Глава 36

Рита

На следующий день я сознательно не иду на пары, просто не могу.

Мысль о том, что Антон где‑то здесь, за несколькими стенами, а я буду сидеть в аудитории и делать вид, что слушаю лекцию — невыносима. Мне нужно быть рядом, хотя бы знать, что он дышит, что он всё ещё здесь.

Прихожу в клинику рано утром и ухожу поздно вечером. Беру дополнительные смены, хватаюсь за любую работу. Мыть полы, носить ведра, выносить мусор, всё равно. Главное — не уходить отсюда.

Я почти не ем, почти не сплю.

Голова кружится, тело становится каким‑то ватным, будто я существую на автомате. Иногда ловлю себя на том, что просто стою посреди коридора и смотрю в одну точку, не понимая, сколько времени прошло.

Я замечаю на себе посторонние взгляды: косые, оценивающие, настороженные.

Коллеги перешептываются, пациенты смотрят с любопытством. Наверное, они считают меня не от мира сего. Я и правда выгляжу как тень: бледная, с тёмными кругами под глазами, с потухшим взглядом, да ещё и хромая.

Но мне всё равно, я живу от одного прохода мимо его палаты до другого.

В подсобке я сталкиваюсь с санитарками. Они сидят за столом, жадно уплетая пюре с котлетой. Запах еды бьёт в нос, но желудок даже не реагирует. Есть совершенно не хочется.

— Валентина Игоревна, — спрашиваю я как бы между делом, стараясь, чтобы голос звучал обыденно. — Не знаете, как там тот парень… Анохин который?

Женщина пожимает плечами, едва прожевав.

— Да вроде держится паренёк, — вздыхает. — Вот молодёжь чудит. Не ценят жизнь свою! С жиру бесятся, а потом во… Последствия. Дай бог, чтоб выжил.

Я киваю, хотя внутри всё сжимается.

Вторая санитарка, худощавая, лет сорока, смотрит на меня с хитрым прищуром.

— А ты чего так интересуешься, девочка? — протягивает она. — Понравился, чтоль?

— Да так… — мямлю я. — Просто интересно.

Щёки тут же вспыхивают.

— Да ладно, помечтать не вредно, — фыркает она. — В жизни такой всё равно даже внимания не обратит…

Я будто захлёбываюсь. Воздух застревает в груди, и на секунду кажется, что я сейчас расплачусь прямо здесь.

— Петровна, ты чего такая резкая? — одёргивает её Валентина Игоревна. — Взяла и обидела девчонку.

— А что? — пожимает плечами та. — Я правду в лицо говорю. Ну как хромая уборщица может привлечь парня из такой богатой семьи? Ну ты сама посуди, Валь.

Мне хочется исчезнуть.

— А кто тебе сказал, что он ей нравится? — не сдаётся Валентина Игоревна. — Девочка может просто из доброты интересуется.

— А то я не вижу, — усмехается Петровна. — Как она круглыми сутками возле его палаты трётся. Небось и устроилась сюда специально…

Я больше не могу это слушать. Резко разворачиваюсь и вылетаю из подсобки, даже не оглядываясь. В груди жжёт, дыхание сбивается.

Иду по коридору, тяжело дыша, стараясь не расплакаться.

Больно. Обидно. Унизительно.

Но ладно, я к этому привыкла, поэтому,

стиснув зубы, я продолжаю работать.

Моё место — здесь. Мыть полы, тереть до блеска, быть незаметной и вообще не привлекать к себе лишнего внимания. Когда ты незаметная для всех, тогда тебя не так больно ранят.

Ближе к ночи клиника пустеет. Коридоры становятся тихими, гулкими. Клянусь, я целый день ждала этого времени, как спасения.

Когда вокруг никого нет, я снова тайком пробираюсь в его палату. Антон все также лежит неподвижно. Бледный. С трубками. Такой чужой и такой родной одновременно.

— Держись, Антон… — шепчу я, подходя ближе. — Ты выкарабкаешься. Я знаю.

Я говорю с ним так, будто он может меня услышать. Будто мы снова просто сидим рядом, и между нами нет этих стен, приборов и тишины.

— Ты не имеешь права сдаваться, — продолжаю я. — Тебя ждут родители. Они очень переживают. Да и я…

Голос дрожит.

— Я тоже, — признаюсь едва слышно. — Знаешь… Я тебе не говорила, но… Я всё равно люблю тебя. Даже если всё это было с твоей стороны игрой. Пусть так. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Правда.

В этот момент я замечаю движение.

Сначала мне кажется, что это воображение. Но нет.

Пальцы Антона слегка шевелятся, веки дрожат.

Я подхожу ближе, сердце колотится так сильно, что закладывает уши, будто кровь гремит внутри черепа. Беру его за прохладную ладонь, ощущая, как его пальцы едва заметно дёргаются в ответ, и от этого простого движения по телу пробегает ток.

— Антон… — шепчу я, затаив дыхание, боясь спугнуть этот хрупкий момент.

Кажется, что весь мир замер. Коридоры, стены, приборы, всё исчезает. Даже собственное сердце будто перестаёт биться.

— Антон, ты слышишь меня?

Если он сейчас откроет глаза, увидит меня, скажет хоть что‑нибудь… Одно слово, один звук, клянусь, я буду самой счастливой на свете. Мне больше ничего не нужно. Совсем.

И это случается…

Тоха медленно открывает веки. Его взгляд мутный, тяжёлый, словно сквозь густой туман. Он несколько секунд просто смотрит на меня, не моргая, будто пытается понять, кто перед ним и почему этот человек держит его за руку. Я замираю, боясь даже вдохнуть.

Потом его губы едва заметно шевелятся.

— Пошла… вон отсюда.

Сердце срывается вниз, проваливается в бездонную пропасть. Меня качает в сторону, в груди будто что‑то ломается с сухим треском. На мгновение мне кажется, что я ослышалась, что это не может быть правдой.

Но он смотрит прямо на меня и повторяет громче, резче, почти крича, с раздражением и злостью:

— Ты чё, оглохла?! Я сказал: вон отсюда!