Глава 9

Сидя за рулем бюджетного и неприхотливого Рено, я рулил к своему следующему убежищу, параллельно размышляя и планируя свои дальнейшие шаги. Выстраивая в голове наметки плана, я снова воскресил в памяти слова так и оставшегося для меня безымянным хирурга. Как же так, квалифицированный профессионал спутал вчерашнее повреждение с недельным? Или все-таки не спутал? О чем это мне говорит? Может ли быть такое, что выброс темной энергии от умерщвлённого мной не самым гуманным способом Вагона возымел на меня такой эффект? Или Сила всегда оказывает такое воздействие на мой организм, просто раньше не было особого повода, чтоб я заметил? Вроде заживало на мне все всегда быстро, как на собаке. Особенность организма или побочный эффект дара?

Что ж, возможно я обнаружил еще одно свойство моего темного таланта. Жаль, что я не вижу всей картины целиком и не могу понять, сколько еще тайн он скрывает, откуда проистекает и для чего же вообще нужен…

Но это все лирика, сейчас у меня есть более насущные проблемы, и именно их я сейчас и ехал решать. Моя текущая проблема номер уно — Штырь. Совершенно очевидно, что я не смогу постоянно жить, опасаясь удара в спину или даже пули в затылок. Уж на такое возможностей одного из лучших криминальных авторитетов хватит с лихвой. А значит, я должен нейтрализовать его первым. Нейтрализовать жестко и быстро, не надеясь на полицию, потому что пока маховик правосудия будет крутиться, меня уже прикопать успеют три раза. И нельзя упускать из виду тот факт, что доказательств против самого Штыря у меня нет вообще никаких.

Э-х-х… сейчас бы на ринге замахаться, для улучшения мыслительного процесса, как в прошлый раз…

Стоп! Прошлый раз… Боров! Вот она та ниточка, которая выведет меня к Штырёву! С него все началось, он и поможет все это закончить!

Заложив резкий разворот, который в исполнении моего временного старенького авто выглядел больше похожим на занос инвалидной коляски на льду, я поддал газу.

***

Алина как всегда сидела и скучала на своем рабочем месте. Посетители не очень-то рвались сегодня совершенствовать свои тела, так что даже такое сомнительное удовольствие как просмотр изображения с камер было ей недоступно. Что интересного в том, чтоб смотреть как три человека из угла в угол слоняются?

Так всегда происходило под осень, как утверждал управляющий. Поток клиентов сокращался очень заметно, вплоть до нуля в некоторые дни, когда толпы желающих похудеть или подкачаться к лету в очередной раз забрасывали свои попытки до следующей весны.

Ленивое течение мыслей прервали резко распахнувшиеся двери, и брюнетка впервые на своей памяти обрадовалась новому гостю клуба, хотя раньше, в основном, испытывала волнение, когда встречала посетителей. Освоилась видимо.

К стойке быстрым шагом подошел молодой человек в спортивной одежде, прячущий лицо под широким капюшоном. Он показался Алине неуловимо знакомым, но она никак не могла понять, чем именно. Почему-то радостно ёкнуло в животе, хотя мозг еще не прекратил напряженных попыток вспомнить…

— Привет, красавица, ты чего такая задумчивая?

— Серге-е-ей?! Ты ли это? Я тебя не узнала без костюма, — девушка не удержалась от широкой улыбки, — решил позаниматься?

— Нет, Алина, не решил. Я по делу. Может, оно даже покажется тебе слегка странным…

— Что-то случилось? — Девушка вмиг посерьезнела, улыбка ее потухла, а эмоции покрылись налетом тревоги. — По-моему, ты даже выглядишь неважно…

— Да у меня постоянно что-то случается, потом поговорим на эту тему, ладно? Ты мне лучше скажи, трубку почему не берешь?

— Как это почему? Я вообще-то на работе! Мне запрещено за стойкой на мобильник даже смотреть! Так что он у меня в раздевалке. А что ты хотел?

— Хотел с тобой поговорить, чтобы не светиться тут под камерами.

— Господи, Серёж, что у тебя опять стряслось?!

— Как давно приходил тот мерзкий тип, — я не очень красиво проигнорировал заданный вопрос, — который тут скандал устроил в день нашей первой встречи?

— Да недавно был… а что?

— Алина, мне нужно знать точнее! Когда. Он. Приходил?!

