Эпилог. Два года спустя

Эпилог. Два года спустя

Я сижу на кухне и смотрю, как он кормит нашего кота.

Серый полосатый хулиган по кличке Шприц трётся о ноги Виталия, а Виталий — серьёзный, властный Виталий — наклоняется и чешет его за ухом. И улыбается. Той самой редкой улыбкой, которую два года назад я видела, может быть, три раза за всё время. А теперь — каждое утро.

Кот — подарок от тёти Зины. «Чтоб не скучали», — сказала она и сунула в руки мяукающий свёрток. А потом подмигнула и добавила: «Я ж сразу поняла, что вы двое — друг для друга. Потому и ушла на пенсию спокойно. Знала, что ты, Лиза, его в узде держать будешь».

— Тётя Зина тогда, перед пенсией, застала меня в туалете, — вспоминаю я вслух. — Я плакала после первой нашей ночи. Думала, что сошла с ума. А она сказала: «Ты думаешь, я не видела? Будь осторожна, милая. И если решила быть с ним — будь сильной. Потому что таких мужчин просто так не удержишь».

Виталий поднимает бровь.

— Она тебе это сказала?

— Ага. И подарила Шприца. Сказала: «Нашла в процедурной, грелся на коробках из-под шприцев. Назови Шприцем». Кот и правда любит играть с пустыми шприцами без игл — вся больница знает.

Шприц оказался ещё тем характером: кусается, спит на моей подушке и обожает, когда Виталий говорит с ним низким голосом. Кот мурлычет.

За два года многое изменилось.

Я больше не младшая медсестра на испытательном сроке. Сдала экзамены, получила сертификат, теперь работаю медсестрой в том же отделении, но уже полноправно. Тётя Зина ушла на пенсию, и я заняла её пост. Теперь это я учу новеньких, как правильно заполнять карты и не бояться Громова.

Мама звонит каждое воскресенье. Первые полгода она всё спрашивала, не обижает ли он меня. «Только в постели, мам», — отвечала я. Она смеялась, качала головой и говорила: «Ну смотри, дочка. Но если что — твоя пышная попа всегда найдёт другого». Потом она приехала знакомиться. Виталий надел пиджак (впервые за пять лет, как он признался), накормил её своим фирменным борщом (я даже не знала, что он умеет варить борщ). Мама уехала довольная и сказала мне по секрету: «Страшноват, но рукастый. Хороший».

Виталий всё так же старший медбрат. Но теперь мы не прячемся. Алина Викторовна — та самая, с которой я ревновала — оказалась нормальной женщиной. Она сразу поняла, что между нами, и даже помогла нам. Когда мы подали рапорт о «прямом подчинении», она вызвала Виталия в кабинет и сказала: «Громов, вы идиот. Вы что, хотите, чтобы вас уволили? Переведите её в другую смену, и вопрос закроется». Он послушался.

Рапорт отклонили через три месяца — официально, потому что «прямое подчинение отсутствует». Неофициально — всем плевать.

Мы иногда пьём с ней кофе в ординаторской и сплетничаем про врачей. Она говорит: «Лиза, ты единственная, кто смог приручить этого мужчину». Я не говорю ей, что никакого «приручения» не было. Мы просто подошли друг другу. Его жёсткость — к моей мягкости. Его приказы — к моему желанию подчиняться.

На работе он такой же. Холодный. Требовательный. «Никонова, живо!» — и я бегу. Никто не знает, что ночью я зову его Виталиком и он варит мне какао, когда мне грустно.

А грустно мне бывает редко.

Потому что мы живём вместе. В этой самой квартире, где когда-то он приказал мне раздеться. Теперь здесь мои книги на полках, мои плюшевые подушки на диване и мои духи в ванной. Он ворчит, что я занимаю всё пространство. Я ворчу, что он не умеет вешать полотенце ровно.

Мы ссоримся. Иногда громко. Однажды я бросила в него тапкам. Он поймал тапок, посмотрел на меня и сказал: «Как ты смеешь бросать в меня вещи». Я разревелась, он обнял и сказал, что я дура. Мирились мы долго. В постели.

Наша близость всё такая же. Жёсткая. Властная. С приказами, с его любимой позой «на четвереньки», с моими криками в подушку. Но теперь между этим есть ещё что-то. Он может остановиться на середине, перевернуть меня на спину и просто смотреть. Долго. А потом сказать: «Я люблю тебя». И войти снова. Нежно. Так, что я плачу.

И теперь я знаю: если скажу «хватит» — он остановится. Я говорила это два раза за два года. Оба раза он останавливался сразу. Без вопросов. Без обид.

Он изменился. Не сильно. Но достаточно. Он научился говорить «прости». Научился обнимать меня без повода. Научился иногда — очень редко — уступать. Например, в прошлую субботу я хотела смотреть мелодраму, а он футбол. Мы смотрели мелодраму. Потому что, как он сказал, «футбол я и в баре посмотрю, а ты у меня одна».

Я люблю его. Всё так же, как в тот вечер, когда он сказал это впервые. Только сильнее.

Сейчас он ставит кружку с чаем передо мной. Садится напротив. Берёт мою руку.

— Лиза, — говорит он.

— Что?

— Я хочу спросить тебя кое о чём.

У меня ёкает сердце. Он серьёзен. В глазах — то самое выражение, которое было, когда он впервые сказал «раздевайся». Только сейчас — мягче. Тревожнее.

— Я не умею говорить красиво, — начинает он. — Ты знаешь. Я умею командовать. Приказывать. Брать. Но ты... ты научила меня другому. Терпению. Нежности. Тому, что можно быть слабым, когда рядом тот, кто не предаст.

Я молчу. Сердце колотится так, что, кажется, он слышит.

— Я люблю тебя, Лиза. Больше, чем свою работу. Больше, чем своё спокойствие. Больше, чем свой контроль. И я не хочу больше ни одной ночи спать без тебя.

Он встаёт. Опускается на одно колено. Достаёт из кармана маленькую бархатную коробочку.

— Выходи за меня, — говорит он. Не спрашивает. Не приказывает. Просит. Впервые в жизни — просит.

Я смотрю на кольцо. Маленький бриллиант в простой белой оправе. Не кричащий. Не огромный. Мой.

— Да, — шепчу я. А потом кричу: — Да!

Он надевает кольцо мне на палец. Оно идеально подходит.

— Ты моя, — говорит он.

Обнимает. Целует в макушку.

Кот Шприц запрыгивает на стол, нюхает мою кружку и чихает.

— Согласен, — говорю я за него.

Виталий смеётся. Я смеюсь. Солнце светит в окно, падает на серые стены, на нашу простую кухню, на кота, на его широкие плечи, на мои пышные бёдра.