Глава 5

Настя...

Через час меня уже вызвали в кабинет ректора. Я шла по коридору, стараясь не сбавлять шаг — будто спешила не на расправу, а на обычную пару. Пальцы всё ещё подрагивали от адреналина, но я спрятала руки в карманы и расправила плечи. В голове крутилась мантра:

«Не дай им увидеть страх. Не дай им увидеть слабость».

Дверь кабинета была приоткрыта. Из‑за неё доносились возбуждённые голоса — баритон отца Дениса, высокий тембр матери Элины, всхлипы самой Элины. Я остановилась на мгновение, сделала глубокий вдох и постучала.

— Войдите! — раздался властный голос ректора.

Я вошла, не опуская головы.

За массивным столом сидел ректор — профессор Соловьев, человек с лицом из папье-маше и глазами, в которых застыла вечная усталость от капризов элиты. Но кажется не он был здесь главным. В кожаных креслах, как на тронах, расположились родители Дениса. Его мать, в костюме от Chanel цвета «испуганной нимфы», прижимала к глазам кружевной платок, хотя её тушь была в идеальном порядке. Отец, господин Верещагин, барабанил пальцами по подлокотнику. На его запястье поблескивали Patek Philippe.

Сам Денис стоял у окна с картинно наложенным на шею мягким фиксатором, хотя я знала, что не приложила и десяти процентов силы, чтобы нанести реальную травму. Увидев меня, он втянул голову в плечи, но в его взгляде вспыхнуло торжество.

— Вот она! — взвизгнула жена Верещагина, едва я переступила порог. — Эта... эта дикарка! Посмотрите на её лицо, Соловьев! В ней же нет ничего человеческого! Она чуть не лишила меня сына!

Рядом с ними сидели Элина и её родители — пара, выглядевшая так, словно сошла с обложки глянцевого журнала.

— Товарищ Соловьев, вы видите её руки? — добавила мать Элины. — У неё костяшки разбиты! Она — социально опасный элемент! Она ударила мою дочь!

— Присаживайтесь, Макаркина, — тихо сказал ректор, указывая на жесткий стул в центре комнаты.

— Я постою, — отрезала я. — Так быстрее.

— Вы посмотрите на эту дерзость! — Верещагин-старший поднялся, застегивая пуговицу пиджака. — Послушай меня, девочка. Мой сын, по твоей милости, будет госпитализирован с травмой шейного отдела. У нас есть заключения врачей, свидетельства пяти студентов и запись камер... на которых отлично виден твой «прием».

— Вот именно, у нас тоже есть заключение о побоях, — стал поддакивать отец Элины. — Она набросилась на нашу дочь в туалете! Ударила по лицу, заломила руку, угрожала изуродовать! Две другие девушки это слышали собственными ушами.

— Это ложь, — выплюнула я с такой злостью, что меня затрясло. Мой яростный взгляд прошёлся по окружающим. — Я применила приём самообороны после того, как ваш драгоценный сынок оскорбил мою мать и предложил мне стать его прислугой. А ваша «прелестная» дочурка мне сама угрожала!

— Самооборона?! — мать Дениса вскочила с места. — Вы видели, в каком состоянии мой мальчик? Он едва дышит!

— Он дышит вполне нормально! По крайней мере, ещё не через аппарат ИВЛ, — я кивнула в сторону Дениса. Этот шакал молчал, избегая моего взгляда. Его лицо всё ещё было бледным.

— Не дерзи! — рявкнул отец Дениса, резко делая небольшой шаг в мою сторону и ударил ладонью по столу. — товарищ Соловьев, я не намерен это слушать. Либо эта девица исключается сегодня до заката, либо мой фонд прекращает финансирование нового корпуса. Выбирайте. Или мои финансы.... или это.

— У этой, есть имя! — не удержалась на его речь. — Настя, а для вас Анастасия Сергеевна.

От моего тона все замерли. Ректор болезненно поморщился. Он посмотрел на меня, и в его глазах я прочитала приговор.

— Настя, — мягко начал он. — Твое поведение было... недопустимым. Я вынужден подписать приказ о…

— Секунду, — дверь за моей спиной открылась без стона. Резко. Наотмашь.

В кабинет вошел Борис Котовский, а следом побледневшая мама.

— Борис? — Верещагин-старший заметно напрягся. — Ты что здесь делаешь? Это дело касается моей семьи и этой…

— Это дело касается и моей семьи, Аркадий, — голос Бориса был ровным, как свежеуложенный асфальт. — Потому что Анастасия живет в моем доме. И судя по изъятой записи у службы безопасности, твой сын, — Борис Игоревич перевёл взгляд на родителей Волковой. — и ваша дочь, нарушили как минимум три пункта устава университета об этике.

Борис молча протянул ректору планшет.

— Там полный звук, — проговорил отец Матвея, и его взгляд на мгновение встретился с моим. — Оказывается, современные системы наблюдения пишут аудио очень четко. Денис там очень много интересного и не красивого наговорил... про Жанну Васильевну в том числе. — Котовский-старший посмотрел на мою маму. — Про «горизонтальное прислуживание» и про расплату натурой.

Лицо Дениса под фиксатором начало приобретать землистый оттенок.