Немного опешившая от моего напора девушка, тем не менее, не стала обижаться, а напротив, уловив серьезность моих намерений, попыталась собраться с мыслями.

— Позавчера был. Точно. В среду. Я его только по нечетным дням встречаю.

— А время?

— Всегда по-разному. В среду с утра, а иногда под самый вечер притаскивается…

— Значит, сегодня он тоже будет?

— Да откуда я знаю, что ты меня так пытаешь про него?!

— Ладно, забыли. Спасибо за помощь.

Я развернулся и направился к выходу, пропуская мимо ушей попытки брюнетки меня окликнуть. Извини, красавица, но пока не до тебя. Меня ждет одно очень грязное дельце.

***

Борис сегодня приехал на тренировку поздно. На самом деле, он даже и ехать-то особо не хотел, Штырь так лютует после исчезновения Вагона и этого сраного Секирина, что просто невозможно терпеть… уже и в хвост, и в гриву заколебал, аж спасу нет. Все пацаны волком воют, ни днем, ни ночью никакого покоя, а босс все никак не успокаивается.

Что произошло в тот вечер на самом деле, когда они с Чижом повезли Штыря в больницу, так и остается большой загадкой. Но вот уже вторые сутки ни об одном, ни о втором нет ни слуху, ни духу. А Штырёва ничего не волнует, он наседает и требует найти, хоть из-под земли достать. А где ты этого фокусника искать будешь, в десятимиллионном-то муравейнике? Сплошная засада кругом…

Но, не смотря на все невзгоды, что обрушил на Борю главарь, Дерзюк не пропускал ни одной своей тренировки. Поражение от какого-то клоуна-петрушки из телевизора сильно ударило по его самолюбию, и теперь он занимался с такой отдачей и самозабвенностью, с какой никогда еще не готовился ни к одной «Бойне». Вот и сейчас, отработав на снарядах до болей в суставах, он вышел из спорт-клуба, небрежно швырнув шкуре, сидящей за стойкой, ключ от шкафчика.

Сняв свой автомобиль с сигнализации, Боря на секунду задумался над тем, а не заехать ли к знакомым путанам, немного поразвлечься, да сбросить накопившееся напряжение, но все же отмел эту мысль. Сил оставалось только на то, чтоб доехать до берлоги и завалиться спать, это единственная постельная утеха, которая ему была нужна сейчас. Завтрашний день обещал быть не легче сегодняшнего, а то еще и хуже.

Вдруг кто-то сзади окликнул Бориса, причем окликнул погремухой, которую тот терпеть не мог, и мало кому позволял себя ей называть.

— Эй, Боров, далеко собрался?

Резко оглянувшись, Дерзюк чуть не поперхнулся воздухом. Перед ним, как ни в чем не бывало, стоял… Секирин, сучара, собственной персоной. Живой, невредимый и какой-то… пугающий. Боря содрогнулся от воспоминаний того необъяснимого чувство страха, накатившего на него, когда смотрел в глаза Секирина на этой же самой парковке. Сейчас было даже страшнее, будто не на человека, а в темноту вырытой могилы… и приходит леденящее кровь осознание, что вырыта она именно для тебя.

— Что ты здесь делаешь? — Боров был настолько шокирован, если не сказать, испуган, что даже не помышлял о нападении. Все его естество буквально вопило: «БЕГИ!!! БЕГИ, ДУРАК!» Но Дерзюк изо всех своих сил пытался сдерживать этот трусливый порыв. Пока не услышал этот зловещий тон.

— Я ведь предупреждал тебя в нашу первую встречу, чтоб ты не дергался в мою сторону, разве нет?

— И что тебе теперь нужно?! — Здоровяк немного побледнел. Это было заметно даже в темноте осеннего вечера.

— Мне нужен ты.

Наплевав на все условности, на гордость, а заодно и на свое достоинство Борис сорвался с места со скоростью спринтера, на ходу пытаясь вытащить зацепившийся за складку кармана телефон.

***

Штырь сидел у себя в кабинете и пил дорогой коньяк, литр которого стоит дороже, чем квартира в ближнем Подмосковье, как простую водку. Он вливал его в себя целыми стаканами, не ощущая изысканного вкуса, богатого аромата и древесных ноток послевкусия, которые так ему всегда нравились. Что-то происходило нехорошее в его жизни, чего раньше никогда не было. Чутье авторитета трепыхалось раненной птахой, тревожа и будоража сознание.

