Глава 37

Он всё ещё смотрел. Не ухмылялся. Не язвил.

Просто смотрел.

А мне от этого было не по себе.

Потому что сейчас, в его взгляде, не было той насмешки, к которой я привыкла. Не было намёков, привычных пошлостей.

Было что-то другое.

Что-то, от чего внутри, словно щёлкнул невидимый механизм.

Я сглотнула, отвернулась, на автомате потянулась за тряпкой, будто нужно срочно вытереть руки, хотя они и так чистые. Просто надо было куда-то деть дрожь в пальцах и напряжение в груди. Притвориться, что всё под контролем. Что я всё ещё та же Василина, которая его не подпускает.

Но внутри уже всё кипело.

Следом — шаг за шагом — я выпрямилась, скомкала тряпку, кинула её на ближайшую полку, и, не оглядываясь, направилась к телеге, в которой оставалась раскиданная солома. Надо было закончить. Хоть что-то довести до конца, пока самой себе не призналась, как Никита на меня действует.

Поднялась в повозку, взялась за вилы. Черенок прохладно лег в ладони, деревянный, понятный.

А потом — скрип настила.

Я это поняла, едва он запрыгнул в повозку, едва тяжесть его тела ощутимо сместила вес прицепа.

Мажор был слишком близко.

Рефлекторно сжала пальцы на рукоятке, будто это могло создать между нами хоть какую-то границу.

Напрасно.

— Полегче, — Никита вскинул бровь, сделав шаг вперёд, но тут же замер, когда я выставила вилы перед собой. — Я всё-таки тебе тут помогаю.

— Вот и помогай, — буркнула я, с вызовом заглядывая в его глаза.

Чёрные. Темные, как ночь, и такие пристальные.

Я не сбавила напора. Протянула вторые вилы.

Бери. Или беги.

Он усмехнулся, покачал головой — будто знал, что сбегать не собирается.

— Да будет по-твоему, королева, — проговорил насмешливо и забрал инструмент из моих рук.

Мы принялись за работу, и какое-то время было даже спокойно.

Но я чувствовала его. Каждое движение. Каждый взгляд, который он бросал в мою сторону исподтишка, будто невзначай. Каждый вдох.

Я пыталась не замечать. Честное слово, пыталась.

Но стоило мне наклониться за последним охапком сена, как его голос раздался слишком близко, слишком хрипло, слишком… знал, куда бить.

— Ты думаешь, я не вижу, как тебе понравилось мной командовать?

Я резко обернулась, вцепившись в вилы, будто это не садовый инструмент, а щит от него. Но уже поздно — он видел, как я дёрнулась. И в его глазах вспыхнули те самые искры — дерзкие, самодовольные, до дрожи знакомые.

Блин.

— Возомнил о себе, — фыркнула я, нахмурившись, хотя сама же слышала, как голос дрогнул. — Много ты знаешь.

— Много, — протянул он мягко, и в его голосе появилось что-то новое. Густое, будто настой, тянущее в себя. — А ещё я знаю твою фамилию.

Я замерла.

Не от неожиданности. А от того, с какой интонацией он это произнёс. Как будто не просто знал, а уже приписал меня к себе. Как будто Василина Никитина — это диагноз. Или приговор.

Я даже не сразу поняла, что он шагнул ещё раз. Что теперь он рядом, почти вплотную. Надо мной. Навис, склонил голову набок с этой своей ленивой, до злости сексуальной полуулыбкой, от которой у меня ноги начали подкашиваться не из-за усталости.

Это была ловушка. Я знала. Я видела по его глазам — он не отступит.

Сжала черенок крепче. Не спасёт, но хоть что-то подержать. Хоть что-то контролировать.

Мажор медленно протянул руку, будто нарочно, будто смакуя каждую секунду, и заправил выбившуюся прядь волос мне за ухо. Его пальцы чуть коснулись щеки. Тепло. Жарко. Почти обжигающе.

Я сглотнула. Громко. Неловко.

— Что, Василина, слова закончились? — прошептал, наклонившись, и я почувствовала, как его дыхание — свежее, с привкусом мяты — обдало мою кожу.

Я попыталась поднять подбородок, но его близость мешала дышать.

— Ты всё равно не замолкаешь за двоих, — огрызнулась я, почти шепотом. И да, голос сел от волнения.

Он не ответил. Просто смотрел.

Его взгляд упал на мои губы — медленно, без стеснения. И я почувствовала это всем телом. Сердце забилось так, будто пыталось вырваться наружу. Грудь сжалась, дыхание перехватило, а внутри разлилось что-то странное — сладкое и ужасающе притягательное.

Он ничего не делал.

Но я уже почти сдалась.

Я должна была хоть как-то обозначить границу. Но…

Он и был этой границей.

Между «можно» и «уже слишком поздно».

