наверное тоже злилась, если бы узнала такое о своём парне. Да, мы переспали на выпускном. Было дело, и мы решили об этом забыть. Но, черт возьми, это было еще ДО твоего появления! Задолго до. Теперь я для него — просто старый друг. Эмоциональный, который сначала говорит, а потом думает. Да, я ляпнула тогда лишнего, да, я люблю его подразнить и по бесить, но между нами сейчас ничего нет. И не было, когда он встретил тебя.

Я молчала, переваривая её слова. Моё сердце вело себя как предатель. Оно предательски сжималось и разливалось теплом каждый раз, когда из комнаты доносилось тяжелое сопение Матвея.Лика, заметив мой отсутствующий взгляд, легонько стукнула своей кружкой о мою.

— Знаешь, Насть, — она криво усмехнулась, — я знаю этого балбеса с тех пор, как мы в песочнице куличики из грязи строили. И я тебе клянусь: я никогда не видела его в таком... хм... живописном состоянии. И я сейчас не про перегар.

— Ты про то, что он обвинил меня в своей тупости? — горько спросила я.

— Нет, я про то, что он из-за девчонки впервые в жизни превратился в алкаша. Сколько его помню, Матвей всегда был как скала — самовлюбленная, лощеная скала. Он ни одну из своих бывших не любил, они для него были как аксессуары к часам. А тут... Насть, он же в тебя влюблен, как сурикат в палящее солнце — стоит на задних лапках, щурится и ждет, когда его либо согреют, либо испепелят.

Я невольно фыркнула, представив Матвея в роли суриката.

— Если бы у меня был хоть один шанс на такую настоящую любовь, — Лика вдруг стала серьезной, и в её голосе проскользнула непривычная грусть, — я бы вцепилась в него зубами. Счастье — штука редкая, Насть. Особенно когда оно такое... искреннее, хоть и нелепое.

— Но это всё так сложно... — я покачала гововой. — Наши родители живут вместе, этот «братско-сестринский» статус... Ещё его спор...

— Ой, да брось! — Лика махнула рукой, чуть не расплескав коньяк. — Ваши предки не женаты, штампов нет, общей крови — ноль. По сути, между вами столько же родства, сколько между мной и королевой Британии. Вы смело можете быть вместе, рожать детей и троллить своих родителей до конца дней. Никаких юридических или биологических преград, только тараканы в твоей голове. А спор... Да, Котовский уже на него забил, раз пьяный валяется на твоём коврике и просит прощения стоя на коленях.

Она сделала паузу и кивнула в сторону зала.

— Хотя, признаю, сейчас он выглядит не как герой твоего романа, а как пожеванный енот с помойки, который пытается или пытался украсть арбуз.

Я представила эту картину: Матвей-енот и торжествующий арбуз. В груди что-то лопнуло — напряжение, которое я держала в себе последние часы, вдруг вырвалось наружу коротким, истерическим смешком.

— Пожеванный енот? — переспросила я, чувствуя, как на глазах наворачиваются слезы, но уже от смеха.

— Именно! — Лика подхватила мой смех. — Такой, знаешь, очень гордый, влюблённый, но абсолютно дезориентированный енот.

Лика допила остатки коньяка одним резким глотком, поморщилась и с характерным стуком поставила кружку на стол. Она поднялась, поправила свою кожаную куртку и бросила взгляд на часы. Три часа ночи. Самое время для финальных аккордов и похмельных откровений.

— Ну всё, Настасья, сеанс бесплатной психотерапии и экзорцизма окончен, — она усмехнулась, и в этой усмешке уже не было прежнего яда, скорее какая-то усталая солидарность. — Я поехала. Моё такси уже, наверное, трижды прокляло этот адрес.

Лика остановилась у двери, уже взявшись за ручку, и обернулась.

— Я знаю, ты сейчас хочешь его придушить. И имеешь на это полное право. Но... завтра, когда этот пожеванный жизнью енот протрезвеет и его голова перестанет напоминать гудящий колокол, просто дай ему шанс. — тихо сказала она. — Один нормальный шанс всё объяснить. Без воплей, без бутылок и без моих дурацких комментариев.

Я промолчала, опустив глаза. Моё сердце, этот неисправимый романтик-самоубийца, уже согласно закивало, хотя разум всё еще пытался строить баррикады.

— Он действительно тебя любит, — добавила Лика, уже открывая дверь. — Так по-идиотски, как умеет только он. А любовь... она же как редкий покемон: если упустишь, второго такого не встретишь. Всё, я исчезаю. Удачи тебе с этим стихийным бедствием. Ой, чуть не забыла, — она полезла в карман и достала из него ключи от машины Матвей. — ключи от его тачки, будь она проклята.

Дверь тихо щелкнула, закрываясь. Я осталась в тишине, нарушаемой только мерным тиканьем часов и тяжелым дыханием Матвея на полу.

Я подошла к дивану и присела на корточки рядом с ним и накрыла его одеялом.

Моя рука сама потянулась к его волосам. Я едва коснулась его прядей, и он что-то неразборчиво промычал во сне, чуть повернув голову к моей ладони. В груди снова потеплело.

«Енот, свалился на мою голову», — подумала я и впервые за эти бесконечные три дня улыбнулась по-настоящему.