Сперва его перепугал внезапный приступ, скрутивший сердце. Штырёв ведь уже давно не был мальчишкой, проблем со здоровьем накопилось предостаточно. Он уже было решил, что все… отбегался, но, слава богу, отпустило его так же быстро, как и припёрло. Однако в больницу он все равно поехал. И не в свою недоклинику, которую он держит для отмывки денег и кое-каких маленьких делишек с наркотическими веществами, а в самую лучшую платную, куда врачей привозят аж из самих Германии и Израиля.

К несказанному облегчению московского авторитета, врачи не обнаружили у него ничего такого, что могло в ближайшей перспективе угрожать жизни, а на все вопросы об этом приступе лишь пожимали плечами. Но не успела эта новость успокоить Штыря, как позвонил Чиж. И вместо приятных новостей о том, что паскудный Секирин уже зарыт в лесополосе, он огорошил Игната Альбертовича тем, что проклятый фокусник пропал вместе со своим надзирателем.

Штырёв после этого сообщения просто потерял душевное равновесие. При своих людях он старался не подавать виду и быть собой обычным — метал громы и молнии, раздавал приказным тоном ультимативные поручения, сулил ужасные кары на головы тех, кто облажается… но когда он оставался один, единственное, что ему хотелось делать, это просто молчать. Посидеть в тишине, понаблюдать за необычным танцем прекрасных экзотических рыбок в огромном аквариуме.

А сейчас овладевшее Штырем безразличие навалилось сильнее прежнего. Не покидало ощущение, что его жизнь летит под откос, и это совсем не добавляло авторитету оптимизма.

Но потом Штыря из этой несвойственной для главаря огромной группировки апатии выдернул телефонный звонок. Это звонил Хан, который в своей неизменной спокойной манере высказал ему свое недовольство.

— Ты никак, Игнат Альбертович, совсем постарел? Потерял хватку? Я думал, что достаточно ясно тебе дал понять на счет Секирина еще на собрании. Но что я узнаю сейчас? Ты его упустил. Я честно не ожидал от тебя такого…

— Все не так, как кажется… — Штырь пытался оправдаться, но сам не верил в то, что говорил. — Мой человек, пропавший вместе с Секириным, в телефонном разговоре сказал, что о нем можно больше не беспокоиться.

— Штырь, уж извини за прямоту, но меня такой ответ не устраивает. Ты видел тело медиума лично?

— Нет.

— Тогда, может быть, ты хотя бы видел своего человека?

— Нет…

— В таком случае, я не понимаю, зачем ты мне это вообще рассказываешь. Более того, я тебя сейчас, возможно, удивлю, но мои источники в органах сообщают о том, что Секирин очень даже жив. И сейчас скрывается ото всех.

— Я… я…

— Да-да, не утруждай себя, Игнат Альбертович. Мне и без этого совершенно очевидно, что тебе пора уже в почетную отставку. И я не могу тебе в этом отказывать…

— Ты забываешься, Хан! — Штырь зарычал в трубку, будто услышал самое страшное оскорбление, которое только можно придумать. — Я создал свое дело с нуля! Я подобрал с улицы и воспитал из своих пацанов настоящих волков, я их вооружил, сделав из кучки шпаны тех, с кем считается теперь вся Москва! Не тебе решать, когда мне уходить на покой, ты понял?! Это! Все! Мое!

— Очень эмоционально, Штырь, я проникся. Без шуток. — Голос Хана не изменился ни на йоту, он оставался все таким же мертвенно спокойным и невозмутимым. — Одна только неточность. С тобой и твоими джентльменами последнее время не то чтобы считаются, а как бы помягче сказать, больше потешаются. А я надеюсь, ты осознаешь, что твой позор пятнает не тебя одного, но и нашу скромную организацию?

Штырёв заскрипел зубами, но сходу не сумел придумать достойного ответа на такое издевательское, но все же справедливое замечание.

— Вижу, понимаешь, Штырь. Так что сроку тебе даю до воскресенья. Если за эти несколько дней не сумеешь прикончить нашего неуловимого медиума, то я подключу к этому делу всех остальных. И, можешь уже начинать на меня злиться, тайны из твоего фееричного провала я делать не буду. После такого ты потеряешь даже ту видимость уважения, что имеешь сейчас. И тогда мы снова вернемся к вопросу о твоей отставке, потому что я не позволю тебе больше осквернять своей недееспособностью мою организацию. Жду новостей, всего хорошего.