— Ваш Настя — маньяк, Борис! — вскрикнула мать Дениса с ледяной физиономией.

— Моя дочь защищалась от грязных оскорблений, — наконец-то возразила мама.

— Аркадий, — Борис подошел к отцу Дениса и положил руку ему на плечо. Давление этой руки, судя по тому, как Верещагин присел обратно в кресло, было эквивалентно паре тонн на квадратный метр. — Давайте мы сейчас все успокоимся. — взгляд снова мелькнул в сторону Волковых. — к вам это тоже относится. Ваши дети заберут свое заявление. А Настя... получит выговор за превышение самообороны. Мы все извинимся друг перед другом, за это небольшое недопонимание. Или мы можем довести дело до суда. С аудиозаписью. Тебе напомнить, что твоя компания сейчас проходит аудит? Лишний скандал о «золотом мальчике-нацисте» тебе сейчас очень некстати.

— Хорошо, — выдавил Верещагин‑старший, поднимаясь и поправляя пиджак с хладнокровной улыбкой. — Думаю, скандалы нам ни к чему. Тем более кто из нас не был молодым? Кровь горячая, в голове чёрт знает что происходит. Сегодня наши дети ругаются, а завтра уже не разлей вода. — Мужчина бросил суровый взгляд на сына, подчёркивая значимость момента. — Денис, извинись за свои слова.

Глаза Дэна округлились от такого поворота событий — в них мелькнуло недоверие, будто он не верил, что отец действительно заставляет его это сделать. Он явно хотел что‑то несносное выдавить из себя в мою сторону: едкое замечание, колкую фразу или хотя бы презрительный смешок. Но, поймав тяжёлый взгляд отца, передумал. Губы его скривились, он сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки, и наконец процедил сквозь зубы, не поднимая глаз:

— Извини… те.

Элина тоже недовольно закатила глаза кверху, шумно вздохнула, всем видом показывая, как ей противно идти на попятную, и с явной неохотой, сквозь стиснутые зубы, произнесла:

— Она не била меня по лицу, я это придумала! Она меня просто взбесила!

В кабинете повисла вязкая, душная тишина. Все взгляды — торжествующий у Дениса;(он явно ждал моего гордого унижения как компенсации за свой позор), презрительный у Элины, выжидающий у Бориса и умоляющий у мамы — скрестились на мне.

Ректор Соловьев прочистил горло, его голос звучал почти елейно:

— Ну вот и славно. Маленький формальный акт взаимного примирения ради сохранения гармонии в нашем учебном заведении. Анастасия Сергеевна, мы ждем ваших слов. Всего пара предложений — и этот приказ об исключении отправится в шредер.

Верещагин-старший сложил руки на груди, его Patek Philippe тускло блеснули в свете ламп.

— Ну же, девочка. Мой сын извинился. Теперь твоя очередь показать, что ты способна к... цивилизованному диалогу.

Я посмотрела на Дениса. Он сидел в кресле, и в его глазах не было ни капли раскаяния — только расчет. Он не извинялся. Он просто выполнял команду отца, как дрессированный пес, чтобы спасти бизнес. Я посмотрела на Элину — та рассматривала свой маникюр с таким видом, будто всё происходящее ниже её достоинства.

«Если я сейчас извинюсь, — подумала я, и кулаки в карманах сжались так, что ногти вонзились в ладони, — я стану одной из них. Я признаю, что их деньги дают им право оскорблять мою мать, а моё извинение — это просто налог на право дышать с ними одним воздухом».

— Настён, — мама сделала шаг ко мне.

— Борис Игоревич помог... Не ломай всё сейчас, прошу тебя... скажи это вслух, громко, чтобы все услышали.

— Нет, — мой голос прозвучал тихо, но в этой тишине он был подобен треску ломающегося льда.

— Что ты сказала? — переспросил Верещагин-старший, прищурившись.

Я подняла голову и посмотрела прямо в глаза отцу Матвея, который стоял с непроницаемым лицом, а затем перевела взгляд на родителей этих «золотых» деток.

— Я сказала — нет. Я не буду извиняться. За что? За то, что у меня хватило смелости не дать вашему сыну вытереть об меня ноги? Или за то, что я не стала молчать, когда ваша дочь нагло врала, глядя всем в глаза?

— Настя, — Борис повернулся ко мне. В его глазах уже не было тепла — только холодный расчет игрока, который буквально только что выиграл партию. — Извинись за то, что перешла черту. Один шаг навстречу — и мы забываем об этом цирке.

— Знаете что? — выкрикнула я, и мой голос сорвался на хрип. — Можете засунуть свои извинения куда-нибудь поглубже, например в задний проходной корпус!

Я увидела, как округлились глаза ректора, как побледнела мама, а Борис Игоревич покраснел.

— Пошли вы все на три советских буквы! — бросила я, чувствуя, как слезы ярости, которые я так долго сдерживала, всё же обжигают глаза. — Все вы!

Я развернулась, толкнула тяжелую дверь так, что она с грохотом ударилась о стену, и выбежала в коридор. Ступени, лестничные пролеты, золоченые перила — всё слилось в одну смазанную линию. Я бежала мимо ошеломленных студентов, мимо охраны, мимо всей этой роскоши, которая вдруг стала мне противна до тошноты.