Глава 35

Рита

Устраиваюсь уборщицей в тот же день. Даже не успеваю толком подумать, как именно это происходит, будто всё делаю на автомате. Заполняю какие‑то бумаги, киваю, отвечаю невпопад, надеваю форму на размер больше. Бело‑серая, бесформенная, чужая, как и я сама сейчас.

О состоянии Тохи мне не говорят почти ничего.

«Тяжёлое, но стабильное» — фраза, от которой хочется кричать.

Стабильное — это как? Он дышит? Он в сознании? Он чувствует боль?

Никто не уточняет. Никому, кроме родителей, не положено знать больше. А я… А я ему никто. И была ли кем-то, непонятно. Скорее нет.

Я мою полы, протираю поручни, собираю мусор и всё время прислушиваюсь, держу ухо востро. Обращаю внимание на каждый шорох, на каждый шаг, на каждый голос врача, ведь в каждом звуке может прятаться ответ.

Нога ноет, каждый шаг даётся тяжело, и я прекрасно понимаю, как нелепо выгляжу — хромая уборщица с потухшим взглядом, которая слишком часто замирает возле палат и слишком долго смотрит в одну точку. Люди косятся: кто-то с раздражением, кто-то с жалостью.

А мне всё равно, пусть смотрят, лишь бы дали быть здесь, рядом. Так мне морально легче, что ли.

Около одной из палат я впервые вижу родителей Тохи, сразу понимаю, что это они.

Женщина сидит на стуле, ссутулившись, словно стала меньше ростом. Хрупкая, утончённая, в дорогом, но сейчас совершенно неуместном костюме. Глаза красные, опухшие, взгляд пустой, будто она уже выплакала всё, что могла, а боль никуда не делась. Она сжимает платок в пальцах и смотрит в одну точку: в дверь палаты. Рядом с ней мужчина.

Сдержанный, красивый, с правильными чертами лица. И только сейчас я понимаю, на кого Тоха так похож. Те же скулы, тот же разрез глаз, даже выражение лица — сдержанное, напряжённое, будто всё держится на одном усилии воли. Он почти не двигается, только иногда чуть крепче сжимает челюсть.

Они не замечают никого вокруг, ведь мир для них сузился до одной двери. Мне становится больно за них. Я представляю, через что они сейчас проходят, и сердце сжимается ещё сильнее.

Но я и сама не дышу нормально с тех пор, как узнала об аварии. Эта неопределённость, она убивает. Медленно, методично. Никогда ещё для меня ожидание не было таким мучительным.

Я отвожу взгляд, чтобы не выдать себя.

Я здесь никто. Просто уборщица…

Ночь приходит незаметно: коридоры пустеют, шаги становятся редкими, свет приглушённым. Заканчиваю смену, но не ухожу. Сижу в подсобке, делая вид, что что‑то убираю, а сама считаю минуты.

Родители Антона так и не уходят, засыпают прямо там — на неудобных стульях, уткнувшись друг в друга, и сердце сжимается от этого зрелища.

Я же жду, пока медсёстры разойдутся, пока всё стихнет. Когда попадается нужный момент, выхожу в коридор, стараясь идти тихо, насколько позволяет нога. Каждый шаг отдаётся внутри гулом, будто меня слышно на весь этаж.

Дверь палаты не заперта, замираю, прислушиваюсь. Тишина. Только ровный, механический писк аппаратов.

Недолго думая, проскальзываю внутрь.

Антон лежит на кровати, бледный и неподвижный.

Лицо осунулось, губы едва заметны, под глазами тени. Трубки, датчики, капельницы: всё это выглядит чужеродно и так страшно. Внутри у меня что‑то обрывается, будто кто‑то резко перетянул сердце кнутами.

Слёзы текут сами, и я даже не пытаюсь их сдержать. Подхожу ближе, боясь разбудить, хотя понимаю, что Тоха не спит. Каждое движение бьёт по нервам. Кажется, если сделаю шаг не так, то он исчезнет.

Беру его за руку, такая прохладная, сжимаю пальцы чуть сильнее, будто проверяя, настоящий ли он. Будто если отпущу, растворится.

— Не оставляй меня… — шепчу, едва слышно. — Ты должен бороться. Ты сильный… Ты всегда был сильным…

Голос дрожит. Я наклоняюсь ближе, словно он может услышать даже дыхание.

— Пожалуйста… — выдыхаю. — Услышь меня…

Слёзы падают на простыню, я поспешно вытираю их рукавом.

— Неужели это всё из‑за меня… — шепчу, и эта мысль буквально режет изнутри. — Если бы я не наговорила тебе тогда… Если бы не ушла…

Все могло быть по-другому. Боль прокатывается от макушки до кончиков пальцев, такая острая, что хочется свернуться в клубок прямо здесь.

— Я так виновата… — голос срывается. — Я соврала, слышишь? Всё было не так. Я просто злилась. Я наговорила глупостей… Я бы всё отдала, чтобы ты сейчас открыл глаза. Всё. Абсолютно всё…

Я смотрю на лицо парня и мне становится страшно. Очень страшно.

В новостях писали, что состояние Антона тяжёлое. И сейчас, глядя на него, я понимаю, что это не преувеличение.

Затем вспоминаю ещё одну деталь, от которой становится совсем плохо.

В разных статьях писали, что до аварии Антон был в баре. Наверное, там и пил алкоголь, подрался с одним из своих друзей, а потом что-то вынудило его сесть за руль в таком состоянии.

Почему?

Тоха заливал боль от нашего расставания? Или от своего проигрыша?

От чего он бежал в тот вечер?

Мысли путаются, накладываются одна на другую, и в итоге остаётся только одно чувство: вина. Глухая, разъедающая. Не могу ничего с собой поделать.

— Пожалуйста… — повторяю снова. — Вернись. Я здесь. Я никуда не уйду…

Сижу рядом ещё несколько минут, или вечность, не знаю. Время растянулось в тягучую резину.

Потом… Всё-таки осторожно отпускаю его руку, словно прощаясь, и так же тихо выхожу из палаты. Если меня увидят, будет очень плохо, поэтому лучше не задерживаться.

В коридоре всё так же тихо. Родители Тохи спят, даже не подозревая кто я такая и что я только что видела их сына.

Заворачиваю за угол, прислоняюсь к стене и закрываю глаза. Сердце колотится так, будто вот‑вот вырвется.

Он должен выжить. Только тогда мне станет легче.