И Хан положил трубку. Он был настолько серьезен, что даже в кои-то веки снял свою извечную маску равного партнера, которую поддерживал всегда и везде. Он прямо назвал Десятку своей, давая понять, что все то множество слухов о нем и воровской организации Москвы вовсе не беспочвенные. В другое время Игнат Альбертович сильно заинтересовался бы таким откровением, но сейчас его мысли были заняты совсем другими вопросами.

И вот теперь Штырёв снова сидел, глядя в одну точку, и вливал в себя в непомерных количествах дорогущий алкоголь, пытаясь привести мысли хотя бы в подобие порядка. Кто бы мог подумать, что тупой поступок Борова может поставить под удар дело всей его жизни…

Тут снова зазвонил телефон, на экране которого высветилось имя Бориса. Вспомнишь говно, оно и всплыло, что называется.

Штырь ответил больше на автомате, чем от необходимости, но услышав о чем говорит его человек сразу принял стойку, как охотничья собака, учуявшая дичь.

— Шеф! — Взволнованный голос Дерзюка говорил сам за себя, у того явно что-то произошло. — Новости! Есть новости про Секирина!

— Давай, выкладывай, что там у тебя!

— Не по телефону, шеф. Куда мне подъехать?

— Черт бы тебя задрал! Ко мне езжай, я в офисе! У тебя десять минут!

— Понял! Сейчас буду!

Вызов прервался. Штырь с отвращением посмотрел на недопитый стакан в своей руке и со злостью запустил его в стену, где он разлетелся сотней осколков, оставив на дорогой деревянной панели глубокую вмятину.

Рано еще его списывать со счетов, Штырь еще повоюет. Сперва он разберется с этой занозой Секириным, а потом уже спросит с Хана за его сегодняшние слова. Как бы не был он силен и влиятелен, но подобного отношения Штырёв не собирается спускать никому. И кто знает, может быть после этого у Золотой Десятки появится новый глава?

Отбросил сладкие мысли о возмездии, Игнат Альбертович начал мерить свой огромный кабинет шагами. Если Борис сможет дать наводку на исчезнувшего Секирина, то Штырь простит ему абсолютно все прегрешения, в том числе и то, что вся эта каша с непонятным экстрасенсом по его вине и закрутилась.

Но почему-то чертов Боров не очень-то спешил. Уже прошли отмеренные ему десять минут, и Штырь уже было собирался звонить ему, когда запищал селектор на столе.

— Да?!

— Игнат Альбертович, — в динамике зазвучал голос его неизменной помощницы Жанны, которую он периодически валял в своем кабинете в разных позах, — тут Борис к вам пытается очень настойчиво попасть, но вы просили вас не бесп…

— ВПУСТИ ЕГО, ОВЦА! БЫСТРО!

— Конечно, Игнат Альбертович… — пискнула испуганно молодая секретарша и прервала связь.

Буквально через секунду в кабинет ввалился взбудораженный Боров. Он тяжело дышал, словно преодолел бегом половину Москвы.

— Секирин, шеф! Он живой!

— Мать твою, Борис! Скажи мне то, чего я еще не знаю!

— Я видел его!

— Что-о-о?!!

— Да, я видел его, он сам меня нашел!

— Для чего? Что он хотел от тебя.

— Он хотел, чтобы я передал сообщение.

— Ты че, сука, упоролся?! Ты почему не грохнул его?! Твою мать, какое, в задницу, сообщение?!

— Вот такое…

Борис выхватил из-за пазухи свой Макарыч и наставил ствол на своего босса.

— Боренька, ты что, совсем оху… — Штырь не успел договорить, потому что пистолет в руках Дерзюка дернулся, выплевывая искры и раскаленные пороховые газы. Пуля ударила прямо в грудь, отчего авторитет судорожно прижал к месту ранения руки и рухнул на пол, пятная только недавно вернувшийся из химчистки ковер.

— А-а-а-х-х-р-р… — Штырёв захрипел, выплевывая кровь из пробитого легкого и корячась на толстом ворсе, — что за… Б… Бор-ис…какого хрена ты твори… — но грохот выстрела снова прервал его на полуслове. На правом виске авторитета появилась аккуратная дырочка, а позади его головы расплескалось буро-красное месиво.

