Глава 8. Пугаюсь

Дрожь бежит по спине – мелкая, прерывистая, будто под кожей запутались провода с током. Ладони мгновенно становятся мокрыми, пальцы непослушно скользят по холодной кушетке, когда я пытаюсь ухватиться.

Во рту пересыхает. Я пытаюсь сглотнуть, но горло будто перехвачено тугой петлей. Сердце колотится где-то в висках, в ушах – глухой, неровный стук, как будто оно вот-вот вырвется наружу.

Хруст перчаток. Шаги за спиной.

Я зажмуриваюсь так сильно, что перед глазами вспыхивают белые пятна.

Голос врача гремит слишком громко, слишком близко:

— Не тяни время и свое, и мое. Давай, вставай на четвереньки, колени пошире.

Он приближается медленно, словно давая мне время рассмотреть. В его руке лоток с инструментами — лоток пластиковый, инструменты железные. И лучше бы не смотреть, но взгляд сам упирается.

Железо. Холодное, отполированное до тусклого блеска. Я не хочу смотреть, но глаза предательски цепляются за содержимое, будто сами ищут, от чего потом содрогнуться.

Лоток ставится на столик — аккурат напротив моего лица. Словно нарочно. Словно он хочет, чтобы я увидела.

И я вижу.

Длинная палочка. Тонкая, почти изящная, как та, что лежит в моей косметичке, ватная. Но эта — другая. Она длиннее, прочнее, с едва заметными насечками у основания.

Рядом — стеклянная. Узкая, с обманчиво хрупким переливом. Но дальше...

Толстая, с мой палец. Гладкая, прозрачная, будто бы пластиковая — но я знаю, это не пластик. Это что-то тверже, что-то, что не согнется, не сломается. Что-то, что войдет, даже если я сожмусь, заплачу, закричу.

— Приготовься, — говорит он, и в его голосе нет ни злости, ни насмешки.

Только уверенность.

Только ожидание.

А я уже не могу отвести взгляд от лотка. Потому что теперь я знаю, чем он меня будет...

И куда.

***

На трясущихся ногах встаю, опускаю глаза в пол — как будто так меня меньше видно и если я не смотрю на него, может… и он не посмотрит на меня?

Бред.

Сумасшедший бред. В голове все запутывается в единый комок — как волосы, когда с утра нераспутанные, когда противный ком в волосах надо убрать и проще вырвать, чем делать как надо.

Может, убежать? — мелькает мысль в голове и на миг она кажется единственно верной. Но тут же вспоминаю лицо декана, его кабинет, справку на руках…

Нет, я должна.

***

— Ирина Петровна, помогите девочке…

Не надо не надо не надо.

Вылезаю из оцепенения, кое-как встаю, поворачиваюсь к нему спиной и ощущаю, как он на меня смотрит.

Как он рассматривает детально, как смотрит на попу, его взгляд скользит между ягодицами.

— Вот так, — медсестра ставит мои ноги на кушетку, нажимает с силой на шею, заставляя голову опуститься ниже. Грубо расставляет колени в стороны, все делает прямо перед доктором.

Он стоит.

Кожей чувствую — он не сводя глаз смотрит как меня ставят в коленно-локтевую.

Прямо перед ним. Перед его лицом. Как слугу, как рабу в каком-нибудь древнем Риме или когда-то известны пытки и порки? В средние века.

Но нет. Такого быть не может. Это врач.

Это просто страх. Страх пугает, заставляет думать неправильно. Сейчас он возьмет анализ и отпустит.

Отпустит, — пытаюсь себе врать.

— Голову опускай прямо вниз, лбом утыкайся в кушетку. Вот так. Тебе так самой будет проще.

— Да, правильно, — говорит Ирина Петровна. — Как станет больно — сильнее головой упирайся, но попу не напрягай. Я так лучше и глубже возьму.

— Я и говорю ей, — медсестра проверяет меня и встает сбоку, — ну вот, вроде готова.

Врач натягивает перчатки.

Резкий звук латекса.

Шкккрт.

Звук, от которого сводит зубы. Его пальцы впиваются в мясо перчаток — раз, два, плотно.

Теперь его руки блестят. Скользкие. Холодные.

Готовые лезть внутрь.

Я сжимаюсь.

— Готова? — голос врача раздается в тишине.

Не понимаю кому он. Молчу. Но он повторяет еще, на этот раз уже обращаясь ко мне по имени:

— Ну что, готова, Анечка?

Он молча поправляет перчатки. Резинка щелкает по запястью.

Еще сильней сжимаюсь от страха, от непонимания. Зачем он меня спрашивает. Судорожно сглатываю, быстро отвечаю — пересохшие губы, сухое горло, говорить получается шепотом, и то он срывается:

— Да…