Глава 40. И со мной так же

Закусываю губу.

Игла входит.

Медленно.

Невыносимо медленно.

Боль не режет, не жжет — она разрывает, будто под кожу засовывают раскаленную проволоку. Я хриплю, ногти впиваются в ткань кушетки…

Вальтер наклоняется ко мне и шепчет:

— Терпи. Следующий укол будет ещё глубже.

Игла вошла — но только на самый кончик. Кожа натянута, как пергамент, и я чувствую, как сталь продирает её слой за слоем. Не резко, не милосердно — а с почти сладострастной неспешностью.

Интерн продвигает шприц глубже.

Каждый миллиметр — это отдельное ощущение:

сначала — жгучее сопротивление, потом — острое жало, будто тело, вопреки воле, принимает его внутрь.

— Дыши, — снова говорит Вальтер, но его голос уже не приказ, а насмешка.

Я задыхаюсь.

Боль расползается по ягодице, как кипящий сироп — сначала точечно, там, где вошла игла, а потом волнами, горячими и густыми. Мышцы сводит, но пошевелиться нельзя — Вальтер касается плеча, держит крепко, а интерн наслаждается процессом.

Он проворачивает шприц, и сталь шевелится под кожей.

Я стону.

— Тише, — бормочет интерн, но я не могу не стонать… не могу.

Поршень начинает движение.

Лекарство вползает в ткани — вязкое, едкое, невыносимое. Оно раздувает их изнутри, и мне кажется, что вот-вот лопнет кожа.

— Последняя капля, — шепчет интерн и вдавливает поршень до упора.

Я вскрикиваю.

И тут — острая боль, ощущаю движение обратно.

Игла выходит так же медленно, как входила, и это новая боль — пустая, ноющая, будто после чего-то слишком глубокого.

Вальтер отпускает меня и смеется.

— А ты хорошо справилась, — говорит он, — подставляй вторую ягодицу.

А интерн уже набирает в шприц новую дозу.

Сейчас будет еще.

Ягодицы сжимаются от страха, но внутри начинает разгораться азарт. Кажется, я выдержала что-то… до того новое, до того… для меня необычайное, что я соглашаюсь на еще один раз как…

… как подтверждение, что я могу.

Интерн вновь подходит ко мне.

Его пальцы скользят по моей попе, оттягивая кожу, чтобы игла вошла глубже. Металл шприца снова блестит — холодный, безжалостный… и есть в этом что-то прекрасное, в этом его холодном пугающем блеске. Что-то опасное, что подчиняет, парализует волю…

Мурашки бегут по коже, как тело само предвкушает боль.

— Не двигайся, — шепчет интерн, и его голос хрипит от напряжения.

Игла касается.

Сначала — просто холодок острого кончика. Потом — напряжение, когда кожа прогибается под давлением.

И наконец прорыв.

Сталь входит медленно, с почти неприличной нежностью, растягивая момент, заставляя меня прочувствовать каждый миллиметр проникновения. Боль распускается под кожей — острая, яркая, живая.

Ловлю себя на том, что задерживаю дыхание, а сердце бьется так громко, что, кажется, его слышат все в комнате.

— Хорошо? — спрашивает Вальтер, и в его голосе звучит знание.

Я не отвечаю. Не могу.

Не понимаю…

Потому что боль меняется.

Она уже не просто жжет — она пульсирует, разливается теплом, смешивается с чем-то новым, неожиданным…

С наслаждением.

Интерн нажимает на поршень, и лекарство вливается тягуче, неумолимо. Я чувствую, как оно разгоняется по мышце, как тело отзывается — сначала сопротивлением, а потом…

Сдаётся.

Мышцы бедра дрожат, живот сводит сладкой судорогой, а между ног вспыхивает тепло, густеющее с каждой секундой.

— Ты краснеешь, — замечает Вальтер, и его пальцы впиваются в мою шею, фиксируя, контролируя.

Я стону.

Не от боли, а от осознания.

От того, что нравится...

Нравится, как они распоряжаются моим телом.

Нравится, как боль перетекает в блаженство.

Нравится подчиняться.

Интерн вынимает иглу.

— Следующий раз, — говорит Вальтер, проводя пальцем по моей горячей коже, — будет ещё медленнее.

И я содрогаюсь от желания.

Мне правда хочется продолжить, но… это желание может вмиг растаять, как это было сегодня утром, когда, как говорит Вальтер, я устроила бунт.

***

Мой врач берет меня под руку и выводит в коридор, ведет в следующий кабинет. Я уже плохо соображаю куда мы идем… он просто открывает дверь, я захожу.

И вздрагиваю.

В кожаном черном кресле полулежит парень. К нам спиной — спинка кресла высокая, но я приподнимаюсь на цыпочки и вижу, что он — в одной только майке.

А дальше… Голый.

Без трусов.

Со спины вижу его темные короткие волосы, красивый затылок, крепкий мужской торс…

Доктор Вальтер так же как и я видит его со спины, но это не мешает ему начать разговаривать с парнем:

— Ну что, Кир, как дела?

У меня словно резануло в памяти. Кир! Тот кто заглядывал и просил посмотреть на меня, голую. Который просил зайти в кабинет, где я… где меня…

Разве что здесь два Кира, чтобы обознаться, но вряд ли.

Парень даже не поворачивает голову, расслабленно дышит. Мы подходим ближе, и я вижу, что его рот полуоткрыт, глаза слегка прикрыты — он получает удовольствие.

Я опускаю глаза и вижу… его стоячий член.