Прибежавшая на звуки выстрелов братва застала в кабинете совсем уж неприглядную картину. На полу, раскидав содержимое черепной коробки, в совершенно жалкой позе лежал их босс, а над ним возвышался Боров, один из его приближенных, почти что правая рука. Тот, с кем Штырь вышел из пекла девяностых, и кого всегда держал возле себя.

Заметив пистолет в его руке, бандиты мигом повытаскивали свое оружие и попрятались за углами.

— Боря, чё за херня?! Это ты босса кончил, муфлон?! Бросай ствол, а не то мы тебя тут положим!

— Ничего ты, шнырь, мне не сделаешь.

— С хера ли?!

— Не успеешь.

Дерзюк приставил Макарыч себе к подбородку и под десятком шокированных взглядов без лишних слов нажал спуск.

Вылетевший из него фонтан крови и мозгов достал аж до самого потолка, забрызгав изысканную лепнину густыми красными ошметками. Глухо звякнули осколки черепа, облепленные волосами по деревянной столешнице, грохнулась на пол здоровенная туша, и в кабинете авторитета наступила почти абсолютная тишина.

***

— Я сделал, как ты хотел. Теперь я могу уйти?

— Можешь. Покойся с миром.

Связь разорвалась, и я открыл глаза, сидя на кухне одной из своих конспираторских квартир. По мне тайфуном прошлись ощущения последних мгновений пародии на жизнь, которые испытал труп Борова, находясь под моим контролем. На автомате я потрогал свою голову, убедился, что в ней нет непредусмотренных природой отверстий, и только после этого позволил себе немного расслабиться.

Очень реалистично… хруст костей в черепе, пробиваемых пулей, теперь будет преследовать меня в кошмарах до конца моих дней.

Встав со стула, я вышел на балкон, чтобы вдохнуть немного прохладного ночного воздуха. На моем счету было уже три трупа, одного из которых я забил голыми руками. Бориса я убил своей Силой, повторив прием, которым пытался в подвале прикончить Штыря, остановив ему сердце. С моим разросшимся резервом это удалось как-то пугающе легко… а уже руками покойного Дерзюка отправил на радугу и самого Штыря.

Разыгранное при свидетелях самоубийство должно было отвести любые подозрения от меня, если какая-нибудь светлая голова попытается увязать смерть авторитета и мой с ним недавний конфликт. Что же я теперь ощущал, взвалив себе на душу груз убийств среднестатистического серийного убийцы? Сложно сказать. Пока моей жизни грозила опасность, я не позволял всевозможным рефлексиям по этому поводу одолевать мои мысли. Но теперь, когда дамоклов меч больше не нависает над моей головой, переживания навалились с новой силой.

Да, разумом я понимал, что вариантов у меня было не особо много, что я лишь защищал свою жизнь, но от этого осознания почему-то не становилось легче. Но я задавал себе вопрос: поступил бы я иначе, если б у меня была возможность повернуть время вспять? И не находил на него однозначного ответа. Упёртый садист Штырёв просто не оставил мне другого выбора.

Кто бы мог подумать, что безобидный спарринг в «Воине» закончится тем, на моей совести повиснут три мертвеца, двоих из которых я еще и осквернил после смерти, сделав своими марионетками…

Опираясь на перила балкона, я уже готовился к тому, что перебинтованные запястья вновь прострелит болью, однако так ее и не дождался. Ненадолго отвлекшись от самокопания, я начал разматывать наложенные только минувшим днем повязки. И когда на пол упал последний виток бинта, я с удивлением стал рассматривать побагровевшую вздутость грубого шрама, который еще сегодня был глубокой раной, рассекающей плоть до самой кости.

Пошевелив пальцами, я отметил, что их подвижность теперь тоже в полном порядке. По крайней мере, особой разницы я не заметил с тем, что было до моего пленения. Невероятно… значит, я правда могу восстанавливаться, убивая других? Боже… да что же это за дьявольщина во мне сидит?

Захотелось напиться до бессознательного состояния, но я все же не рискнул. Почему-то именно от алкоголя из меня Сила начинала утекать сильнее. А сейчас, когда мой резерв настолько вырос, я не мог себе позволить терять над этой энергией контроль. Теперь, когда я научился своим даром причинять смерть, я просто не имею права на подобную халатность.