— Если бы ты знала, о чём я на самом деле думаю… — пробормотал парень.

Его голос будто проник сквозь кожу, оставляя тёплый след. Он стоял так, что ещё чуть-чуть, и коснётся губами. Просто наклонится и…

Я знала. Он почти поцеловал меня. Почти.

Но я не дала.

Резко выдохнула, сбивая этот странный, пульсирующий между нами ток, и упёрлась ладонями в его грудь. Глупо, слабо, но хоть что-то.

— Иди… спать, — выдохнула я, дрожащим голосом.

Мажор вздохнул. Тихо, почти разочарованно, но сделал шаг назад.

Я уже хотела отвернуться, сбежать в привычную роль — колючую и недоступную. Но он снова заговорил.

— А я был так близко, Василина Никитина, — его слова будто разливались мёдом по ночному воздуху. Слишком интимно. Словно он гладил меня каждым звуком. — Моя…

И это «моя» — оно было не просто словом. А утверждением.

Как будто он уже принял: я — его.

Как будто имя Никита и моя фамилия соединились не случайно.

Как будто так должно было быть.

Я запнулась. Что-то клацнуло внутри — не мозг, нет, его я давно перестала слушать.

Сердце. Вот оно. Споткнулось.

И вместе с ним — я. Буквально.

Мои пальцы соскользнули с черенка вил, нога съехала по доске, и я глупо пошатнулась.

Но Мажор был тут. Рядом.

Руки обхватили меня за талию, уверенно, как будто не в первый раз. Как будто не собирался отпускать вовсе.

— Ох… — сорвалось у меня с губ прежде, чем успела понять, что вообще происходит.

И тут — гром. Громкий, резкий, как удар молота по груди.

Я вздрогнула. Может, от испуга. Может… от того, как его руки на мне.

А потом — темнота. Потух свет. Весь. Как будто кто-то щёлкнул выключателем в небе.

Я инстинктивно дёрнулась, почти панически.

Использовать момент. Выскользнуть. Сбежать.

Но он не отпустил. Наоборот. Его пальцы медленно скользнули по моему лицу, едва касаясь кожи.

Я чувствовала только их. И слышала своё дыхание. Рваное. Горячее.

— Никита… — позвала его по инерции, сама не зная, зачем.

Но закончить не успела. Его губы накрыли мои.

Не нежно. Не спешно. А как будто… по праву. Как будто я и правда — «моя».

Поцелуй был глубоким, тягучим, как мёд в горячем чае. Он не торопился. Он будто исследовал. Пробовал.

Запоминал.

Я должна была сопротивляться. Но не могла.

Как сопротивляться тому, кого хочешь всем телом?

Его ладонь скользнула к моим волосам, пальцы вплелись в пряди. Его тело прижалось.

Я перестала дышать.

И, может быть, если бы не он… Я бы испугалась этой своей слабости. Но Мажор целовал так, будто в этом поцелуе было всё: и наше вечное противостояние, и его упрямое «моя», и моё — наконец-то — твоя.

Я приподнялась на носочки. И всё забыла. Вдохнула его запах. Чуть дрожащими пальцами сжала ткань его футболки.

Никита подхватил и уложил меня в эту самую солому, которую мы вместе только что собирали.

Честное слово, если бы я могла думать, то точно бы оценила иронию. Но я не могла.

Потому что он снова целовал меня. И для этого свет, точно не нужен был. Потому что искры и без того летали в воздухе.

Солома пружинила под спиной, кололась сквозь ткань комбинезона, но я не замечала этого.

Как можно было концентрироваться на чём-то ещё, когда его губы, такие горячие, когда он не даёт опомниться, и с каждой секундой я всё больше теряю контроль?

Его рука потянула молнию на моём комбинезоне. Медленно. Выжидающе. Как будто проверял, остановлю ли.

Должна бы. Но не остановила.

Слушала, как глухо клацает металл, когда молния разошлась вниз. И мне стало необъяснимо жарко в тот момент, когда он наклонился, губами скользя от уголка рта к виску, от виска к шее, туда, где бешено колотился пульс.

И я ничего не могла с собой поделать — задыхалась. От требовательного поцелуя в ямочку на ключице. Вцепилась в широкие плечи.

— Никита… — голос чужой, срывался, и я не узнавала себя.

А он всё чувствует.

Чувствует, как я дрожу.

Чувствует, как я теряюсь.

Чувствует, как хочу.

И понимает.

Поднял голову, поймал мой взгляд.

И вот это страшно.

Потому что в темноте сарая всё видно.

Видно, как я дышу.

Видно, как он смотрит.

Видно, что между нами происходит что-то большее, чем просто желание.

— Беги, — вдруг хрипло проговорил, и я замерла.

— Что?

— Беги, Василина. Сейчас.

Я не двинулась.

Потому что знала — не убегу.