Кстати, после убийства Борова я не почувствовал хоть сколь-нибудь значимого увеличения своего потенциала. Более того, тьма, которая излилась из тела Дерзюка, когда я дотянулся до его удаляющейся спины упругим жгутом концентрированной Силы, едва покрыла мои затраты на создание этой атаки. Определенно, мне было чем занять свои мысли, помимо угрызений совести…

***

Стук в дверь прервал размышления самого влиятельного, без каких либо преувеличений и условностей, в московской преступной среде авторитета.

— Да-да, заходи.

— Здравствуйте, Владимир Палыч, надеюсь, не сильно помешаю?

— Не беспокойся, Саша, если тебя сюда пустили, значит не помешаешь. С чем пожаловал?

— Кхм, вы позволите? — Мужчина с совершенно невыразительной внешностью немного помялся перед стулом, не решаясь опустить на него без разрешения, и сел на него только после разрешающего кивка. Он прекрасно знал, к кому пришел, и понимал, что здесь наглость и дерзость не прощаются. Особенно таким, как он. — Меня, как всегда, послало начальство. Возможно, вы еще не в курсе, но со Штырём приключилась… небольшая беда. Вот, посмотрите.

На стол лег небольшой конверт, в котором хозяин апартаментов обнаружил несколько фотографий.

— Хм… да уж, беда так беда. — Пробормотал Владимир Павлович, а для друзей просто Хан. — И я бы не сказал, что небольшая. Это было ночью?

— Как вы поняли?

— Еще вечером я с ним говорил по телефону. А если б его грохнули утром, до ваших шакальих носов не успел дойти запах падали.

— Э-э-эм… не смотря на обидную прямоту, вы правы, Владимир Павлович. Это произошло прошлой ночью.

— Это сделал он? — Хан повернул к посетителю лицевой стороной фотокарточку с изображением трупа Бори Дерзюка.

— И снова в яблочко. Поражаюсь вашей прозорливости…

— Жопу не лижи мне, Саш. Ты не у себя в ФСБ, тут можно без этого.

Гость в ответ только промолчав, не позволив себе спорить.

— Это все, что ты мне хотел сообщить?

— Не совсем… есть еще кое-что…

— Ну так не тяни, выкладывай. Ты же знаешь, какие у меня натянутые отношения с вашим ведомством, не рискуй находиться в моем обществе дольше, чем это необходимо.

— Да, конечно, — визитер явно взбледнул, но больше ничем не показал, что угрозу принял всерьез, — начальство хочет передать, что оно не очень довольно тем, как движется дело по устранению Секирина. А точнее, что оно не движется вообще никак. Он жив, о чем свидетельствуют информаторы в полиции, а главный исполнитель вчера был застрелен своим же человеком… и… это…

Говоривший начинал терять мысль под пронзительным взглядом сидящего перед ним человека, и, в конце-концов, окончательно замолк, боясь вымолвить еще хоть слово.

— Знаешь Саша, — голос Хана звучал как обычно, спокойно и почти дружелюбно, но от него все равно бросало в дрожь, — не был бы ты простым парламентером, я б не выпустил тебя отсюда. Целиком, по крайней мере.

Громко сглотнувший после этих слов посетитель заметно съежился на кресле.

— Ты своему дорогому начальству передай, что я за эту услугу от них пока еще не получил ничего. А они уже, как ты там сказал, не очень довольны? Да? Так вот, Саша, последнее, что меня волнует в этой жизни, это недовольство твоих хозяев. И заруби себе на носу, если ты еще раз ко мне придешь с чем-то подобным, то обратно уже не выйдешь. Ты все понял?

— Д-да, определенно…

— Тогда не смею больше задерживать. Фотографии оставь, мне нравится общая экспозиция, порассматриваю еще на досуге.

— Конечно. Всего доброго, Владимир Палыч…

— И тебе не хворать, Саша.

Когда перепуганный посетитель чуть ли не пулей выскочил за дверь, благодаря всех богов, что покидает этот кабинет на своих двоих, Хан взял позолоченную латунную трубку старомодного дискового телефона.

— Собирай всех, — коротко распорядился авторитет, — у меня федеральные шавки были, Штырь действительно отправился в лучший из миров. Пора делить его наследство…